Жанр: Любовные романы
Вайдекр
... заметила, что он
понимает в них толк. В его двуколку была запряжена превосходная пара: оба
гнедые, с высокими шеями и размашистой
поступью рысака.
Мне даже бывало любопытно, откуда у молодого доктора деньги на таких лошадей,
но теперь все стало на свои места. Я
рассказала ему о первом пони, которого купил мне папа, а он о своей первой
гончей, и я совсем забыла, что половина глаз
всего общества устремлена на нас.
- Беатрис, дорогая... - услышала я голос мамы. Я подняла глаза и увидела леди
Хаверинг и маму, которые тут же
положили конец нашему разговору. Доктора Мак Эндрю повели знакомить с остальными
гостями, а мне мама напомнила,
что я должна отвести Селию наверх переодеться для путешествия.
Вся моя помощь заключалась в том, что я проверила, не помялись ли мои
собственные плащ и шляпка, и уселась на
подоконник полюбоваться закатом. Мне было жаль покидать Вайдекр в эту ласковую
пору, когда деревья начинают менять
цвета. В моих глазах стояли слезы, когда я, поцеловав маму на прощанье, прыгнула
в коляску. Моя глупенькая мамочка
отнесла эти слезы на свой счет и трогательно расцеловала и благословила меня. В
толпе, окружавшей Селию, я отыскала
доктора Мак Эндрю. Он стоял позади всех и смотрел на меня. Когда наши глаза
встретились, он улыбнулся мне так тепло,
что у меня на душе стало спокойно-спокойно. В шуме толпы я не расслышала, что он
сказал, но догадалась, что это были
только два слова: "Возвращайтесь скорее".
Я откинулась на подушки с улыбкой на губах и странной теплотой в груди. И мы
отправились в свадебное путешествие.
ГЛАВА 8
Первая брачная ночь стала для нас с Гарри именно тем, что мы и ожидали, но
оказалась окрашена для меня еще и
удовольствием обманывать Селию, спавшую за соседней дверью. Гарри пришлось
зажать мне рот рукой, чтобы заглушить
мои крики, и этот намек на его насилие и мою беспомощность взволновал нас еще
больше. Когда же для него, в свою
очередь, настал кульминационный момент, то ему пришлось спрятать голову в
подушку, чтобы сделать неслышным тяжелый
стон наслаждения. Затем мы долго лежали в молчании и спокойствии, не тревожась о
наступающем утре.
Отель "Голден Флис" в Портсмуте оказался расположенным у самых стен гавани, и
когда мы засыпали, я слышала шепот
моря. Запах соленого воздуха говорил мне, что наше путешествие уже началось и
Вайдекр с его надеждами и страхами
остался далеко позади. Гарри громко вздохнул во сне и отвернулся, а я продолжала
тихо лежать в этой чужой комнате,
смакуя свое первое расставание с домом, которое делало его еще желаннее.
Бессознательно мои мысли вернулись к Ральфу,
прежнему Ральфу моего девичества, и его роковому желанию лежать вместе со мной в
господской кровати. Да, он был прав,
завидуя нам. Земля и богатство, которое она дает, - это самые главные вещи на
земле.
Я долго лежала на спине, глядя широко открытыми глазами в темноту и слушая
шорох волн, ласкающих стены гавани,
как будто они вздыхали от счастья, прикоснувшись к земле. Послушный Гарри
безоговорочно принадлежал мне, за стеной
спала Селия, уверенная в моей дружбе. И прежняя, ноющая боль в сердце, страх
остаться нелюбимой и никому не нужной в
своем собственном доме постепенно оставлял меня. Мой брат, сквайр, обожал меня и
спешил ко мне по одному мановению
моей руки. Я была в безопасности. Он был полноправным хозяином нашей земли и
подчинялся каждому моему приказанию.
