Жанр: Любовные романы
Вайдекр
Филиппа Грегори
Вайдекр
Philippa Gregory. Wideacre
Перевод с английского. - СПб.: Издательства "Библиополис", "Текс", 1995. -
544 с.
Электронная библиотека angelbooks.narod.ru
Аннотация
Первый том трилогии известной английской писательницы Ф. Грегори. Англия.
XVIII век. Родовое поместье Вайдекр,
принадлежащее потомкам древних норманнов-завоевателей. Беатрис Лейси вступает в
борьбу за обладание наследственным
имением. Презрение к закону в крови у потомков норманнов, и в хрупкую женщину
вселяется дьявол...
Восторги ведущих английских критиков не утихают до сих пор. "Ф. Грегори с
удивительной точностью и колоритностью
раскрасила жизнь своих героев, раскрыв нам сложный характер беспощадной, но
удивительной женщины".
"Паблишер Уикли".
Вайдекр Холл был обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещало желтые
камни его стен, пока к вечеру они не
становились теплыми и шероховатыми на ощупь. В течение дня солнце путешествовало
от одного ската крыши до другого, и
фасад дома никогда не оставался в тени. Когда я была маленькой, я часто собирала
лепестки цветов в розовом саду, либо
слонялась без дела по конному двору. Тогда мне казалось, что Вайдекр - это центр
Вселенной, и солнце по утрам всходит
на востоке только для того, чтобы ало-розовым вечером упасть в наши западные
холмы. Свод небес мне тоже казался вполне
подходящей границей наших владений. Вселенной управляли Бог и ангелы, менее
грозным, но гораздо более значительным
был мой отец, сквайр .
Не помню, чтобы когда-либо я не обожала его, моего чудесного отца,
светловолосого, меднолицего, громкоголосого
англичанина. Разумеется, когда я маленькая лежала в своей белой кружевной
колыбельке в детской, я не подозревала о его
существовании. Предполагаю, что и свои первые шаги я сделала не к нему, а к
рукам моей матери. Но моя память не
сохранила детских воспоминаний о ней. Вайдекр заполнял мое сознание, а сквайр
Вайдекра представлялся мне Правителем
мира.
Одно из моих первых, самых ранних воспоминаний хранит тот день, когда кто-то
подал меня отцу, а он поднял меня над
седлом своего громадного каурого жеребца. Мои маленькие ножки беспомощно
болтались в воздухе, пока меня, наконец, не
усадили в большое, лоснящееся седло. Руки отца бережно придерживали меня. В одну
руку он дал мне вожжи и велел
придерживаться другой за луку седла. Мой взор оказался прикованным к грубой,
красновато-коричневой гриве и блестящей
спине животного. Чудовище подо мной задвигалось, и я уцепилась еще крепче. Его
шаги казались мне чуть ли не
приключившимся вдруг землетрясением, а длинные паузы между цоканьем копыт
заставали меня каждый раз врасплох. Но
руки отца крепко держали меня, и я смогла, наконец, поднять глаза от
мускулистой, гладкой спины лошади, сначала к его
длинной шее, затем к чутко прядающим ушам... И вдруг предо мной предстала дивная
панорама Вайдекра.
Наша лошадь скакала длинной аллеей из буков и дубов, ведущей от крыльца
нашего дома. Кружевные тени деревьев
лежали на весенней траве и испещренной колеями дороге. На обочинах аллеи
виднелись бледно-желтые звездочки
первоцвета и более яркие, солнечные цветы чистотела. Запах сырой от дождя земли,
темный и влажный, наполнял воздух
подобно пению птиц.
Вдоль аллеи проходила дренажная канава, ее желтые камешки и белого цвета
песок казались чисто промытыми журчащей
водой. С такой замечательной высоты я могла видеть всю ее, даже крошечные,
острые следы оленя, побывавшего на ее
берегу ночью.
- Все в порядке, Беатрис? - Голос моего отца прозвучал за моей спиной подобно
грому. Я кивнула. Видеть деревья
Вайдекра, ощущать запах его земли, дуновение его ветра, ехать без шляпки, без
коляски и даже без мамы было высшим
наслаждением.
