Жанр: Любовные романы
Вайдекр
...осил он. - Ты была с ним близка после нашей
помолвки?
- Нет, - сказала я. - Нет, не была. - Я не могла выдержать его взгляда и
уставилась в пол. Я различала каждую нитку
ковра. Белые нити походили на шерсть ягненка, а синие и зеленые были цвета крыла
зимородка.
- Это что-нибудь, касающееся китайской совы? - резко спросил он. Я даже
вздрогнула от его проницательности. - Это
связано с моряком на берегу, контрабандистом, которого мы видели в тот день? -
требовательно спрашивал Джон. Его глаза
сверлили меня. У него в руках были кусочки головоломки, но он не знал, как их
правильно сложить. Я тоже не знала, как
склеить осколки нашего счастья и нашей любви. Только сейчас, в этой холодной
комнате, у погасшего камина, я поняла: все,
что я имею - это его любовь, - и я бы многое отдала, чтобы вернуть ее.
- Да, - выдохнула я.
- Это главарь банды? - спросил он так тихо и осторожно, будто разговаривал с
тяжело больным пациентом.
- Джон... - умоляюще прошептала я. Его острый ум подстерегал меня на дороге
лжи, и я уже не знала, где нахожусь. Я
не могла сказать правды.
- Он взял тебя силой? - очень, очень осторожно спросил Джон. - Он имел какуюто
власть над тобой, возможно, это
связано с Вайдекром.
- Да, - я взглянула в его лицо. Он выглядел так, будто его пытали. - О, Джон!
- вскричала я - Не смотри на меня
так. Я пыталась избавиться от ребенка, но он не умирал. Я чуть не загнала свою
лошадь, чтобы она сбросила меня. Я
принимала ужасные лекарства. Я не знала, что мне делать! Как жаль, что я не
смогла рассказать тебе! - Я рухнула на колени
рядом с мужем и спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, как простая деревенская
женщина рыдает у смертного одра. Я даже
не осмеливалась коснуться его руки.
Внезапно я почувствовала самое мягкое и доброе в мире прикосновение. Это была
его рука. Он погладил мою низко
склоненную голову. Я оторвала лицо от ладоней и посмотрела на него.
- О, Беатрис, любовь моя! - сокрушенно произнес он.
Я чуть передвинулась так, чтобы прижаться мокрой щекой к его руке. Он
повернул руку ладонью вверх и обхватил мое
лицо.
- Сейчас уходи, - мягко проговорил Джон, в его голосе не было гнева, но в нем
слышалась вся скорбь мира. - Я
ужасно устал и слишком пьян, чтобы нормально думать. Мне кажется, что наступило
светопреставление, Беатрис. Но я не
хочу говорить об этом, пока у меня не будет времени подумать. Уходи, пожалуйста.
- Ты не пойдешь в свою комнату? - я беспокоилась о его удобстве, меня так
пугали складки страдания и боли на его
лице.
- Нет, - ответил он. - Я буду спать один. Только попроси их не беспокоить
меня, я хочу побыть один.
Я кивнула и поднялась с колен. Джон не прикоснулся ко мне на прощание, и я
медленно, медленно пошла к двери.
- Беатрис, - мягко окликнул он меня, и я сразу обернулась. - Это правда? Это
правда был контрабандист и он силой
взял тебя?
- Да. - Ибо что еще мне оставалось сказать. - Бог свидетель этому, Джон. Я не
по своей воле обманула тебя. Если б я
могла, я бы так не сделала.
Он кивнул, будто моя клятва могла помочь нам перебраться через реку горя.
Больше он ничего не сказал, и я тихо вышла
из комнаты.
Я накинула шаль и с непокрытой головой ушла из дома. С болью в сердце я шла
по розовому саду, затем прошла через
выгон, лошади приветствовали меня радостным ржанием и наклоняли головы, ища в
моих карманах лакомство, и спустилась
к Фенни. Я шла, не останавливаясь, волоча подол нарядного шелкового платья по
мокрой траве и не обращая внимания на то,
что мои тонкие атласные башмачки стали мокрыми и грязными от глины.