Но я продолжала невидящими глазами смотреть в серый потолок надо мной и знала,
что мне этого уже недостаточно. Я
нуждалась в чем-то большем. Мне не хватало той магической силы, которая была в
нем, когда Гарри стоял во весь рост на
верху телеги, высокий, золотоволосый, бронзовый бог земли. Когда я выступила
навстречу ему из глубины амбара, я
приветствовала не только желанного мужчину, а когда он смотрел на меня, не
отрывая глаз, он видел перед собой темную
богиню земного плодородия. А теперь он превратился в заурядное человеческое
существо в ночном колпаке, и этот образ
исчез, а вместе с ним исчезла и моя страсть.
Конечно, я всегда думала о Ральфе. Никогда, во время наших постоянных
любовных встреч и поцелуев в укромных
местах, его не оставляла некая магическая власть надо мной. В нем всегда
ощущалась темная сила грозного леса. От него
исходил магический дух Вайдекра, он дышал этой магией. А в Гарри не было ничего
подобного.
Я перекатилась на другой бок и прижалась к довольно пухлым ягодицам моего
брата. Никогда Ральф не принадлежал мне
так полно, как он. Я не могла не обожать сквайра, но поневоле чувствовала легкое
презрение к мужчине, которого я
третировала, как глупого щенка. Каждый опытный наездник предпочитает хорошо
вымуштрованную лошадь, но кто не
насладился бы борьбой с животным, чей дух не удалось смирить? Гарри всегда
принадлежал и будет принадлежать
сегодняшнему дню. А мне было нужно нечто другое, из тех языческих времен, когда
таинственные создания бродили по
лесам Вайдекра. Я сонно улыбнулась, представив себя гибким, великолепным,
зеленоглазым зверем. И тут же провалилась в
глубокий, глубокий сон.
Утренняя суета отеля разбудила меня довольно рано, задолго до того, как моя
горничная принесла мне чашку утреннего
шоколада и горячую воду для умывания. Из моего окна была видна вся гавань, и ее
вода приветливо синела, рыбачьи лодки и
небольшие яхты весело подскакивали на легких волнах. Предвкушение предстоящего
путешествия волновало нас, и мы с
Селией смеялись как дети, всходя на борт парома, пришвартовавшегося у высокой
пристани.
Первые несколько минут были восхитительны. Маленький корабль храбро
покачивался на волнах, пирс был густо
облеплен людьми, продавцами сувениров из ракушек и стекла, акварельных пейзажей
Англии, а также фруктов и еды в
дорогу.
Даже вид безногого калеки - несчастного моряка - не напугал меня. И хотя я с
ужасом смотрела на страшные обрубки
его ног, наблюдая, как отвратительно ловко и опытно он передвигается с помощью
них по земле, - но мне было отчетливо
ясно, что, оставляя Вайдекр, я бегу от неотвратимого, медленного приближения
Ральфа. Я суеверно бросила нищему пенни,
он ловко поймал монетку и поблагодарил меня с заученной плаксивостью. Горькая
мысль о Ральфе, моем любимом Ральфе,
поверженном в бедность и нищету, сжала мое сердце. Но я тут же отбросила ее в
сторону, привлеченная восклицанием
Селии:
- Смотри! Смотри! Мы отплываем!
Ловкие, как обезьяны, матросы вскарабкались на мачты к свернутым парусам. Под
громкие выкрики зрителей паруса
захлопали и в мгновение ока надулись. Мы с Селией только успевали уступать
дорогу матросам, которые выглядели дико,
как пираты, и перебегали от мачты к мачте, распуская паруса и стремительно
сматывая канаты. И вдруг стена гавани
скользнула от нас прочь, машущие фигурки людей превратились в движущиеся точки,
и корабль вышел в море. Желтая
каменная пристань казалась мне рукой, протянутой к нам и стремящейся удержать
нас дома.
Паруса наполнились ветром и надулись, суета на палубе уменьшилась. Селия и я
сочли это добрым знаком. Я прошла на
нос корабля и, убедившись, что меня никто не видит, вытянулась вдоль бушприта и
стала следить за вскипающей подо мной
волной, за острым носом корабля, разрезающим зеленую воду. Добрый час провела я
здесь, очарованная мощью воды, как
вдруг качка стала сильнее, а небо покрылось тучами, что всегда предвещает бурю,
будь то на море или на земле. Начался
дождь, и я почувствовала дурноту. Качка стала весьма неприятной, к горлу
подступила тошнота, и мне пришлось укрыться в
каюте.