- Хочешь попробовать поскакать? - спросил он.
Я опять утвердительно кивнула, уцепившись маленькими пальчиками за седло.
Поступь коня сразу же изменилась, и
деревья вокруг меня резко накренились и заплясали, а горизонт задвигался
странными, болезненными прыжками. Я
подпрыгивала, как щепочка на воде, наклоняясь то в одну, то в другую сторону и с
трудом выпрямляясь. Отец сказал что-то
лошади, и ее шаги удлинились. К моему удивлению, горизонт вдруг выровнялся, хотя
деревья продолжали мелькать так же
быстро. Я немножко расслабилась и смогла перевести дух и оглядеться. Уцепившись
за седло, как блоха, и подставив лицо
ветру, я почувствовала, как тени и солнечные блики скользят по мне и по гриве
лошади, как сияет мир вокруг меня, и радость
переполнила мою душу, и крик восторга вырвался, казалось, из самой груди.
Слева лес поредел, склон холма уходил вниз, и я увидела поля, уже покрытые
ярко-зелеными весенними всходами. На
одном из них заяц, громадный, как щенок гончей, стоял на задних лапках и следил
за нами, темные кончики его ушек
двигались в такт цоканью копыт нашего коня. На другом поле женщины,
выстроившиеся в темную однообразную линию,
согнулись над бороздой и, казалось, клевали в ней что-то, как воробьи на широкой
черной спине коровы, перед севом очищая
землю от сорняков.
Ровный бег коня замедлился, перейдя опять в зубодробительное подскакивание, и
мы остановились у закрытых ворот. Из
задней двери сторожки выбежала женщина и, торопливо пройдя мимо стайки кур,
поспешила открыть ворота.
- Какая очаровательная молодая леди сопровождает вас сегодня, - приветливо
сказала она. - Вам понравилась
прогулка, мисс Беатрис?
Сзади меня раздался смешок отца, но я, находясь на верху гордости и
блаженства, только кивнула в ответ, подражая
высокомерному снобизму матери.
- Сейчас же поздоровайся с миссис Ходжетт, - сурово приказал мне отец.
Миссис Ходжетт весело рассмеялась.
- Оставьте. Малышка сегодня такая важная. Я получу ее улыбку в тот день,
когда испеку для нее пирожок.
Послышался тот же смешок, и я, наконец смягчившись, улыбнулась миссис
Ходжетт. Отец тронул поводья, и мы
поскакали прочь.
Мы не стали сворачивать налево, на дорогу в Экр, как я ожидала, а устремились
вперед, туда, где я не была прежде. До
сих пор мои экскурсии проходили либо в коляске с мамой, либо в сопровождении
няни, в повозке, запряженной пони, но
никогда еще я не бывала там, куда можно добраться только верхом. Эта тропинка
повела нас мимо полей, не гладкооднообразных,
как наши, а словно испещренных заплатками. Здесь располагались
наделы всех крестьян Экра. До нас донесся
запах плохо прокопанной дренажной канавы, по краям которой буйно цвел
чертополох. Отец поморщился, и лошадь,
повинуясь его знаку, поскакала быстрей. Ее легкие шаги уносили нас все выше и
выше, мимо полянок с полевыми цветами и
заманчиво выглядящих домиков, окруженных изгородями из шиповника и вьющегося
терновника.
Затем и полянки, и домики, все осталось позади и мы достигли буковой рощи на
вершине холма. Прямые, стройные серые
стволы возвышались, как колонны кафедрального собора. Ореховый древесный запах
щекотал мои ноздри, марево впереди
казалось входом в какую-то сияющую пещеру за мили и мили отсюда. Лошадь с
разбегу вырвалась из рощи, и мы после ее
сумрака окунулись в солнечный свет, очутившись на самой высокой точке Южных
Холмов, на вершине целого мира.
Я оглянулась назад, и весь Вайдекр открылся мне, как впервые увиденная
страница волшебной книги.
