Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...Мак Эндрю, мог подумать, что мы узнали какой-то секрет
любви и теперь можем жить так дружно и
любовно все вместе. Даже мой темперамент не докучал мне в то лето. Теплота
улыбок, обращенных ко мне, мягкие тона в
голосе Джона Мак Эндрю, когда он говорил со мной, то целомудренное волнение,
которое мы испытывали, гуляя с ним в
сумерках по саду, - всего этого было достаточно для меня тем чудесным поздним
летом. Я не была влюблена, совсем нет.
Но все в докторе: и то, что он заставлял меня смеяться, и его взгляд, когда мы
встречались глазами, и то, как сидел верховой
костюм на его плечах, и его улыбка при прощании, и прикосновение его губ к моей
руке, - все эти крохотные тривиальные
мелочи заставляли меня радостно улыбаться, встречая его. Тем не менее, мне
казалось, что это ухаживание было слишком
очаровательным, чтобы продолжаться слишком долго.
Конечно, это могло скоро окончиться. Если бы доктор продолжал идти выбранным
им путем и сделал серьезное
предложение, то он встретил бы такой же серьезный отказ, и все это невинное,
замечательное время разом бы кончилось. Но,
пока что, оно продолжалось. И каждое утро я просыпалась с улыбкой на губах и
лежа перебирала в памяти все его слова и
жесты. И начинался мой день с легкого возгласа удовольствия, потому что меня
ждали то обещанная им книга, то прогулка
на его бесценном Си Ферне, то букет цветов.
За мной прежде никогда не ухаживал мужчина моего круга, и теперь я была
новичком в подобного рода делах. Меня
радовало и удивляло касание его пальцев, когда я передавала ему чашку чая, и
момент, когда наши глаза встречались в
переполненной людьми комнате. Мне нравилось знать, что в ту же секунду, когда я
вхожу, например, в Зал ассамблей в
Чичестере, он уже видит меня и прокладывает ко мне путь. Танцуя с кем-нибудь
другим, я улыбалась при мысли, что, где бы
я ни находилась, доктор неизменно осведомлен о моем присутствии. Когда же
подавали чай, он непременно оказывался
рядом с моим стулом с тарелочкой моих любимых пирожных, и глаза всего зала
бывали устремлены на нас.
Я была так поглощена этим, едва продвигавшимся ухаживанием, что совершенно
забыла о бдительности в отношении
Селии и Гарри и о своей к нему страсти. В моем главенстве над землей - ныне
всеми признанном - я не нуждалась больше
в обладании самим хозяином Вайдекра. Гарри мог оставаться моим деловым
партнером, моим помощником. Если я была в
безопасности на этой земле, мне не нужен был ее хозяин, как любовник.
И вот, именно Селия, которая так много сделала, чтобы создать этот оазис
спокойствия, именно она и разрушила его. Из
всех людей, которые пострадали от этого, именно она пострадала больше всех. Так
как это была именно Селия, то надо
понимать, что ошибка произошла из-за любви.
Леди Хаверинг была удивлена, выпытав у Селии, что они с мужем занимают разные
спальни. Моя мама постоянно
напоминала о необходимости упрочить сыном триумф первого чада. Кристально
честная совесть Селии напоминала ей во
время ее ночных молитв, что она не выполнила свой долг перед Гарри. Но, что было
самым главным для Селии, Гарри и,
конечно, для меня, так это то, что она научилась любить его.
Гарри, которого она видела каждый день от завтрака до обеда, оказался вовсе
не тираном и не монстром. Она слышала,
как мама делает ему выговор за опоздание к завтраку, а его сестра поддразнивает
его за неумение хозяйствовать; она видела,
что все упреки и поддразнивания он воспринимает с непоколебимым спокойствием
доброй и ласковой натуры. Устройство
их семейной жизни он принял с безответной покорностью. Он никогда не отпирал
дверь Селии, соединяющую их спальни,
хотя, как она знала, у него был свой ключ. Он всегда входил в ее комнату из
коридора, и только предварительно постучав.
