Жанр: Любовные романы
Вайдекр
... - Гаффер Купер очень плох, - сообщил он мне, вертя в руках неожиданно
доставшиеся деньги и явно предвкушая, как
он на них попирует.
- Плох? - переспросила я, и парень кивнул. Я решила проведать старика по
дороге. Он снимал один из коттеджей на
краю деревни, где начинались общинные земли. Летом он помогал собирать урожай
или участвовал в прополке, зимой часто
убивал свиней по просьбе хозяев, получая за это плату в виде хорошего куска
сала. В его хозяйстве имелась пара старых кур,
по временам приносивших ему одно-два яичка, и тощая корова, дававшая немного
молока. Его коттедж был построен частью
из украденного у нас леса, частью из законно раздобытых досок. Камин, топившийся
дровами из общинного леса, прокоптил
его комнату так же крепко, как коптят бекон.
Это, конечно, была не та жизнь, которую я выбрала бы для себя, но Гаффер
Купер никогда не имел другой, в жизни
никогда регулярно не работал и никого не называл своим хозяином. Себя он считал
свободным человеком, и мой отец, всегда
уважавший гордость в других, называл его Гаффер Купер и никогда не звал его
просто Джон. Так же делала и я.
Моя кобылка устала стоять и замерзла, поэтому мы быстро проскакали по
заснеженной дороге, а затем повернули
направо к видневшимся за лесом коттеджам. Лес стоял весь в снегу, молчаливый и
загадочный. Темно-зеленые ели и сосны
держали на каждой ветке, казалось, по целому фунту снега. Даже крошечные
иголочки были покрыты инеем. Серебряные
березки выглядели темно-серыми на фоне сверкающего снежного великолепия, а серые
стволы буков имели цвет олова.
Скованная льдом Фенни лежала совсем бесшумно, темно-зеленая под тонким слоем
льда.
Снег в лесу был испещрен следами животных. Я видела маленькие круглые следы
кролика, и вплотную за ними точечные
следы ласки или горностая, охотившихся за ним. Там же попадались и, похожие на
собачьи, следы многочисленных лисиц и
даже след барсука, проложившего довольно заметную борозду своим толстеньким
брюшком.
Поглядев поверх заснеженных веток, я поняла, что чуть попозже начнется
сильный снегопад, и пустила Соррель в галоп.
У самого коттеджа мой путь пересекли другие следы крепких зимних ботинок и
деревянных башмаков. Должно быть, старый
Тайк совсем плох, если у него такая куча посетителей.
Когда мы свернули на тропинку, ведущую к самому его дому, я испугалась, что
приехала слишком поздно. Двери в дом
стояли открытые настежь, что обычно случалось только жарким летом, и в них
показалась миссис Мерри, наша деревенская
повитуха, обладательница более крепких башмаков, что приличествовало ее
положению.
- Добрый день, мисс Беатрис, старый Гаффер уже отошел, - изложила она сразу
суть дела.
- Старость? - спросила я, забрасывая поводья на торчащую из забора жердь.
- Да, - спокойно ответила она, - да и зима свое взяла.
- У него было достаточно еды и одежды? - меня беспокоило это, хоть Гаффер и
не был одним из наших работников
или арендаторов. Но он всю жизнь прожил на нашей земле, и я не хотела бы винить
себя в том, что он умер, нуждаясь.
- Нет, он как раз съел одну из своих кур, и вообще, он много зим пережил в
этой одежде и на этой кровати, - успокоила
меня миссис Мерри. - Вам не в чем винить себя, мисс Беатрис. Пришло его время и
он отошел с миром. Хотите взглянуть
на него?
Я кивнула. В Экре не было семьи, которую я бы обидела своим отказом.
- У него остались какие-нибудь сбережения? - спросила я. - Хватит хотя бы на
похороны?
- Нет, какое там. Мы ничего не нашли. Пусть его похоронят в общей могиле.
Я кивнула.
- Я закажу гроб и службу в церкви. Не хочется, чтобы людей Вайдекра хоронили
в позоре.