Я шла, высоко подняв голову и сжав кулаки, а слезы высыхали на моих щеках. Я
шла бесцельно, будто просто вышла
подышать воздухом, наслаждаясь счастьем благополучного возвращения обожаемого
мужа. Моих благ было не счесть:
здоровый первенец, муж, спешивший ко мне, как сумасшедший, прекрасный, надежный
дом. Но я не считала мои блага, я
хоронила мои потери.
Ибо я любила Джона. Я любила его, как равного мне по происхождению, я никогда
не имела этого счастья с Ральфом,
сыном цыганки. Я любила его как равного мне по уму, я никогда не имела этого
счастья с Гарри, чьи книги, казалось,
отучили того думать. Мой преданный, любимый, остроумный муж, победивший мое тело
и разум, давший мне счастье, о
котором я никогда не мечтала. А сейчас оно повисло на тонкой нити, и дуновение
правды могло разорвать ее. Покой и
Вайдекр опять уплывали от меня, хотя я сделала все, что может сделать женщина,
чтобы завоевать их. Мой муж разоблачит
меня, и меня изгонят с позором. Или он увезет меня отсюда, и я умру от горя.
Я уже не могла идти от боли, все сильнее стучавшей в мои ребра. Застонав, я
прижалась головой к огромному каштану, а
затем повернулась и оперлась на его ствол. На фоне вечернего голубого неба
матово светились его цветы, похожие на
огромные свечи.
- О, Джон, - грустно произнесла я.
Больше я не проронила ни слова.
Из всех людей на земле меньше всего я бы хотела обидеть Джона. Он может
бросить меня. Я не могла даже представить,
что это я причинила ему такую невыносимую боль. Я не верила, что между нами все
кончено. Мое лицо еще хранило тепло
его поцелуев. Я еще помнила силу его объятий. Это произошло совсем недавно,
только что, он не может перестать любить
меня.
Я тихо стояла под раскидистым деревом и чувствовала, как шелковые лепестки,
падая, скользят по моим волосам и
щекам, подобно слезам. Я почти решилась оставить Вайдекр - дом и землю - ради
этого чудесного человека, любившего
меня. Почти.
Напрасно я ждала того успокоения, которое обычно приносил мне лес. Закрыв
глаза, я прислушивалась к воркованию
лесных голубей и далекому зову кукушки.
Но прежняя магия земли не приходила ко мне. В библиотеке я оставила человека,
который предпочел напиться и уснуть,
лишь бы не видеть меня и моего ребенка. А я так надеялась, что он полюбит
малыша. Мне оставался единственный путь к его
сердцу - громоздить ложь на ложь, призвав на помощь весь свой ум и хладнокровие.
И я повернула домой, с сухими
глазами и спокойным лицом, но с душой, готовой разорваться от боли.
Неторопливо проходя через сад, я сорвала одну из самых ранних роз, белую как
молоко, с темными глянцевыми
листьями. Пока горничная причесывала мои волосы, роза лежала на туалетном
столике. Когда же я спустилась к ужину,
царственная как королева, я держала розу между пальцами, и каждый раз, когда
слезы подступали мне к горлу, я, чтобы
удержать их, до крови колола свои пальцы ее шипами.
Мама и Селия стали расспрашивать меня, почему за столом нет Джона, Селия
велела приготовить его любимую дикую
утку в лимонах. Но я просила не дожидаться его и оставить для него порцию.
- Он сильно устал, - объяснила я. - Путешествие оказалось очень долгим, и у
него не было другого попутчика кроме
бутылки виски. Его камердинер остался в нескольких перегонах позади, а багаж еще
даже не достиг Лондона. Он скакал
слишком быстро и слишком долго. Я думаю, лучше будет оставить его отдыхать.
Весь ужин роза лежала рядом с моей тарелкой, и я не могла отвести глаз от
великолепного контраста глубокой зелени,
молочной белизны самого цветка и желтого пламени свечей. Беседа лениво текла
между Гарри, мамой и Селией, я только
изредка вставляла случайное слово. После ужина мы долго сидели в гостиной подле
камина, Селия музицировала, мама
шила, а мы с Гарри рассеянно следили за языками пламени.