Приветствуя ее по утрам, он целовал ее руку с неизменным уважением, а прощаясь с
ней после ужина, с нежностью целовал
ее в лоб. Мы были дома уже три месяца, и он ни разу не сказал ни одного резкого
слова в ее присутствии и ни разу не
выказал вспышки гнева. В растущем изумлении, Селия, к своему счастью,
обнаружила, что она замужем за самым лучшим
человеком на свете. Конечно, она полюбила его.
Обо всем этом я могла догадаться, видя, как Гарри с улыбкой нежности
наблюдает за Селией, прогуливающейся с
малышкой. Все это я могла услышать в ее голосе, вздрагивающем, когда она
говорила с Гарри. Но я ничего не видела и не
слышала до того позднего сентябрьского дня, когда Селия встретилась мне в
розовом саду. Она стояла с парой элегантных
серебряных, но совершенно бесполезных ножниц и корзиной роз в руках. Я
возвращалась с выгона, где мне нужно было
проведать одного из жеребцов, повредившего сухожилие. Я спешила домой за
пластырем для поранившегося животного, и в
эту минуту Селия задержала меня, предложив мне для бутоньерки одну из поздних
белых роз. Я остановилась понюхать это
сокровище, с улыбкой поблагодарив ее за подарок.
- Ты не чувствуешь, что они пахнут маслом? - мечтательно спросила я, опустив
нос в корзину с цветами. - Маслом, и
сливками, и как будто еще и лимоном.
- Ты говоришь так, будто это пудинг, - улыбаясь, сказала Селия.
- А ведь правда, - продолжала я. - Почему бы не заказать пудинг из роз. Как
было бы славно есть розы. Судя по
запаху, они должны быть мягкими и сладкими.
Селия, позабавленная моими гастрономическими фантазиями, добавила еще один
бутон к моему букетику.
- Как нога Саладина? - спросила она, заметив недоуздок в моих грязных руках.
- Я иду домой за пластырем, - ответила я.
Тут какое-то движение в первом этаже усадьбы привлекло мое внимание. Кто-то
шел по коридору с громадным тюком
белья и одежды, за ним следовал еще кто-то, затем еще. Я не могла понять причин
этой странной процессии.
Мне даже не пришло в голову, будто Селия может быть в курсе того, что
происходит в доме, когда я этого не знаю.
Поэтому, извинившись, я оставила ее и быстрыми шагами пошла к дому. Везде царила
ужасная суета, гардероб
перегораживал дверь спальни Селии, а большая куча белья Гарри была свалена на
маминой кровати.
- Что тут происходит? - спросила я горничную. Она была едва видна из-под
вороха юбок Селии и, делая реверанс,
напомнила мне корзину с бельем.
- Мы переносим вещи леди Лейси, мисс Беатрис, - ответила она. - Они с
мистером Гарри переезжают в комнату
вашей матери.
- Что? - непонимающе переспросила я. Корзина опять присела в реверансе и
повторила сказанное. Но мои уши
отказывались слышать, а мозг - понимать услышанное. То, что Селия и Гарри
переезжают в мамину спальню, могло
означать только одно - Селия поборола свой страх перед Гарри, - но поверить в
это было невозможно.
Я повернулась на каблуках и бегом бросилась в сад. Селия все еще стояла там,
нюхая розы, как невинный купидон в
эдемском саду.
- Слуги переносят ваши с Гарри вещи в хозяйскую спальню, - резко сказала я,
ожидая, что она вздрогнет от ужаса. Но
когда она повернулась ко мне, ее лицо под широкими полями соломенной шляпки
сохраняло прежнее спокойствие.
- Да, - спокойно призналась она. - Я велела сделать это сегодня, пока никого
нет дома. Я подумала, что это доставит
меньше беспокойства.
- Ты велела сделать это! - недоверчиво воскликнула я, но вмиг прикусила
язычок.
- О, да, - ответила Селия и тут же вскинула на меня глаза. - Я подумала, что
это будет хорошо, - тревожно сказала
она. - Твоя мама не возражала, и мне не пришло в голову обсудить это с тобой. Ты
не обижаешься, Беатрис? Я совсем не
хотела тебя обидеть.