Миссис Мерри поглядела на меня и улыбнулась.
- Э, да вы совсем как ваш отец, - усмехнулась она, и я улыбнулась в ответ,
ибо лучшего комплимента я не могла
получить.
- Надеюсь, - ответила я и распрощалась.
Через день или два останки старого Гаффера в простом сосновом гробу
похоронили в дальнем углу деревенского
кладбища. На службе, которую чинно отслужил наш священник, почти никого не было,
ибо старый Гаффер имел мало
друзей. Дополнительный пенни я заплатила за похоронный звон, и звук колокола
уныло поплыл над деревней, заставив
работавших в поле или копавших канавы мужчин, на минуту обнажить головы и
вспомнить о человеке, который никогда при
жизни не удостаивался такой чести.
Затем звук колокола замер, и шапки опять были надеты на быстро стынувшие
головы. Мужчины поплевали на ладони и
снова взялись за лопаты, в который раз прокляв ту жизнь, которая заставляла их
работать, стоя по колено в ледяной воде в
середине января и не имея надежды ни на теплый дом, ни на сытный обед.
Если холодная погода была наказанием для деревенских работников, то для
пастухов она стала просто проклятием.
Особенно в эту зиму, поскольку снег лег так рано и так плотно, что овец не
успели согнать в долину, чтобы они могли дать
приплод в более подходящих условиях. Целыми днями мы бродили по холмам,
проваливаясь в снег, и пробовали длинными
пиками наст, пытаясь обнаружить под ним занесенных снегом животных. Найденных
овец мы быстро откапывали.
Мы потеряли очень мало животных, потому что я заставляла людей работать с
самого рассвета до сумерек, в ответ они
полушутя посылали мне проклятия, от которых мне следовало свалиться с седла в
обморок, но вместо этого я смеялась как
сумасшедшая.
Этой зимой я завоевала их глубокое уважение. Если работники и арендаторы
видели меня каждый день, то пастухи
работали всегда в одиночестве. Только во времена стихийных бедствий, подобных
нынешнему, когда большая часть стада
лежала погребенной под шестифутовым слоем снега, они работали все вместе под
началом кого-нибудь из господ. Они
быстро оценили преимущество, которое давала мне лошадь и ругали меня почем зря,
пытаясь поспеть за мной, падая и
оскальзываясь на холме, а я, как ни в чем не бывало, продолжала скакать.
Неожиданно выяснилось, что ни один из них, даже
самый старый и мудрый не может лучше меня найти отставшую овцу или догадаться,
где прячется отбившееся стадо
животных.
И когда мы, наконец, собрали вместе замерзших овец, пастухи с удивлением
убедились, что я не собираюсь возвращаться
домой, а продрогшая и усталая не меньше их, буду, следуя за стадом, погонять и
разыскивать отставших, пока мы не
доставим всех их в низину.
Только тогда, когда ворота будут заперты и сено надежно прикроет весь снег на
выгоне, наши пути разойдутся. Пастухи
пойдут копать картошку, или брюкву, или турнепс себе на обед, или же будут
чинить прохудившуюся кровлю и ставить
силки на кроликов. И будут работать, работать, работать безостановочно, пока не
упадут мертвецки усталые в постель, часто
даже не найдя в себе сил снять мокрую одежду.
А я поскачу домой, брошу поводья подбежавшему конюху, взбегу по лестнице в
свою комнату и окунусь в ванну перед
горящим камином, а Люси будет все подливать и подливать из кувшина горячую воду,
пока, наконец, не скажет:
- Ой, мисс Беатрис! Да вы совсем сварились! Вы вся такая розовая!
Только когда моя кожа начнет чувствовать тепло, я вылезу из ванны, вытрусь
насухо льняным полотенцем, а Люси будет
расчесывать и убирать мои волосы к вечеру.
Я могла болтать с мамой во время обеда, но, видя ее полную неосведомленность
в хозяйственных делах, быстро теряла
терпение. Ей не нравилось то, что я делала, но даже она не могла не признать,
что когда наше благосостояние пропадает под
снегом, то тут уж не останешься равнодушным.