Это было не утомительно, но невыносимо противно. В полной уверенности, что на
палубе мне стало бы лучше, я
постаралась вызвать в памяти приятную картину кипящих зеленых волн, но все было
напрасно. Я уже ненавидела корабль. Я
ненавидела бессмысленную пляску волн и всем сердцем желала как можно скорее
очутиться поскорее на доброй надежной
земле.
Я высунулась в дверь, чтобы позвать мою горничную, помещавшуюся в каюте
напротив, но внезапный приступ тошноты
вернул меня обратно в каюту и я очутилась там одна, больная и беспомощная. Все
вещи на полу подпрыгивали вместе с
кораблем, непривязанные сундуки и чемоданы скользили от стены к стене, громко
ударяясь о каждую, а я валялась на койке,
не в состоянии даже помочь себе. Тут мне опять стало плохо, и я накрьша лицо
подушкой, чтобы не видеть этого
беспрерывного скольжения. Затем я провалилась в сон.
Когда я проснулась, качка все еще продолжалась, но все вещи в каюте были
закреплены на местах, так что обстановка
вокруг перестала напоминать ночной кошмар. Все было чисто убрано, и в воздухе
витал слабый запах лилий. Я оглянулась,
ища глазами горничную, но в кресле рядом со мной сидела улыбающаяся Селия.
- Я так рада, что тебе лучше, - сказала она. - Может быть, ты что-нибудь
съешь? Немного супу, или выпьешь чай?
Продолжая недоумевать, где я и что здесь произошло, я только покачала головой
в ответ, так как мой желудок восставал
при мысли о еде.
- Ну, хорошо, тогда поспи еще, - продолжала эта незнакомая мне, властная
Селия. - Это будет лучше всего для тебя, а
скоро мы будем уже в безопасности в порту.
Вместо ответа я закрыла глаза и уснула. Проснулась я опять с приступом
тошноты, и кто-то держал передо мной таз, а
затем ловко обмыл и вытер мое лицо и уложил меня на подушки. В полудреме мне
казалось, что это моя мать, поскольку я
понимала, что это не руки горничной. И только среди ночи, когда я снова
проснулась, я осознала, что это Селия ухаживает за
мной.
- Ты была здесь все это время? - спросила я.
- Конечно, - ответила Селия, как будто в этом не было ничего странного. -
Кроме тех минут, когда я ухаживала за
Гарри.
- Ему тоже так плохо? - изумленно спросила я.
- Боюсь, что ему гораздо хуже, - спокойно сказала Селия. - Но вы оба
поправитесь, когда мы достигнем берегов
Франции.
- А как чувствуешь себя ты сама? - поинтересовалась я.
Она мягко улыбнулась мне, и ее тихий голос донесся до меня будто издалека:
- Нормально. Я гораздо сильнее, чем кажусь внешне. - Последние слова я
услышала уже сквозь сон.
Когда я снова проснулась, ужасающая качка успела прекратиться. Я чувствовала
легкое головокружение и слабость, но,
по счастью, меня больше не тошнило. Я села и спустила босые ноги на пол. Меня
уже не шатало так, как раньше, и я смогла
пройти до двери в каюту Гарри, не хватаясь за стулья, чтобы не упасть. Дверь
открылась без звука и я, незамеченная, застыла
в проеме двери.
Селия стояла у койки Гарри с чашкой супа в руке. Другой рукой она
поддерживала Гарри, моего Гарри, за плечи. Я
наблюдала, как он пьет, капризничая, как больной ребенок. Затем Селия опустила
его на подушки.
- Лучше? - спросила она, и ее голос был необычайно нежен.
Гарри похлопал ее по руке.
- Моя дорогая, - слабо сказал он, - ты так добра ко мне.
Селия улыбнулась и каким-то новым, доверчивым жестом убрала волосы с его лба.
- О, какой ты глупый, Гарри, - проговорила она. - Ведь я твоя жена.