Когда был подан чай, я пробормотала извинения и вышла из комнаты. Джон все
еще спал в библиотеке. Он придвинул
свой любимый стул к окну и поставил столик со стаканом и бутылкой виски так,
чтобы они находились под рукой. Со своего
места ему было видно, как я ходила в лес, и он мог многое понять по моим
ссутулившимся плечам и необычно медленной
походке. Бутылка скатилась со стола, несколько капель вина оставили пятна на
персидском ковре. Голова Джона
запрокинулась на подушки, и он храпел. Я накрыла его ноги ковриком, который
принесла из холла, и подоткнула складки
вокруг него так осторожно, будто он был смертельно болен. Убедившись, что Джон
не проснулся, я встала рядом с ним на
колени и прижалась щекой к его грязному, небритому лицу.
Больше я была не в силах ничего сделать.
Мое сердце болело.
Затем я выпрямилась, надела на лицо спокойную, удовлетворенную улыбку и
вернулась в освещенную свечами гостиную.
Селия читала вслух, и это избавило меня от необходимости говорить. Затем, когда
часы в холле и гостиной прозвонили
одиннадцать, мама вздохнула и оторвалась от бесконечного шитья.
- Доброй ночи, мои дорогие, - сказав это, она поцеловала Селию, присевшую
перед ней, уронила поцелуй на мои
волосы и потрепала по щеке Гарри, открывшего перед нею дверь.
- Доброй ночи, мама, - произнес он.
- Ты тоже идешь спать, Селия? - поинтересовалась я.
Будучи женой уже в течение двух лет, Селия хорошо выучила свое место.
- Мне уйти? - спросила она, обращаясь как бы ко всем присутствующим.
- Ступай согрей мою постель, - улыбнулся ей Гарри. - Мне нужно поговорить о
делах с Беатрис. Но я не задержусь.
Она поцеловала меня и коснулась веером щеки Гарри, когда он открывал перед
ней дверь.
- Дела? - Я удивленно подняла брови.
- Едва ли, - он улыбнулся. - Я думаю, что ты уже вполне оправилась после
родов, Беатрис. Мне пришла на ум наша
комната наверху.
Величайшая усталость нахлынула на меня.
- О нет, Гарри, - сказала я. - Только не сегодня. Я чувствую себя хорошо, и
мы скоро встретимся, но не сегодня. Джон
- дома, и Селия ждет тебя. Возможно, мы пойдем туда завтра.
- Завтра Джон отдохнет и ты будешь занята им, - возразил Гарри. Он выглядел
как избалованный ребенок, которому
отказывают в любимой игре. - Сегодня самое подходящее время.
Я вздохнула от изнеможения, меня раздражала настойчивая и эгоистичная похоть
Гарри.
- Нет, - повторила я. - Это невозможно. В комнате холодно, там сегодня не
топили. Мы увидимся очень скоро, но не
сегодня.
- Тогда здесь! - нашелся Гарри, и его лицо загорелось. - Здесь, перед
камином. Я не вижу причин, почему бы нам
этого не сделать, Беатрис.
- Нет, Гарри, - я говорила с возрастающим гневом. - Джон спит в библиотеке,
но он может проснуться. Селия ждет
тебя наверху. Ступай к ней, она хочет тебя.
- Но я сегодня хочу тебя, - настаивал Гарри, и я увидела упрямую складку
вокруг его мягкого рта. - Если мы не
можем подняться в ту комнату, тогда займемся этим здесь.
Меньше всего я хотела бы завершить этот долгий одинокий день возней с Гарри
на каминном коврике, но этого, казалось,
было не избежать.
- Поди сюда, Беатрис, - нетерпеливый как щенок, он опустился на колени подле
меня и, обняв меня одной рукой за
талию, другой забрался под мои юбки.
- Хорошо же, - сердито сказала я, - но оставь, Гарри, ты помнешь мне платье.
- Я быстрыми пальцами подняла юбки
и легла на пол. Унять его было невозможно, и я решила, что самый быстрый путь
разрешить проблему - это уступить.
Гарри был сильно возбужден, и наши упражнения не могли продлиться больше чем
несколько минут. Уже сейчас, при одном
взгляде на меня, он тяжело дышал и его лицо налилось кровью. Он быстро разделся
до пояса и прижался ко мне.