Правда, однажды, когда поднос с чаем уже стоял в гостиной, а я совсем клевала
носом, мама возмутилась.
- Ты никуда не годишься, Беатрис, - сказала она, глядя на мою испорченную
вышивку, которая уже в течение недели то
вынималась, то укладывалась обратно в корзинку. - Совсем не похоже, что у меня
есть дочь.
- Извини, мама, - ответила я со внезапной симпатией. - Я знаю, что это
кажется странным. Но нам так не повезло в
этом году с бедными овцами. Еще пара дней, и они будут надежно укрыты. И тогда
Гарри, приехав, сразу увидит маленьких
ягнят.
- В моем детстве я даже не подозревала о существовании ягнят, - как всегда
меланхолично сказала мама.
Я улыбнулась, слишком уставшая, чтобы попытаться развеселить ее.
- Как говорил папа, я - Лейси из Вайдекра, и пока я здесь одна, я должна быть
и сквайром, и дочерью в одно и то же
время.
Я бросила вышивку обратно в корзинку и встала.
- Прости меня, мама. Я знаю, что еще очень рано и тебе будет скучно одной, но
я слишком устала и хочу отдохнуть.
Она обиженно поцеловала меня на ночь и я оставила ее.
Каждую ночь повторялось то же самое. Едва я оказывалась в спальне, как моя
усталость отступала и мои мысли
устремлялись к Гарри. Его улыбка, мягкое и нежное выражение его лица
преследовали меня, пока я поднималась по
лестнице. К тому времени, когда я раздевалась и ложилась в постель, я почти
ощущала тяжесть его тела и объятия крепких
рук. Со стоном я поворачивалась на другой бок и пыталась изгнать из головы эту
ужасную картину. Было бы понятно, если
бы я тосковала по объятиям Ральфа, но он являлся мне только в моих кошмарах, а
радость во сне я испытывала лишь с
Гарри. Вот и сегодня, несмотря на усталость, едва я опустила голову на подушку,
как перед моими глазами поплыли золотые
локоны Гарри, прелесть его улыбки, а затем... акры и акры занесенных снегом
холмов.
Гарри приехал домой на второй неделе февраля, несколько позже, чем он обещал.
Его опоздание означало, что первую
неделю, пока ягнились овцы, я должна была управляться одна. Мы с пастухами
проводили все эти длинные вечера и еще
более длинные и холодные утра, принимая ягнят, осматривая их и отделяя более
слабых для надлежащего ухода.
Я любила забираться в огромный хлев, когда он был полон овец. Их длинная
шерсть струилась, как река. Снаружи
завывал ветер и скрипели балки, а внутри было так уютно и очень хорошо пахло.
Однажды ночью, когда я совсем устала и, вся пропахшая жиром от шерсти,
наконец прискакала домой, я вдруг заметила
свежий след конских копыт на снегу у дома и мое сердце встрепенулось, как
воробей. "Неужели это Гарри", - не поверила я
своим глазам и пришпорила Соррель.
Его лошадь была привязана у парадного входа, а сам Гарри, казавшийся
громадным в своем дорожном плаще, стоял в
дверях, обнимая маму и со смехом отвечая на ее бесконечные вопросы. Цоканье
копыт моей лошади по обледеневшему
гравию дорожки заставило его оглянуться и выбежать мне навстречу.
- О, Беатрис! - воскликнул он, и его голос был полон радости.
- О, Гарри! - воскликнула я и покраснела как ягода.
Он протянул мне навстречу руки, и я бросилась с седла прямо в его объятия,
полы его плаща запахнулись и укрыли меня
на его груди в запахе мокрой шерсти, сигарного дыма и конского пота. Он крепко
прижал меня к себе прежде, чем поставить
на землю, и я клянусь, что его сердце билось так же неистово, как и мое, когда
он обнимал меня.
- Идите сюда, - позвала нас мама, - вы замерзнете на улице.
Тогда Гарри подхватил меня на руки и закружил, завывая как зимний ветер, и мы
оба вбежали в гостиную, задыхаясь и
хохоча от счастья.