Разумеется, я буду ухаживать за тобой, когда ты
болен. Ведь я перед алтарем обещала любить тебя и в болезни, и в здравии. Я
счастлива заботиться и о тебе, и о дорогой
Беатрис.
Я с ужасом наблюдала, как Гарри взял руку Селии и нежно поднес ее к губам. В
это время она, холодная, застенчивая
Селия, наклонилась и поцеловала его в лоб. Затем она задернула полог его
кровати. Неслышно ступая босыми ногами, я
вернулась назад и закрыла за собой дверь. Доверчивость Селии, ее нежность к
Гарри изумили и встревожили меня. Я
почувствовала острый укол ревности. Невольно я обернулась и взглянула в зеркало,
чтобы увериться в своей красоте. Оттуда
на меня смотрело страшно бледное и больное лицо.
Какие бы мысли ни привели меня к дверям каюты Гарри, сейчас они мгновенно
испарились. Если он чувствовал то же,
что и я, то он не был расположен ни к ссорам, ни к страстному примирению.
Я стала быстро одеваться, но недоумение по-прежнему заставляло меня
напряженно размышлять. Впервые мы оба
находились вне пределов нашей земли и при этом были так беспомощны. И тут меня
пронзила мысль о том, как мало общего
мы имеем с Гарри. Сейчас, вне Вайдекра, свободные от моей всепожирающей страсти
и слишком утомленные для любви, мы
были чужими. Если б мне понадобилось войти к Гарри, не думал при этом о любви,
то я бы даже не знала, о чем с ним
говорить. Мне бы никогда не пришло в голову заказать для него суп, или же
покормить его с ложки, как избалованного
ребенка, или задернуть полог у его кровати, чтобы он быстрее уснул. Меня никогда
не занимала возня ни с одним
беспомощным существом, я даже не играла в детстве в куклы. И для меня не
представляла никакого интереса любовь,
состоящая из мягкого ухаживания и нежной ласки.
Селия, расцветшая от сознания своей значимости, и Гарри, преисполненный
благодарности ей, представляли собой
довольно странную пару, но я не имела никакой возможности вмешаться в их новые
отношения.
Я вышла на палубу и, наблюдая за прекрасной панорамой приближающегося берега,
решила не портить Селии этот
звездный час ее славы. Если ей хочется носиться с Гарри во время его болезни, то
это не те заботы, которым я могла бы
позавидовать. И, если в свою очередь Гарри просто светится от благодарности ей,
то меня это не должно тревожить. По мере
того, как свежий ветер возвращал на мои щеки румянец, а моим волосам - блеск,
мои надежды оживали. Впереди нас
ожидает Франция и долгий, приятный отдых, во время которого не будет глаз, чтобы
следить за нами, ушей - чтобы
слушать нас, а будет одна только наивная, глупая, рабски покорная Селия - чтобы
обманывать ее.
Гарри и Селия поднялись ко мне на палубу, и я даже сразу простила им их
переплетенные руки, особенно, когда поняла,
что мой сильный и крепкий любовник опирается на руку Селии для поддержки. Он был
очень бледен и едва смог улыбнуться
в ответ на мои заверения, что мы должны причалить к берегу не позже, чем через
час. Но я уже не тревожилась. Как только
Гарри придет в норму и к нему вернется его аппетит - как к еде, так и к прочим
вещам, - он обратится ко мне.
Следующую ночь мы уже провели в Шербуре, и на утро Гарри был вполне здоров. Я
как будто не имела оснований
жаловаться на недомогание, но от завтрака мне пришлось отказаться из-за
внезапного приступа тошноты. Головокружение
быстро исчезло, но стоило мне только поднять голову от подушки, как тут же
возвращались слабость и непонятная
сонливость. В то время как другие завтракали кофе и свежими булочками, я
прогуливалась на свежем воздухе в садике нашей
гостиницы, а затем наблюдала за погрузкой багажа в дорожную карету. Меня ужасно
расстраивала предстоящая долгая
дорога в Париж внутри этого тесного, раскачивающегося экипажа, и я едва нашла в
себе силы с улыбкой принять руку Гарри,
помогающего мне подняться по ступенькам.