Прямо из-под ног лошади круто уходили вниз склоны холма. Легкий ветер доносил
до нас запахи молодых побегов и
свежевспаханных полей. Под его дуновениями трава клонилась то в одну, то в
другую сторону, как волнуемые течением реки
водоросли.
На буковую рощу, через которую мы только что скакали, я теперь смотрела
сверху, как жаворонок, и видела только
густые кроны деревьев, покрытые блестящими изумрудными листочками и крохотными,
влажными почками каштанов.
Серебряные березки дрожали на ветру, как язычки пламени.
Справа от нас Экр разбросал дюжину своих беленьких, опрятных коттеджей. Дом
викария, церковь, деревенские грядки
располагались вокруг огромного, стоящего в самом центре деревушки, каштана.
Позади них, отсюда казавшиеся
миниатюрными, как коробочки, виднелись лачуги сквоттеров , арендовавших клочки
общественной земли. Эти лачужки,
крышей которым служила солома, а иногда просто остов сломанной телеги, даже
издалека резали глаз своей бедностью. Зато
к западу от Экра, подобно желтой жемчужине, лежащей на зеленом бархате, среди
высоких гордых деревьев и просторного
парка, возвышался Вайдекр Холл.
Отец вынул поводья из моих пальцев, и большая голова лошади склонилась низко
к траве.
- Замечательное место, - сказал он как бы про себя. - Не думаю, что во всем
Суссексе найдется что-нибудь более
красивое.
- Папа, в целом мире нет ничего красивее, - с уверенностью четырехлетнего
ребенка ответила я.
- Гм-м-м, - мягко улыбнулся мне отец. - Может быть, ты и права.
Когда мы возвращались домой, отец шел рядом с лошадью, придерживая
разлетающиеся оборки и кружева моей юбочки,
пока я в горделивом торжестве возвышалась на спине могучего гиганта. Потом он
прошел вперед, оглядываясь и давая на
ходу инструкции.
- Сядь ровнее! Подбородок выше! Руки опусти! Не натягивай так поводья! Хочешь
поскакать? Ладно, выпрямись и
сожми ее бока пятками. Вот так! Хорошо! - Его радостное лицо превратилось в
смутно белеющее пятно, а я уцепилась изо
всех сил за подпрыгивающее седло, объятая страхом.
Совершенно самостоятельно я проскакала до конца аллеи и с триумфом остановила
лошадь у террасы. Но аплодисментов
не последовало. Мама скептически посмотрела на меня из окна гостиной, затем
вышла на террасу.
- Поди-ка сюда, Беатрис. Ты очень долго отсутствовала. Отведите, пожалуйста,
мисс Беатрис наверх, выкупайте и
переоденьте ее, - сказала она, жестом подзывая няню. - Вся ее одежда должна быть
выстирана. А то наша девочка пахнет,
как грум.
Они свергли меня с вершины блаженства, и глаза отца с сочувствием наблюдали
за мной. Торопливо направившись к
дому, няня неожиданно остановилась.
- Мадам! - обратилась она к маме, и ее голос дрогнул.
Они увидели, что все кружева моей юбочки запятнаны кровью. Быстро подняв ее,
мама с няней обнаружили, что мои
колени и лодыжки стерты до крови краями седла.
- Гарольд! - с укором произнесла мама. Это был единственный вид упрека,
который она себе позволяла. Отец
приблизился и поднял меня на руки.
- Почему ты не сказала, что тебе больно? - спросил он, и его глаза сузились.
- Я бы на руках отнес тебя домой.
Почему ты мне ничего не сказала, малышка?
Мои колени болели, как будто их обожгло крапивой, но я ухитрилась улыбнуться.
- Мне понравилось скакать на лошади, папа. И я хочу снова поездить на ней.
Глаза отца заблестели, и раздался его глубокий счастливый смех.
- Сразу видно, что ты моя дочка! - воскликнул он в восторге. - Хочет опять
скакать, ну как вам это нравится? Ты
обязательно будешь ездить верхом. Я завтра же поеду в Чичестер и куплю тебе
пони, и ты сразу же начнешь учиться
верховой езде. Скакала, пока не сбила колени, и это в четыре года, а? Нет, это
точно моя дочка.