Слова жалобы замерли у меня на устах, едва ли я могла обижаться, что она спит
со своим мужем в одной постели. Но ведь
это та фамильная хозяйская кровать, в которой веками спали сквайры со своими
женами. Ведь именно в этой постели Селия
впервые станет настоящей хозяйкой своего положения. Вот что обижало меня. Именно
сейчас, в этой постели и в объятиях
Гарри, она станет ему настоящей женой и отрадой его ночей. И тогда мое
присутствие здесь окончательно будет ненужным.
- Что произошло, Селия? - горячо спросила я. - Ты не должна делать этого, ты
же знаешь. Как бы леди Хаверинг и
наша мама ни тревожились о втором внуке, для тебя нет необходимости поступать
так. Впереди у тебя годы, и ты не должна
этим летом заставлять себя идти на это. Ты - хозяйка в своем доме. Не надо
делать ничего, что тебе не нравится, против
чего ты возражаешь.
Лицо Селии вдруг стало розовым, как розы в ее руке. Но она, определенно,
улыбалась, хоть глаза ее были опущены.
- Но я не возражаю против этого, Беатрис, - она почти прошептала эти слова. -
Я очень счастлива сказать, что теперь
я не возражаю. - Ее щеки еще больше порозовели. - Я совсем не возражаю.
Из самых лживых глубин моей души я выдавила улыбку и надела ее на свое
деревянное лицо. Селия с легким смешком
радости отвернулась от меня и пошла прочь из сада. У ворот она помедлила и
послала мне короткий, любящий взгляд.
- Я знала, что ты будешь рада за меня, - сказала она так тихо, что я едва
расслышала ее слова. - Думаю, что я могу
сделать твоего брата очень счастливым, Беатрис, моя дорогая. А в этом и мое
истинное счастье.
Сказав это, она ушла: легко ступающая, желанная, любимая и теперь любящая
сама. А я, я погибла.
Верность не относилась к числу достоинств Гарри. В постели с Селией, нежной и
благоухающей как персик, он забудет те
чувственные радости, которые мы с ним разделяли. Она станет центром его мира и,
когда мама предложит выдать меня
замуж, Гарри с энтузиазмом поддержит эту идею, считая каждый брак таким же
счастливым, как его собственный. Я потеряю
свою власть над Гарри, потому что единственным его желанием станет его
собственная жена. Сейчас я уже утратила свою
власть над Селией, поскольку ее фригидность прошла. Если она может радоваться
мысли о Гарри, лежащем с ней в одной
постели, значит она уже не дитя. Она стала настоящей женщиной и познала радости
этого положения. А в Гарри она обретет
любящего учителя.
Я продолжала стоять одна в саду, вертя в руках недоуздок. Нужно задержать
Гарри на пути соскальзывания в этот
домашний рай. Селия способна дать ему любовь, она переполнена любовью и готова
излить ее на него. О, она, оказывается,
гораздо более любящая натура, чем я в мои лучшие дни. Селия способна подарить
ему высочайшее наслаждение - ночи
обладания ее хрупким очаровательным телом, ночи в ее сладких поцелуях - о, это
гораздо больше, чем обычно имеют
мужья.
Но было кое-что, чего она не могла сделать, но что могла сделать я. Есть
область чувств, неподвластная Селии, какого бы
любящего мужа и пылкого любовника она ни имела. Я держала Гарри во власти два
года и знала его лучше, чем кто-либо. В
моих руках была та волшебная палочка, которая могла заставить его плясать под
мою мелодию. Я стояла подобно статуе
Дианы Охотницы: высокая, гордая, гневная, а темные сентябрьские тени уже
тянулись через сад, и солнце, низко склонясь к
крыше Вайдекр Холла, уже окрасило камень его стен в розовый цвет. Наконец, уняв
дрожь своих рук, я подняла голову и
улыбнулась пылающему, заходящему солнцу. И тихо сказала себе только одно слово:
"Да".
ГЛАВА 11
Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это
был длинный, низкий чердак, который
тянулся во всю длину крыла и окнами выходил на север, где лежали общественные
земли, и на юг, в наш сад. Когда я
маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и
прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня
никто не услышит. В его середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами
так сильно снижался, что уже к
одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь пригнувшись. Раньше это помещение
было забито старой мебелью,
выброшенной из остальных комнат, но после того, как я велела ее заново
отполировать и поставить в моих комнатах, оно
опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять седельный станок
папы, оборудование к нему и козлы.
Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания. Я
освободила станок от седел и поставила
козлы в центре чердака. Папины пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей
я сложила в большой сундук, но
оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.
Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в
стене на высоте плеч взрослого мужчины и
два других - у самого пола.
- Надеюсь, что я все сделал правильно, - пробормотал плотник, закончив
работу, - только не могу понять, для чего
они.
- Все отлично, - ответила я, разглядывая крюки. Я заплатила ему за работу и
еще столько же за молчание. Это было
хорошей сделкой. Плотник знал, что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом
и больше он никогда не найдет работы в
Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные кожаные ремни. Теперь все
было готово. Вблизи камина стоял
шезлонг, уже давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и
бросила на пол овечьи шкуры.
Я была готова, но не могла заставить себя начать.
Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о
Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в
каком-то событии, которое подтолкнуло бы меня к действиям. Даже когда Селия
спускалась к завтраку слишком поздно, с
голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не
предпринимала. Я не была готова. Но однажды
вечером Гарри спросил меня:
- Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты посидишь со
мной, пока я буду пить портвейн?
- С удовольствием, - ответила я, подождала, пока Селия и мама уйдут из
комнаты, и села в дальнем конце стола.
Дворецкий налил мне рюмку ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри.
После этого он оставил нас.
В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер,
когда мы в молчании сидели в притихшем
доме, а языки пламени играли на стенках камина, а потом мы слились друг с другом
на твердом деревянном полу этой самой
комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые глаза, я поняла,
что он не помнит ровным счетом
ничего. Теперь другое тело и другие поцелуи согревали его. Наша страстная,
запретная любовь принадлежала прошлому.
- Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень счастливым, -
сказал Гарри. - Я не думаю, что это
будет сюрпризом для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.
Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.
- Доктор Мак Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня твоей
руки, - торжественно сообщил Гарри.
Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.
- И что ты ответил? - выстрелила я в него вопросом.
Он замер в удивлении.
- Естественно, я сказал "Да", Беатрис. Я думал... мы все думали... я был
уверен, что...
Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.
- Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? - спросила я ледяным голосом, в
то время как мои глаза метали зеленое
пламя.
- Беатрис, - мягко произнес Гарри, - все видят, что ты любишь его. Конечно,
его профессия несколько необычна, но
он из прекрасной семьи и... баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен
поговорить с тобой. А что другое я должен
был сказать?
- А у него есть где жить? - выкрикнула я, и мой голос сорвался в рыдание. -
Где я буду жить, осмелюсь я спросить? -
Мой ослепленный гневом разум ухватился за это препятствие.
Гарри успокаивающе улыбнулся.
- Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак Эндрю.
Он планирует возвратиться домой, в
Эдинбург и может купить там для тебя даже Холируд Пэлис, если на то будет твое
желание. Он вполне может себе это
позволить.
- Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? - неистово
выкрикнула я. - А как же Вайдекр?
Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить
меня.
- Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка здесь и
даже больше того, но это не должно
останавливать тебя. Если твоя жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то
Вайдекр - последнее, что должно помешать
тебе.
Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна
мысль о том, что моя жизнь зовет меня
в какой-то городской дом в Эдинбурге, а моя любовь к светловолосому незнакомцу
может заставить меня покинуть Вайдекр,
выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно непереносимой.
- Кто знает об этом предложении? Мама? - бешено спросила я.
- Никто, кроме меня, - торопливо уверил меня Гарри. - Я хотел прежде всего
поговорить с тобой, Беатрис. Но,
возможно, я упомянул об этом в разговоре с Селией.
Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно мягкий голос,
принадлежавший облеченному властью
мужчине, который на протяжении долгих веков привык обладать и распоряжаться
женщинами и их судьбами, смел
последние остатки моей сдержанности.