- О, Беатрис, - простонал он, и я мрачно улыбнулась, радуясь, что он
предпочитает мое, с трудом вырванное согласие,
любящим поцелуям Селии. Постепенно, по мере того, как его движения становились
все быстрее, во мне родилось желание, я
подняла бедра, чтобы помочь ему проникнуть в меня глубже, затем я забыла о своем
сопротивлении, мое тело поймало ритм
его толчков, и волны тепла пробежали по нему до самых кончиков пальцев. Меня
захлестнуло наслаждение, как всегда
ослепляющее и оглушающее.
Но каким-то краем сознания я уловила далекий посторонний звук, это не были
задыхающиеся стоны Гарри или мои
легкие вздохи, это был звук открывающейся двери... Щелчок, и затем... Слишком,
слишком поздно, на сотню лет слишком
поздно, я заметила, что дверь гостиной отворилась и в ней, беспомощно уронив
руки, стоит моя мама.
Произошла немая сцена. Мои глаза открылись так неторопливо, будто на веках
лежали тяжелые медные монеты. Мой
брат еще лежал на мне и продолжал свои телодвижения, когда я встретила взгляд ее
глаз.
Мама замерла у двери, и свет из холла осветил представшую ее глазам картину
беспощадно ярко. Двигающиеся, полные,
белые ягодицы Гарри и мое бледное лицо, молча взирающее на нее из-за его
коричневого от загара плеча. Несчастье
наплывало на нас медленно, как солнечный рассвет.
- Я оставила здесь мой роман, - глупо произнесла она. Гарри замер. Он все еще
лежал на мне, но повернул голову к
матери, его глаза замигали, а лицо покрылось потом.
- Я пришла захватить мою книгу, - еще раз произнесла мама и опрометью
кинулась в холл, как будто это зрелище
могло убить ее.
Гарри охнул, будто из него выпустили весь воздух, но ко мне вернулись силы и
вырвали меня из транса. Я, правда,
двигалась все еще медленно, как в кошмарном сне, будто тонула в зеленых водах
Фенни подо льдом. Выскользнув из-под
Гарри, я опустила юбки и зашнуровалась.
- Натягивай скорей брюки, - прошипела я Гарри, возвращая его к жизни. Он
вскочил на ноги и, путаясь в одежде, стал
приводить себя в порядок. Я бросилась к двери и чуть не споткнулась о маму,
которая лежала, неловко подогнув ноги, прямо
на полу. В ярком свете холла она выглядела не то что бледной, а просто зеленой,
как утопленница. Я попыталась нащупать ее
пульс, затем приложила ухо к ее сердцу.
- О, Господи! - неверяще произнесла я. Затем резко крикнула: - Гарри! Помоги
мне перенести ее в постель!
Без парика и с расширенными глазами, Гарри поднял тело матери. Я со свечой в
руках освещала его и его страшную
ношу. Он опустил маму на кровать, и мы в каком-то оцепенении стояли рядом, не
сводя с нее глаз.
- Похоже, она очень плоха, - сказал Гарри. Его слова доходили до меня как
будто издалека.
- Думаю, ее сердце остановилось, - холодно отозвалась я. - Я не слышу, как
оно бьется.
- Мы должны позвать Джона, - и Гарри двинулся к двери. Я инстинктивно
протянула руку, чтобы удержать его.
- Нет, Беатрис, - твердо сказал он. - Как бы то ни было, но мы должны
подумать о здоровье мамы.
Я издала долгий, леденящий душу смех.
- Тогда ступай, - сказала я. - Иди выполняй свой долг, ты, трехгрошовый
сквайр.
И я отвернулась от него с отвращением.
Пока они не вернулись, я стояла как статуя, глядя в лицо мамы.
Гарри почти внес Джона на руках. Тот был в невменяемом состоянии от усталости
и вина. Хоть Гарри облил его водой, он
все еще не мог очнуться и двигала им исключительно его профессиональная выучка.
Его мастерство светилось, как факел, в
его полуразрушенном "я". Видит Бог, что это правда, и к тому же очень странная
правда: я больше всего любила Джона в эту
минуту, когда он, выныривая из моря усталости, опьянения и несчастья,
всматривался в мамино зеленое лицо и дрожащими
пальцами искал ее пульс.
- Выйди, Гарри, - сказал он. Его дыхание отдавало перегаром, но никто не
осмелился бы ослушаться его.