Слабость не покидала меня, хотя уже давно исчезло из виду море и даже соленый
воздух больше не напоминал о нем. Это
повторялось каждое утро нашего путешествия в Париж, каждое утро в Париже, когда
Гарри с улыбкой заглядывал в дверь и
приглашал меня на прогулку в лес, каждое утро нашего дальнейшего путешествия на
юг.
И однажды утром, не в силах даже приподнять голову с подушки, я с жалостью к
себе признала факт, которого до сих пор
избегала, как чумы. Я ждала ребенка.
Мы уже три дня как покинули Париж и находились в самом сердце Франции. За
окном расстилалось море крыш старого
провинциального городка, и я вдыхала непривычно жаркий для осени воздух, в
котором носился запах печеного хлеба и
неуловимый намек на присутствие специй и чеснока. И тут меня опять затошнило, но
желудок был пуст и усилия напрасны.
Я почувствовала, как слезы выступили из-под сомкнутых век и покатились по
щекам, оставляя холодный след. Яркоголубые
крыши, острый шпиль старинной церкви, пустынный горизонт - все сверкало,
раскаленное солнцем, но это тепло
не могло согреть меня. Я была беременна. И я была страшно напугана.
В тот день мы намеревались продолжить наш путь, и все, стоя внизу, уже
ожидали меня. И сейчас мне следовало сойти по
ступенькам, усесться в карету и провести весь день, раскачиваясь и трясясь на
этих чертовых французских дорогах, слушая,
как Селия читает свой проклятый путеводитель, а Гарри, как всегда, храпит. И не
было никого, кому бы я могла протянуть
руку и отчаянно попросить: "Помогите! Мне так плохо!"
Я уже давно все поняла. Когда у меня произошла задержка, я попыталась
успокоить себя тем, что это вызвано волнением
венчания и путешествием. Но в душе я понимала, что это отклонение не могло
превышать недели или двух. Я просто боялась
взглянуть в лицо действительности, что вообще-то было более свойственно маме или
Гарри, чем моему ясному и
решительному рассудку. Я гнала эту мысль от себя, но она снова и снова
возвращалась ко мне. Она возвращалась каждым
солнечным утром, когда я просыпалась больная и разбитая. Днем я улыбалась Гарри
и болтала с Селией, и мне удавалось
обманывать себя, что все это реакция на долгую и тяжелую дорогу и скоро все
придет в норму. По ночам, когда я была в
постели Гарри и он с привычной грубостью снова и снова брал меня, я уверяла
себя, что это должно вызвать кровотечение и
у меня все будет в порядке. Но каждое утро повторялось одно и то же, а потом
стало еще хуже, и я уже начала бояться
любящей наблюдательности Селии. Я испугалась, что моя потребность в любви,
потребность обратиться хоть к кому-нибудь
за помощью, чтобы мне сказали: "Не бойся. Тебе не придется быть одной", -
окажется сильнее моего здравого смысла.
Я так боялась и была так ужасно одинока, что даже не осмеливалась думать о
том, что же со мной будет.
Встав с кровати и одевшись, я достала платок из сумочки и спустилась по
ступенькам. Селия ожидала в холле, пока Гарри
расплачивался по счету. Она приветливо улыбнулась мне, но мускулы моего лица
были слишком напряжены, и ответной
улыбки не получилось.
- У тебя все в порядке, Беатрис? - робко спросила Селия, заметив мою
бледность.
- Превосходно, - отрывисто бросила я. Она кротко приняла эту резкость и
больше ничего не сказала, хотя я так
жаждала расплакаться и броситься ей на грудь, умоляя спасти меня. Я понятия не
имела, что мне теперь делать.
Я села в карету так, будто меня везли на эшафот, и уставилась в окно, лишь бы
не слышать болтовни Селии. Загибая
пальцы, я подсчитала, что я, должно быть, беременна около двух месяцев, и
рождения ребенка следует ожидать в мае.