- Пойдем со мной, - приказала я и схватила со стола подсвечник. Гарри издал
изумленное восклицание, оглянулся
вокруг, ища спасения, и, ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели
открытую дверь гостиной и слышали
тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный покров. Но я, не обращая
на них никакого внимания,
повернула к главной лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный.
Мы прошли первый поворот, затем
второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи едва мерцал в полной
темноте.
- Подожди здесь, - приказала я и открыла дверь своим ключом. В комнате я
быстро выскользнула из моего вечернего
платья и надела ту самую зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения
Гарри из школы, когда он увидел меня
обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц облегающего жакета я не
стала застегивать. Под ним ничего не
бьшо. В руке я держала старый отцовский кнут - длинный тонкий кожаный ремешок,
прикрепленный к черной эбонитовой
рукоятке, украшенной серебряным наконечником.
- Входи, - сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.
Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную в
мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз,
увидев мою обнаженную грудь, козлы в середине комнаты, крючья на стене, широкий
комфортный диван и небрежно
разбросанные овечьи шкуры.
- Подойди сюда, - мой голос был острым, как нож. В трансе Гарри послушно
шагнул к крючьям и даже расставил ноги,
чтобы я могла потуже привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он
раскинул руки, и я привязала их у запястий
очень туго и болезненно.
Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до
пояса. Он вздрогнул и оказался передо
мной обнаженный. Я вытянула вперед руку и закатила ему две хорошие оплеухи по
левой, а затем по правой щеке. Затем, как
дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его кожу от шеи до
пояса. Он дернулся в своих ремнях и
застонал. Похоже, что ему действительно было больно. Меня наполнило чувство
глубокого удовлетворения.
Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные
вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями
повисли с пояса. Лезвие задело кожу на его бедре, и я, увидев выступающую каплю
крови, нагнулась и высосала ее, как
вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия, гордости и
власти, клянусь, я бы сделала это. Он
застонал и выпрямился, натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила
назад и коротким щелчком заставила
длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я опять взмахнула им.
- Пойми меня хорошенько, Гарри, - сказала я, и мой голос зазвенел от
ненависти. - Я никогда, во всю мою жизнь, не
оставлю Вайдекр. И я никогда, во всю жизнь, не оставлю тебя. Мы навсегда вместе.
Я буду с тобой до тех пор, пока будет с
тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я собираюсь наказать тебя. Я накажу
тебя так, что ты запомнишь это на всю жизнь
и это станет тебе наукой.
Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом
наказании, то ли просить прощения.
Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.
Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и
практику, вы можете с помощью кнута
сорвать ягодку клубники, не повредив ее, но можете и живьем содрать шкуру с
вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под
мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке, и даже между его
раздвинутых ног.
- Ступай к козлам, - приказала я. Он почти упал к моим ногам, когда я
развязала его запястья. Но одним коротким
движением я ткнула его под ребра и резко повторила: - Ступай!
Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому
шерстяному боку. Я опять привязала его
щиколотки и запястья и отстегала его спину, ягодицы и голени, меняя силу удара
так, что первые прикосновения казались
легкими поглаживаниями, следующие - создавали тревожное чувство грозящей
опасности, а последовавшие затем удары
уже оставили розовые рубцы на теле Гарри.
Я опять развязала его, и он обессиленный упал бесформенной кучей к моим ногам
и умоляюще протянул руку к краю
моей амазонки.
Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он
зарылся в него лицом. Но сама я продолжала
оставаться в коротком жакете и высоких кожаных ботинках.
- На спину, - безжалостно бросила я.
Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый.
Я бросилась на него сверху, как ястребтетеревятник,
и он вошел в меня с острым криком наслаждения. Его спина
выгибалась и выгибалась подо мной, а
кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью шерсть. Я
оставалась холодной и
настороженной, но в самом уголке моего сознания созрел и лопнул маленький
пузырек удовольствия. Каждым сокращением
мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала крупную
дрожь его тела. Его толчки под моим
контролем становились все чаще и сильнее, затем я увидела, как закатились его
глаза, дрогнули залитые слезами щеки и рот
открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту самую секунду я
резко вскочила с него. И изо всей силы
хлопнула по нему ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик
невообразимой боли, и я увидела, что
одно из моих колец порезало нежную, напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови
брызнул во все стороны, заливая его
исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и потери.