Мы с Гарри выскользнули из комнаты, как воры. Он бросился в гостиную, чтобы
привести там все в порядок, я - в
западное крыло за сумкой Джона. Вернувшись, я застала ужасную картину: мама
металась головой по подушке и повторяла
снова и снова: "Гарри, Гарри, Гарри!"
С холодной ясностью я поняла, что она все знает, что она все поняла, что ее
надтреснутый голос зовет ее сына из
преисподней, из темного мрака греха, из объятий его сестры, из его взрослой
жизни, обратно в его безгрешное невинное
детство.
- Гарри, - простонала она. - Гарри, Гарри, Гарри!
В паническом ужасе я взглянула на Джона. Его глаза были пусты и безучастны.
Он еще не сосредоточил свой отточенный
опытом ум на ее словах.
- Гарри! - монотонно повторяла мама. - Беатрис!
Глаза Джона были пустыми, но я знала, что это продлится недолго. Он проложит
путь к смыслу ее слов. Я выбрала этого
умного, незаурядного человека, поскольку еще не встречала таких, как он, его
разум поразил меня, но теперь я направила
силы его ума против меня самой. И я не могла предугадать, где его пытливость
захочет остановиться.
- Я хотела только мою книгу, - произнесла мама, как будто это все объясняло.
- О, Гарри! Беатрис! Нет!
Но Джон не думал о том, что она говорит, он прислушивался к ее дыханию,
следил за движением рук на простыне.
- У нее был шок, - сказал он мне, словно сообщал диагноз студенту
Королевского университета. - Он оказался
слишком силен для нее, но я пока не понимаю, отчего это произошло. Она очень
травмирована. Если ее отвлечь от этих
мыслей, чем бы они ни были вызваны, хотя бы на два-три дня, она выживет.
Джон вынул из своей поношенной потертой сумки флакон и недрогнувшей рукой
отсчитал четыре капли, хотя я видела,
что при этом усилии у него на лбу выступил пот.
- Каждые четыре часа она должна принимать по четыре капли лауданума, - сказал
он. - Ты поняла меня, Беатрис?
- Да, - ответила я.
Опытной рукой он приподнял мамину голову и дал ей выпить лекарство. Затем
уложил ее обратно на подушки и
осторожно расправил их.
- Гарри, Гарри, Гарри! - звала она, но ее голос стал тише.
- Вам, тебе или Гарри, придется посидеть с ней, - заботливо посоветовал Джон.
- Не забывайте давать ей лекарство.
Но не больше четырех капель, и только через четыре часа. Тогда она сможет
заснуть. Ты понимаешь?
- Да, - опять произнесла я, мой голос был пуст.
- Если случайно дать больше, ее сердце может остановиться, - предупредил он
меня. - Она нуждается в отдыхе, но
превысив дозу лауданума, ты можешь потерять ее.
- Да, - монотонно повторила я.
- Четыре капли, через четыре часа, - опять подчеркнул он.
Его инструкции, невнятное бормотание, доносившееся с постели, сознание моего
греха и захлопнувшейся за мной
ловушки, - все это делало спальню похожей на преисподнюю. Свечи оплывали, и тени
подступили к нам вплотную. Мой
брат, который ввел меня в грех, предпочел уединиться. Опять я была совсем одна.
Джон с усилием закрыл свою сумку и спотыкаясь пошел к двери.
- Не забудь, что я сказал тебе, Беатрис, и передай это Гарри.
- Хорошо.
Выходя из комнаты, он вынужден был тут же ухватиться за перила, чтобы не
упасть. Я высоко подняла подсвечник, чтобы
посветить ему. У двери в библиотеку он сильно пошатнулся и чуть не упал. Я
поставила ему подсвечник и, как привидение,
скользнула за ним.
- Побудь с мамой, - велела я Гарри, который, как припозднившийся гость,
неловко стоял у дверей. Я подождала, пока
он зайдет в мамину спальню и закроет за собой дверь, и второй раз за этот день
вошла в библиотеку, собрав все свое
мужество.
Джон сидел там же, где провел весь день. Но теперь перед ним стояла новая
бутылка и чистый стакан.
- Что могло вызвать мамин приступ? - комната была освещена только призрачным
лунным светом, лившимся через
окно.