Все еще смеясь, он повел лошадь на конный двор, а я осталась вдвоем с мамой.
- Мисс Беатрис лучше отправиться прямо в постель, - приказала она няне. - Она
устала за сегодняшний день. Больше
она скакать верхом не будет.
Разумеется, я снова и снова ездила верхом. Мама была воспитана в традициях
женской покорности и послушания главе
дома, и противоречить отцу она могла не больше, чем полминуты. Спустя несколько
дней после моей прогулки с папой,
когда еще не зажили ссадины на моих коленях, мы услышали мягкий стук копыт по
гравию и окрик "Эй!" у входной двери.
Когда я выскочила наружу, я увидела моего отца верхом на своем жеребце,
наклонившегося к самому крохотному пони,
которого я когда-либо видела. Пони принадлежал к новой дартмурской породе, его
шкурка была темной и гладкой, как
коричневый бархат, а черная гривка закрывала всю мордочку. Через секунду мои
руки уже обвивали его крутую шею, а губы
шептали что-то прямо ему в ухо.
Прошел еще один день, и няня подала мне крохотную копию женской амазонки ,
которую я стала надевать для
ежедневных уроков верховой езды. Их давал мне сам папа. Никогда не учивший
никого скакать на лошади, он стал
заниматься со мной так же, как занимался с ним когда-то его отец. Я ездила по
кругу на мягком лугу, чтобы было не так
больно падать. Падение за падением в мокрую траву - и я не всегда находила в
себе силы подниматься, улыбаясь. Но папа,
мой чудесный папа, был терпелив как бог, а маленькая Минни имела добрый и мягкий
нрав. А я, я была прирожденным
бойцом.
Не прошло и двух недель, как я уже начала выезжать с папой верхом. Минни шла
на длинном поводке позади папиного
жеребца и казалась маленьким карасиком, пойманным на длинную удочку.
А несколько недель спустя после нашей первой экспедиции папа освободил нас от
этого ученического поводка и позволил
мне скакать одной.
- Ей можно доверять, - коротко заметил он в ответ на тихие увещевания мамы. -
Вышивать она всегда успеет начать.
А научиться держаться в седле лучше в раннем возрасте.
На дорогах и полях Вайдекра сквайр и маленькая мисс, папин огромный жеребец и
подпрыгивающая за ним Минни стали
вскоре привычной картиной. Сначала мы прогуливались от тридцати минут до целого
часа после обеда. Затем я стала
кататься верхом и по утрам. Летом 1760 года - а оно было особенно сухим и жарким
- я скакала с папой целыми днями, и
исполнилось мне к тому времени полных пять лет.
Это были золотые годы моего детства, и даже сейчас я хорошо помню их. Мой
маленький брат Гарри не пропустил ни
одной детской болезни, к тому же все боялись, что он унаследовал слабое мамино
сердце. А я была бодра как птичка и
никогда не проводила ни дня без верховой прогулки с папой. Гарри же просидел всю
зиму взаперти, одолеваемый
простудами, лихорадками и насморком, с хлопочущими вокруг него мамой и няней. И
только к весне, когда задул теплый
ветер, напоенный запахом согретой земли, он начал выздоравливать. Во время
сенокоса, когда я целыми днями наблюдала с
папой, как косили высокие зрелые травы и собирали их в стога, Гарри опять сидел
взаперти, так как у него началась аллергия
на запах свежескошенной травы. Его жалобные "апчхи", "апчхи" доносились целыми
днями из-за закрытых дверей, и время
сбора урожая он провел таким же образом. Осенью, во время охоты на лисят, когда
папа пообещал разрешить мне охотиться
вместе с ним, Гарри опять сидел в детской, либо, в лучшем случае, у камина в
гостиной со своими вечными недугами.
Годом старше, он был выше и плотнее меня, да и вообще мы мало походили друг
на друга. Если мне изредка удавалось
вовлечь его в битву, я неизменно одерживала верх и тузила его, пока он не
начинал звать на помощь. Но он был добрым
мальчиком и никогда не бранил меня за свои синяки и ушибы. И мне не хотелось
проучить его.