Гарри был просто переполнен городскими новостями - обрывками политических
интриг, услышанных им от папиных
друзей, семейными сплетнями о наших кузенах. Он привез с собой целый ворох
маленьких презентов, театральную
программку спектакля, на котором он побывал, и афишу концерта.
- Какая великолепная музыка! - не переставая, восхищался он.
Он даже съездил в Лондон, видел Тауэр и амфитеатр Астли. Он не был
представлен ко двору, но побывал на стольких
балах и завел столько новых знакомых, что теперь не мог припомнить и половины их
имен.
- Как хорошо, что я уже дома, - говорил он блаженно. - Я думал, что никогда
не доберусь обратно. Дороги ужасные.
Я рассчитывал прибыть с почтовым дилижансом, но мне пришлось оставить мой багаж
в Петворде и скакать верхом. Думаю,
если б я стал добираться экипажем, я приехал бы домой не раньше Пасхи. Что за
ужасная зима! Ты, должно быть, совсем
выдохлась из-за этих овец, а, Беатрис?
- О, пожалуйста, не спрашивай ее, - мама ворковала в счастливом оживлении от
прибытия ее любимого сына. -
Беатрис у нас стала заправским овцеводом, и теперь она пахнет овцами, говорит об
овцах и думает только об овцах. Хорошо,
что она еще не блеет.
Гарри покатился со смеху.
- Я вижу, что прибыл как раз вовремя. Бедная Беатрис, что за тяжелая работа
досталась тебе в такую ужасную погоду. И
бедная мама, ей совсем не с кем было поговорить.
Тут я взглянула на часы и поспешила к себе переодеваться. Моя ванная сегодня
была горячее, чем обычно, и я
надушилась еще более тщательно. Я надела темно-синее бархатное платье с широкими
пышными рюшами. Горничная
напудрила мои волосы более обычного и украсила их тремя синими бантами в тон
моему платью. На фоне напудренных
волос моя кожа казалась еще более светлой, а глаза еще более зелеными. Я
задумалась, есть ли девушки красивее меня в
Лондоне, и когда Люси оставила меня, я села перед зеркалом, бездумно глядя на
свое отражение.
Гонг вырвал меня из моих грез, и я поспешила вниз, шурша шелком нижних юбок и
бархатом платья.
- Очень мило, дорогая, - одобрительно сказала мама, заметив мои тщательно
напудренные волосы и новое платье.
Гарри не мог оторвать от меня глаз, и я так же жадно смотрела на него.
В полутрауре, как мама и я, мой брат вынужден был носить только темное, но
его жилет был красивого темно-синего
цвета и украшен богатой черной вышивкой. Его пиджак имел модные широкие манжеты
и такие же лацканы, синие, все это
из блестящего синего атласа, который так и переливался при малейшем его
движении. Его волосы тоже перехватывал синий
бант, а атласные вечерние брюки сияли синим отливом.
- Вы хорошо подходите друг другу, - заметила мама. - Как хорошо вы оба
выглядите.
Гарри улыбнулся, но в его глазах затаилось какое-то смущенное выражение.
Церемонным жестом он поклонился маме и
мне и предложил нам руки. Но за его внешней галантностью я видела волнение,
вызываемое каждым моим движением. И
хотя я легко улыбалась в ответ, рука, которой я оперлась на его руку, дрожала, и
когда я села, стол поплыл у меня перед
глазами, как будто я собиралась упасть в обморок.
Гарри и мама обменивались семейными новостями, а я в это время тщательно
следила за тем, чтобы мой голос звучал
естественно, когда кто-нибудь обращался ко мне. После обеда Гарри решил не
оставлять нас, а посидеть с нами в гостиной.
- Я привез из банка наши фамильные драгоценности, мама, - объявил он. - И
хотел бы на них взглянуть. Какие они
тяжеленные! Я все время придерживал их под плащом, пока скакал на лошади, так
как боялся потерять их, я был уверен, что
меня ограбят по дороге.