Он смотрел на меня, сморщившись как маленький ребенок, внезапно разбуженный и
не понимающий, где он.
- Я не знаю, - выговорил он. - Она все время повторяет "Гарри", "Беатрис",
будто только вы двое можете спасти ее.
Но я не знаю, что это значит. И почему она говорит: "Я только пришла забрать
свою книгу". Ты понимаешь что-нибудь,
Беатрис?
- Нет, Джон. - Я лгала снова и снова. - Не понимаю. Очевидно, что-то ее
сильно расстроило, но я не знаю, что это
могло быть и какую книгу она читала.
Тут он обернулся ко мне, и я поняла, что вот сейчас он забыл о своей
пациентке и вспомнил о своей жене.
- Уходи, Беатрис, - жалобно произнес он. - Бог свидетель, я хочу простить
тебя и забыть все, что произошло, но я так
устал. Я сделал для твоей мамы все, что нужно, я уверен, что она будет жить. Я
обещаю тебе, что поговорю с тобой завтра.
Но сейчас мне нужно остаться одному. Я должен пережить это. Все в моей жизни
перевернулось вверх дном. Дай мне
немного времени. Завтра я стану самим собой.
Я кивнула и наклонилась поцеловать его лоб.
- Мне очень жаль, - сказала я, и на этот раз не солгала. - Я сделала так
много плохого, ты даже не знаешь сколько. Но
я очень сожалею о том горе, что причинила тебе. Я люблю тебя, поверь мне.
Его рука слегка коснулась моей, но только слегка.
- Я знаю, Беатрис. Пожалуйста, оставь меня сейчас. Я пьян и устал, мне трудно
говорить.
Наклонившись, я еще раз поцеловала Джона и, как могла, тихо, вышла из
библиотеки. У двери я помедлила и оглянулась.
Он уже был погружен в себя. Я видела, что он налил еще стакан, сделал глубокий
глоток. Мир показался мне горьким и
жестоким.
Я не могла сидеть спокойно в библиотеке и размышлять. Наверху стонала в
кровати моя мать. А моя земля звала меня к
себе. Как всегда, меня ждала работа.
Гарри сидел рядом с мамой, его лицо было таким же белым, как и ее.
- Беатрис, - вскинулся он, едва я вошла в комнату. Он оттащил меня от кровати
и заговорил свистящим шепотом: -
Беатрис, мама знает! Она видела нас! Она говорит об этом во сне. Что нам делать?
- Прекрати, Гарри! - грубо оборвала я его, не в состоянии успокаивать его
совесть в то время, когда мой муж
нуждается в отдыхе от моего присутствия, а сердце моей матери готово разорваться
от моего приближения, будто я демон
Смерти.
- Прекрати, Гарри! Все слишком плохо для того, чтобы ты тут разыгрывал
королеву-девственницу.
Гарри, пораженный моим тоном, уставился на меня, и я подтолкнула его к
выходу.
- Одному из нас надо остаться с мамой, чтобы дать ей лекарство. Я побуду
здесь до трех или четырех часов, чтобы ты
пока отдохнул. Сейчас иди и спи.
Он открыл рот, чтобы возразить, но я опять подтолкнула его.
- Ох, иди уж, Гарри! Я просто больна от этой ночи и от тебя. Иди вздремни
сейчас, чтобы я могла поспать позже, а
утром мы постараемся решить, что нам делать.
Отчаянный тон моих восклицаний прервал стародевические вздохи Гарри, и он, не
говоря больше ни слова, поцеловал
мои сжатые кулаки и исчез в коридоре. Я повернулась на каблуках и направилась к
маминой постели, как приговоренный
идет на эшафот.
Мама опять застонала и заметалась на подушках, но под влиянием лауданума
быстро успокоилась. Мне предстояло не
очень приятное бодрствование. Внизу находился мой муж, который предпочел
напиться и заснуть, чем разговаривать со
мной. В своей спальне Гарри уже свернулся калачиком, согревшись в чистом и
безгрешном тепле Селии. Мама в своей
постели боролась со смертельным зрелищем, вероятно, стоявшим перед ее глазами.
Одна я бодрствовала этой ночью. Как
ведьма, я сидела на стуле, следя, как серебряный лунный свет ткет свою паутину
между мной и маминой кроватью. Я сидела,
набираясь сил от спящей черной земли за окном, и выжидала.