Мы почти никогда не возились вместе, не боролись и даже не играли в прятки в
комнатах и галереях Вайдекр Холла.
Гарри получал удовольствие, только сидя с мамой в гостиной и читая книжки. Он
любил наигрывать небольшие пьески на
фортепьяно, или читать маме вслух разные печальные стихи. Проживи я хоть
несколько часов жизнью Гарри, мне кажется, я
бы неизлечимо заболела. Один день, проведенный в спокойной компании мамы и
брата, выматывал меня больше, чем долгие
скачки по полям верхом следом за папой.
Когда плохая погода вынуждала меня оставаться дома, я просила Гарри поиграть
со мной, но у нас не находилось общих
занятий. Пока я хандрила, слоняясь по темной библиотеке, где меня привлекали
только книги регистрации папиных лошадей,
Гарри устраивал себе на подоконнике мягкое гнездышко из диванных подушек и сидел
в нем целыми часами неподвижно,
как пухлый лесной голубь, с книжкой в одной руке и сластями - в другой. Если
вдруг ветер разгонял тучи и выглядывало
солнышко, Гарри смотрел в окно на мокрый сад и говорил:
- Еще слишком сыро. Ты намочишь свои чулки и туфли, Беатрис, и мама будет
тебя ругать. Оставайся со мной.
И Гарри опять оставался дома, посасывая конфеты, а я выбегала в сад, где на
каждом листочке, темном и блестящем,
сидела дрожащая капелька дождя, которую так и тянуло слизнуть. В каждом тугом,
тяжелом цветке тоже таилась сверкающая
как бриллиант капля. Если дождь настигал меня во время моих бесконечных
скитаний, я всегда могла найти убежище в
плетеной беседке в розовом саду и оттуда наблюдать, как падают на землю его
косые струи. Но гораздо чаще я вообще
старалась не замечать его и продолжала либо гулять по залитому водой выгону,
позади мокрых пони, либо по тропинкам
буковой рощи, а иногда спускалась к речке Фенни, которая серебряной змейкой
извивалась вдоль опушки леса и позади
выгона.
Итак, хотя мы с Гарри были близки по возрасту, мы росли совершенно чужими.
Обычно дом, в котором растут двое
детей, особенно если один из них шалун, никогда не бывает очень тихим, но мне
кажется, жизнь у нас проходила довольно
спокойно. Брак моих родителей состоялся скорее из материальных соображений, чем
по обоюдной склонности, и для нас, для
слуг, и даже для жителей деревни, было очевидно, что они раздражают друг друга.
Мама находила отца грубым и
вульгарным. И папа, действительно, часто оскорблял ее чувство собственного
достоинства громким, бесцеремонным смехом,
протяжным суссекским выговором, своими панибратскими отношениями со всеми
мужчинами в округе, неважно были ли
они нищими батраками или почтенными арендаторами.
Мама считала, что ее городские манеры служат примером для всего графства, но
в действительности над ними просто
смеялись. Ее манерная, семенящая походка высмеивалась и передразнивалась каждым
шутником в деревне.
Наше торжественное посещение приходской церкви во главе с высокомерно
выступающей мамой и с Гарри, по-утиному
переваливающимся за ней, заставляли меня буквально сгорать от стыда. Я
успокаивалась только, когда мы достигали нашей
скамьи, и в то время, когда мама и Гарри начинали истово молиться, совала руку в
папин карман и принималась перебирать
находившиеся там сокровища. Складной ножик отца, его носовой платок, колосок
пшеницы или кусочек горного хрусталя,
специально припасенный для этого случая - казались мне более важными, чем святое
причастие, и более реальными, чем
катехизис.
Когда после воскресной службы мы с папой спешили на церковный двор узнать
деревенские новости, мама и Гарри
торопливо пробирались к коляске, боясь инфекций и стесняясь неуклюжих
деревенских шуток.