В бессильной ненависти я смотрела на залитый солнцем французский ландшафт, на
приземистые домики и пыльные
свежевскопанные сады. Эта незнакомая земля, этот чужой город казались видением
из моих ночных страхов. Я смертельно
боялась, что произойдет наихудшее и что я умру здесь в тайных родах и никогда
больше не увижу мой милый дом. И мое
тело будет покоиться на одном из этих ужасных, скученных кладбищ, а не на
просторном дворе нашей вайдекрской церкви.
Неожиданно у меня вырвалось короткое рыдание, и Селия изумленно взглянула на
меня поверх книги. Я чувствовала ее
вопрошающий взгляд, но не поворачивала головы. Она высвободила руку и коснулась
моего плеча так нежно, будто бы
утешала расплакавшегося ребенка. Я не отозвалась, но этот жест немного успокоил
меня, и слезы перестали терзать мою
грудь.
Все два или три дня этого злосчастного путешествия я молча провела в коляске.
Гарри ничего не замечал. Когда ему
становилось скучно, он садился рядом с кучером, чтобы любоваться окрестностями,
либо нанимал верховую лошадь и скакал
рядом с каретой. Селия с нежной тревогой наблюдала за мной, готовая либо
говорить, либо молчать, но не прерывала моих
горестных размышлений.
Ко времени нашего прибытия в Бордо потрясение от первоначального шока уже
прошло, и мой разум прекратил метаться,
как пьяный. У меня появилась мысль скинуть это несчастное дитя, и я сказала
Гарри, что хотела бы для разнообразия
прокатиться верхом. Он, конечно, согласился, но выглядел встревоженным, когда я,
выбрав самого дикого на вид жеребца,
стала настаивать на том, чтобы скакать в дамском седле. Все советовали не делать
этого. И они были правы. Даже чувствуя
себя совершенно здоровой, я вряд ли усидела бы на этом чудовище, а сейчас он
сбросил меня в первые же десять секунд.
Когда все кинулись поднимать меня, я нашла в себе силы улыбнуться и
пробормотать, что все в порядке. Затем я села и стала
ждать. Но ничего не случилось. Весь остаток дня я провела в тревожном,
бесплодном ожидании. Теплый солнечный свет
мягкой французской осени лился на меня сквозь окно, а я корчилась от отвращения
ко всему этому плодородному и
жизнетворящему миру. Прелестная комнатка казалась мне слишком тесной, стены
наваливались на меня, воздух был
спертым, и сама Франция, казалось мне, воняла чем-то ужасным. Я надела шляпку и
сбежала по ступенькам. Гарри нанимал
ландо для наших прогулок по городу, и сейчас я велела вызвать его. Спустившись
следом за мной, Селия удивленно
спросила:
- Ты собираешься ехать одна, Беатрис?
- Да, - кратко ответила я. - Мне нужен свежий воздух.
- Мне поехать с тобой? - последовал робкий вопрос.
Этот невинный тон страшно раздражал меня в первые недели нашего путешествия,
но затем я поняла, что Селия жертвует
собственными желаниями в угоду мне, даже не задумываясь над этим.
Ее вопросы "Мне пойти в театр?" или "Можно мне посидеть после обеда с тобой и
Гарри?" звучали довольно наивно.
Она словно спрашивала: "Вы предпочитаете остаться одни или побыть со мной?" И мы
с Гарри скоро поняли, что ответ,
каким бы он ни был, не обижает Селию.
- Не надо, - ответила я. - Лучше приготовь чай для Гарри, когда он вернется.
Ты же знаешь, слугам не удается такой
чай, как он любит. Я скоро приеду.
Она не настаивала на своем и проводила меня улыбающимся, любящим взглядом. Я
уселась в ландо, сохраняя спокойное
выражение лица, но едва мы отъехали от окон отеля, как я опустила на лицо вуаль
и разрыдалась.
Я погибла, погибла, погибла. У меня нет пути к спасению. Моей первой мыслью
было рассказать Гарри о том, что
случилось, и вместе подумать, что делать. Но какой-то мудрый инстинкт удержал
меня от признания, которое потом было бы
невозможно забрать назад.