Спустя некоторое время я поднялась и склонилась над мамой, она
забеспокоилась, будто почувствовав мой взгляд, но не
проснулась. Я всмотрелась в ее бледное лицо, прислушалась к прерывистому дыханию
и удовлетворенно улыбнулась.
Подошло время дать маме лекарство. Пора будить Гарри.
Как привидение, я выскользнула из комнаты и постучала к ним в дверь. Открыла
мне Селия.
- Гарри спит, - ответила она шепотом. - Он сказал мне, что ваша мама больна.
Может, я пойду посижу с ней?
Я улыбнулась. Все складывалось как нельзя лучше после того, как лунный свет
показал мне дорогу к маминой кровати.
- Спасибо, Селия. Спасибо, моя дорогая, - благодарно прошептала я. - Я так
устала. - Я протянула ей флакон
лауданума.
- Дай ей это через полчаса, - сказала я. - Прежде чем возвращаться в
библиотеку, Джон объяснил мне точно, что надо
делать.
Селия взяла лауданум и кивнула.
- Я уверена, что это ей поможет. Как себя чувствует Джон?
- Он сейчас отдыхает, - ответила я. - Он был так внимателен к маме, Гарри
потом тебе расскажет. И так ясно все
объяснил.
Селия опять кивнула.
- А теперь иди и поспи, - велела она. - Я позову тебя, если что. Сейчас тебе
нужен отдых, Беатрис. Я дам ей лауданум,
как велел Джон.
Оставив Селию с мамой, я тихо спустилась по лестнице. Около библиотеки я
немного помедлила, затем толкнула дверь и
вошла.
Звезды и луна заливали все неясным светом, и я могла видеть, как опустился
человек, однажды полюбивший меня. Он все
еще сидел на стуле, но ночью его вытошнило, и его дорожный жакет, ботинки и все
вокруг было заляпано рвотой. К тому же
он разбил свой стакан и, видимо, пил прямо из бутылки, потому что она была
пуста. Его сумка с медикаментами валялась на
полу, и все таблетки и склянки высыпались из нее.
Не отводя глаз от непристойно раскинувшегося, мокрого, запачканного тела, я
медленно, медленно попятилась к двери,
затем закрыла ее за собой и заперла на ключ. В мои планы совсем не входило,
чтобы преданная прислуга или камердинер
почистили молодого мужа мисс Беатрис прежде, чем она его увидит.
Затем я проскользнула в западное крыло, в свои комнаты.
Моя служанка спала, поэтому я сама скинула свое платье и потное белье. Целых
полжизни назад оно лежало подо мною
скомканное, чтобы не мешать мне совокупляться с Гарри. Я с отвращением бросила
его на пол. Из шкафа я достала пеньюар,
розовый и манящий, как ранняя заря. Сегодня мне понадобятся все мои силы. Вода в
кувшине была очень холодная, но я
брызгалась и обливалась ею, пока не почувствовала себя бодрой и посвежевшей. Из
всех людей в этом доме я одна должна
быть отдохнувшей и сосредоточенной. Сегодняшний день может перевернуть всю мою
жизнь. Мне ничего нельзя упускать.
Я скользнула в прохладный шелковый пеньюар, накинула на плечи шаль и уселась
на стул. Прошло, должно быть, около
часа, как я оставила Селию, но я продолжала спокойно ждать, поставив ноги на
маленькую скамеечку. Вдруг я услышала
неистовый стук в дверь и отчаянный голос Селии, зовущий моего мужа.
- Джон! Джон! Проснитесь!
Потом она начала барабанить в мою дверь. Я открыла ее и вышла на лестницу,
притворяясь, что спала.
- Что произошло? - спросила я.
- Мама! - отчаянно проговорила Селия. - Я дала ей лауданум, как ты сказала, и
она заснула. Но сейчас я не могу
нащупать ее пульс, и, по-моему, она холодная.
Я протянула ей руки, и она уцепилась за них, ее лицо в полумраке казалось
таким юным и напуганным. Мы сбежали по
лестнице вниз.
- Джон? - спросила я.
- Я не могу разбуди
...Закладка в соц.сетях