Мама пыталась приблизиться к деревенской жизни, но ей не удавалось
чувствовать себя естественно с людьми. Когда она
интересовалась их здоровьем, или спрашивала об их детях, это выглядело
чрезвычайно принужденно, как будто ей не было
до этого никакого дела (а это в действительности обстояло именно так) или она
считала их жизнь не заслуживающей
внимания (что тоже было правдой). Поэтому, должно быть, в ответ несчастные
поселяне бормотали что-то невнятное, как
идиоты, а их жены глупо теребили в руках передники и молчали.
- Я совершенно не понимаю, что вы в них находите, - томно жаловалась мама
после очередной своей неудачной
попытки. - Они такие неотесанные.
Они действительно были неотесанными. Но не в том смысле, который придавала
этим словам мама. Просто они говорили
то, что думали и поступали в соответствии со своими желаниями. Конечно, в ее
присутствии они становились неловкими и
косноязычными. А что бы вы ответили леди, которая, сидя в коляске, с
высокомерным видом расспрашивает вас о том, что
вы подавали мужу вчера на обед? Каждому было ясно, что ей нет до этого никакого
дела. А больше всего их забавляло то,
что, задав по наивности такой же вопрос, например, жене самого удачливого
браконьера, она рисковала получить правдивый
ответ: "Одного из ваших фазанов, миледи".
Конечно, папа все это понимал. Но есть вещи, которые нельзя объяснить. Мама и
Гарри жили в мире слов. Они
прочитывали огромные горы книг, присылаемых им из Лондона. Мама писала длинные
подробные письма своим сестрам и
братьям в Кэмбридж и Лондон, тетушке - в Бристоль. Она исписывала целые страницы
сплетнями, болтовней, стихами и
даже словами из песен, которые надлежало выучить.
Папа же и я жили в мире, где слова значили очень мало. Когда надвигающаяся
буря могла помешать сенокосу, мы оба
чувствовали себя как на иголках, и достаточно было одного кивка, чтобы один из
нас отправлялся в одну сторону, а другой
- в другую, чтобы предупредить людей об опасности. Меня не приходилось учить
некоторым вещам, я знала их еще до
рождения, потому что я родилась и воспитывалась в Вайдекре.
Что же касается остального мира, то он едва ли занимал наши мысли. Когда
мама, держа в руках письмо, появлялась в
комнате и, обращаясь к отцу, произносила: "Представь..." - он только кивал и
отвечал: "Представляю". Интерес
пробуждался в нем, лишь когда речь заходила о ценах на шерсть или пшеницу.
Конечно, мы навещали многие семьи графства. Зимой мама с папой посещали балы,
а нас с Гарри всегда возили на
детские праздники в соседские семьи: к Хаверингам в Хаверинг Холл, - это
поместье находилось в десяти милях к западу от
Вайдекра, - и к де Курси в Чичестер. Но это были лишь эпизоды, корни нашей жизни
уходили глубоко в землю Вайдекра, и
главные ее события проходили в стенах Вайдекрского парка.
После дня, проведенного в седле или на пахоте, папа ничего так не любил, как
выкурить сигару в розовом саду, вечерком,
когда в жемчужном небе зажигались звезды, а в воздухе скользили летучие мыши. В
это время мама со вздохом
отворачивалась от окна и садилась писать длинные письма в Лондон. Даже мои
детские глаза видели, что она глубоко
несчастна. Но власть сквайра и его земли крепко держала ее.
То, что она тяготилась одиночеством, проявлялось лишь в ее пространных
письмах, а также в ее разногласиях с отцом,
которые не приносили ни побед, ни поражений, а просто выливались в постоянное
недовольство.
Бедная женщина! Она не имела никакой власти в доме. Ни над хозяйственными
деньгами, которые дворецкий или повара
отдавали прямо отцу, ни над расходами на собственные туалеты, которые
оплачивались самим отцом. Только раз в несколько
месяцев она получала несколько фунтов на карманные расходы: на церковный сбор,
на благотворительность, на коробку
сластей. Но даже эти ничтожные суммы зависели от ее поведения: однажды, когда
она позволила себе слишком резко
поговорить с отцом, эти денежные подарки странным образом прекратились. Даже
спустя семь лет эта обида настолько жгла
маму, что она не выдержала и поделилась ею со мной.