Я наблюдала за тем, как он заливался
кровью подобно девственнице, и мое лицо было твердым как мрамор.
На следующий день я едва могла подняться. Эмоциональный стресс, громадное
сексуальное напряжение, животное
обращение с Гарри совершенно измотали меня. Я поздно позавтракала у себя в
комнате, сидя на моей широкой белой
кровати, а остаток утра провела за письменным столом, предполагая закончить коекакие
дела. Но немного работы было
сделано в тот день. По правде сказать, я большей частью бездумно сидела, глядя в
окно, но перед моими глазами стояла
картина агонии и экстаза Гарри.
В полдень горничная принесла мне в комнату серебряный поднос с тем
великолепным кофе, который мы привезли из
Франции. На нем стояла одна лишняя чашка, и следом за служанкой ко мне вошел
Гарри. Признаться, он удивил меня. Я не
ожидала, что он так скоро найдет в себе храбрость защищать себя. Его походка
была довольно принужденной, но не
настолько, чтобы это мог заметить кто-нибудь другой, кто не следил за ним глазом
хорошо натренированного ястребатетеревятника.
Служанка разлила кофе и оставила нас. Я ничего не говорила. Моя усталость
мгновенно испарилась, и я стала
осторожной, как опытный браконьер, когда им одновременно движут жажда наживы и
страх возмездия.
Гарри так резко поставил свою чашку, что она звякнула о блюдце.
- Беатрис, - сказал он, и в его голосе звучало изнеможение.
Я почувствовала себя так, будто в моем сердце зажглись свечи. Я победила его.
Я опять победила его. Я больше никогда
не буду бояться за свое место в Вайдекре. Я усмирила сквайра этой земли и буду
всегда держать его в узде.
- Ты обращаешься со мной так, будто ты ненавидишь меня, но это ведь не так,
Беатрис? - В его голосе прозвучали
плаксивые нотки нищего попрошайки. Мне пришло в голову, что наверное, этот голос
узнал бы мой умница Ральф. Это был
голос школьника Гарри, которому обучил его герой Ставлей, когда принуждал свою
маленькую банду попрошайничать,
работать и сражаться за него. Этому голосу Гарри научился, выпрашивая для себя
иногда пощечины, иногда награды. Если
бы я была знакома со Ставлеем, или же со мной был Ральф, я бы лучше поняла, как
мне поступить - то ли простить Гарри,
то ли наказать его еще больше. Я предпочла выждать.
- Я виноват, я ужасно виноват перед тобой, - продолжал Гарри, напоминая мне
высеченного щенка спаниеля. - Но не
бей меня больше, Беатрис. Я стану лучше. Я больше так не буду.
Гарри, сквайр Вайдекра, как хнычущее слюнявое дитя, заставил мою кожу
покрыться мурашками. Внезапно я ясно
вспомнила отвращение в черных глазах Ральфа, когда он увидел Гарри
распростертого на полу грязного сарая и
обнимающего его босую ногу. Конечно, Ральф испытал облегчение от того, что мы
так неожиданно избежали опасности, но
он так смотрел на Гарри, будто перед ним была какая-то отвратительная ошибка
природы, вроде трехголового теленка.
Мысленным взором я увидела перед собой долгие годы третирования сквайра как
неполноценного существа и вдруг
затосковала по здоровым нормальным отношениям с Ральфом.
- Ты отвратителен мне, - сказала я, не в силах сдержаться.
Гарри захныкал и сполз со стула к моим ногам.
- Я знаю. Я знаю это, - жалобно проговорил он. - Но я ничего не могу с этим
поделать. Мне кажется, я какой-то
порченый. Всю мою жизнь я был не таким, как другие. Только ты можешь спасти
меня, Беатрис, - хотя именно ты и
насылаешь на меня эту порчу. Я попался в твою ловушку, и у меня нет сил
бороться. Я умоляю тебя, ради самого Господа
Бога, будь милосердна ко мне.
Я жестоко улыбнулась при мысл
...Закладка в соц.сетях