В прежние дни дома я первым делом побежала бы к Мэг, матери Ральфа, известной
в наших краях ворожее. Но сейчас я с
содроганием отбросила воспоминания о ней. Как всякий деревенский ребенок, я
знала, что все девушки, попавшие в беду -
либо обольщенные женатым человеком, либо обманутые парнями, - со своими
затруднениями обращаются к подобным
знахаркам и к помощи их полуядовитых трав.
Без сомнения, в этом сонном французском торговом городке тоже жила подобная
умная женщина. Но как я могла
разыскать ее, без того, чтобы вся округа и каждый проезжий англичанин не начали
сплетничать? Случайная оплошность,
невезение, неопытность моя и Гарри, и вот все мое будущее отравлено этим
растущим внутри меня отвратительным семенем.
Кучер обернулся ко мне за дальнейшими указаниями, и я нетерпеливо велела ему
ехать дальше за город. Он кивнул и
щелкнул кнутом, не переча эксцентричной англичанке. Наше ландо покатилось
дальше, и скоро дома уступили место
маленьким коттеджам, окруженным небольшими садиками. А потом и они кончились,
сменившись в свою очередь
бесконечными рядами виноградников.
Я с жалостью смотрела на эту монотонную холмистую местность, так не похожую
на мою родную Англию, с ее холмами,
яркими зелеными лужайками и чудесными буковыми дубравами. Здешние же холмы были
словно выровнены, и каждый их
дюйм занимали однообразные виноградники, лишь изредка прерываемые крестьянскими
наделами. Вероятно, кому-то и
было приятно гостить в этой стране, путешествуя по пыльным дорогам, но жизнь
бедняков казалась мне здесь
невообразимой. Наши батраки жили далеко не зажиточно - в противном случае это
означало бы, что мы с Гарри им
переплачиваем, - но их жизнь не шла ни в какое сравнение с жизнью крестьян во
Франции. Мы с Гарри многому научились
во время этого путешествия, встречаясь и беседуя с крупными землевладельцами и
часто поражаясь тому, как мало они
интересуются своей собственностью. Из этих бесед мы поняли, что процветание
Вайдекра покоится на сочетании новых
методов хозяйствования и упорного труда наших работников.
Вдруг приступ ностальгии буквально пронзил меня, и я подумала о том, как
хорошо было бы сейчас оказаться дома, а не
здесь, в этой чужой и горькой стране. Внезапно эта боль вылилась в одну
ослепительную мысль, такую яркую и блестящую,
что я выпрямилась с легким восклицанием, весьма удивившим кучера. Я отмахнулась
от его вопросительного взгляда и
невольно прижала руки к животу. Ведь ребенок во мне - тот самый, которого я
только что назвала отвратительным
семенем, это наследник Вайдекра. Если это мальчик, а я точно знала, что это
мальчик, то я ношу будущего хозяина Вайдекра
и мое место всегда будет рядом с ним. Ибо это я - мать сына сквайра. Мой ребенок
будет хозяином имения.
Я сразу же почувствовала себя по-другому. Моя обида растаяла. Я постаралась
устроиться поудобнее, чтобы не повредить
растущему драгоценному сыну.
Опять мне пришла в голову мысль рассказать Гарри и о его сыне и наследнике.
Но некий голос снова предостерег меня от
этого. Гарри был моим, полностью моим, и наше путешествие доказало это. Каждый
вечер, когда с наступлением темноты
слуги зажигали в наших комнатах свечи, его глаза обращались ко мне, и, казалось,
он не видит ничего, кроме блеска моих
волос и выражения моего лица. Селия, чувствуя себя лишней, поднималась и
оставляла нас одних. Все вечера и ночи были
моими и только моими, мы наслаждались друг другом долгими часами и засыпали в
объятиях друг друга. Днем, разумеется,
мне приходилось делить Гарри с Селией, и я не могла предотвратить некоторую
близость, которая возникла между ними.
Селия и Гарри стали находить удовольствие в обществе друг друга со времени
поездки на том ужасном пароме. Ей
нравилось быть полезной Гарри, устраивать его поудобнее, когда он уставал,
делать уютными все комнаты, в которых мы
останавливались. Болезненно застенчивая С
...Закладка в соц.сетях