Но меня это нисколько не беспокоило. Я была папиной дочкой. Может быть именно
поэтому, мама безумно любила
своего белокурого сына, отвечавшего ей взаимностью, а меня вновь и вновь
пыталась отучить от верховой езды и приохотить
к гостиной, которая, по ее мнению, была единственным подходящим для девочки
местом, независимо от ее склонностей.
- Почему бы тебе не остаться сегодня дома, Беатрис? - спросила она меня
однажды за завтраком. Папа только что поел
и уже ушел, а она с отвращением отвернулась от его тарелки с дочиста обглоданной
громадной костью и огрызками хлеба.
- Я поеду с папой, - пробормотала я с набитым ртом, успев откусить недюжинный
кусок мяса.
- Я знаю, что ты собиралась ехать, - резко возразила она, - но прошу тебя
остаться дома. Побудь сегодня со мной. Я
хочу нарвать в саду цветов, а ты могла бы расставить их в вазы. А после полудня
мы поедем на прогулку. Или заедем к
Хаверингам. Тебе будет приятно поболтать с Селией, ты ведь так ее любишь.
- Извини, мама, - я была упряма, насколько может быть упрямо семилетнее дитя.
- Но я обещала папе пересчитать
овец на выгонах, и это займет у меня весь день. С утра я поеду на западные
пастбища и вернусь домой только к обеду. А
потом до вечера я пробуду на восточных пастбищах.
В ответ мама поджала губы и опустила глаза. Но я не обратила внимания на ее
раздражение и удивилась, услышав ее тон
боли и обиды:
- Беатрис, я не могу понять, что с тобой происходит. Раз за разом я прошу
тебя провести со мной дома хотя бы полдня, и
постоянно у тебя находится что-нибудь более важное. Меня это, в конце концов,
просто обижает. К тому же, молодой леди
не подобает скакать одной, без сопровождающих.
Я застыла от удивления, и вилка с куском ветчины тоже замерла на полпути.
- Ты удивлена, Беатрис? - гневно продолжала мама. - Но в нормальной семье
тебе не пришло бы в голову с утра до
вечера носиться верхом по полям. Но вы с отцом помешаны на лошадях. Больше я
этого не потерплю.
Я испугалась. Настойчивый мамин протест против моих ежедневных прогулок мог
означать только возврат к жалким
занятиям, приличествующим молодой леди. Для меня это стало бы пыткой.
В холле раздался голос отца, и дверь резко распахнулась.
- Ты все еще ешь? - прогремел он. - Кто тянет с завтраком, тот опаздывает на
поле. Тебе сегодня надо многое успеть
сделать. Поторопись.
Я не знала, что отвечать, и взглянула на маму. Она молчала. И тут я разгадала
ее игру. Она поставила меня в трудное
положение. Пойди я с отцом, я бы тем самым выразила открытое ей неповиновение. А
ослушайся я отца, еще неизвестно,
какой оборот приняло бы дело. Я решилась.
- Мама говорит, что сегодня мне нужно остаться дома, - сказала я невинным
голосом.
- Беатрис отправится на выгоны, - коротко бросил он. - Остаться дома она
может завтра. Сегодня некому
присмотреть за овцами.
- Молодой девушке не следует проводить целые дни в седле. Я беспокоюсь за ее
здоровье.
- Что ты имеешь в виду? - недоуменно поднял брови отец. - Она и дня не болела
в своей жизни.
Мама все еще сдерживалась. Такие перебранки не к лицу леди.
- Это неподходящее воспитание для девушки, - тихо сказала она. - Проводить
время, болтая с грубыми мужчинами.
Заводить знакомства с арендаторами и батраками и разъезжать по округе без
всякого сопровождения.
Голубые глаза отца сверкнули гневом.
- Эти грубые мужчины, между прочим, кормят вас. А арендаторы и батраки платят
за ваших лошадей, платья, туфли. Вы
бы вырастили обыкновенную белоручку, есл
...Закладка в соц.сетях