- Не было необходимости везти их самому, - ответила мама, - ты бы мог
оставить их у своего лакея. Но надо
обязательно взглянуть на них.
Она на минутку вышла в свою комнату за ключом, и, вернувшись, открыла
маленький ларец с тремя выдвижными
отделениями.
- Селия наденет это в день своего венчания, - объявила мама, вынимая
фамильные бриллианты Лейси - кольца,
браслеты, ожерелье, серьги и тиару.
- Не придется ли ей в таком случае стоять на коленях, - смеясь, сказал Гарри.
- По-моему, они весят тонну. Неужели
ты их когда-нибудь надевала, мама?
- Благодаренье Богу, нет, - ответила она. - Мы провели только один сезон в
городе после нашей свадьбы, и я даже без
этих старинных украшений выглядела достаточно хорошенькой. По обычаю, их дарят в
день венчания, а затем отправляют в
банк. Но Селия может хотя бы на несколько часов надеть их в октябре.
- В октябре? - переспросила я, и вечная вышивка выскользнула из моих рук, а
игла уколола мой большой палец.
- О, бедная Беатрис! - воскликнул Гарри. - Я хочу непременно получить этот
носовой платок в подарок, когда он
будет, наконец, готов. На нем больше пятнышек крови, чем вышивки. Зачем ты
устраиваешь для нас эту пытку, мама?
- Пытка - это пытаться чему-нибудь научить ее, - смеясь вместе с любимым
сыном ответила мама. - После дня,
проведенного со своими овцами Беатрис не может положить правильно ни одного
стежка. Впрочем, моя дочь никогда не
блистала успехами в рукоделье.
Она уложила драгоценности обратно в ларец и унесла их в комнату. Гарри взял
мою руку и тщательно осмотрел
маленькое пятнышко крови.
- Бедная Беатрис! - повторил он и поцеловал раненое место. Его губы
раскрылись, и он высосал появившуюся кровь.
Находясь в нервном, взвинченном состоянии, я дрожала, как породистая лошадка. Я
чувствовала его зубы на пальце и могла
ощущать кончик его языка, такой влажный и теплый, ласкающий мою кожу. Его рот
был горячим и восхитительно влажным.
Я держала мою руку у самых его губ и не дышала.
- Бедная Беатрис, - повторил он опять и поднял на меня глаза. Я не смела
пошевелиться, ощущая громадное
наслаждение от его прикосновений. Я не могла бы шевельнуть рукой, даже если б от
этого зависела моя жизнь. Случайный
жест превратился в ласку.
Последовало молчание. Гарри вынул мой палец изо рта и осмотрел его с шутливой
серьезностью.
- Ты думаешь, он уцелеет после такой раны?
- Он побывал уже во многих таких битвах, - я старалась говорить весело, но
голос мой дрожал.
Его дыхание стало более прерывистым, а взгляд отсутствующим.
- Бедная Беатрис, - повторил он опять, словно забыв все другие слова. Он все
еще держал меня за руку и я, поднявшись
с места, встала рядом с ним. Мы были почти одного роста, и стоило мне сделать
полшага к нему, как моя грудь коснулась
его.
- Надеюсь, ты всегда будешь заботиться о моих ранах и жалеть меня так нежно?
- спросила я.
- Дорогая сестренка, - ласково ответил он, - я всегда буду любить тебя.
Только пообещай мне поделиться со мной,
если тебе вдруг станет плохо. Мне очень жаль, что я заставил тебя так много
работать, и ты теперь такая бледненькая.
- Это из-за моего сердца, Гарри, - едва слышно прошептала я. На самом деле,
оно билось, как барабан, от его близости.
Гарри попытался взять мое запястье, как бы желая проверить пульс, но я, накрыв
его руку своей, прижала его ладонь к себе.
Едва осознавая, что я делаю, я слегка подтолкнула его руку к округлости моей
груди, такой мягкой под синим бархатом.
Гарри глубоко вздохнул и, обняв меня другой рукой за талию, притянул к себе.
Мы стояли рядом, как две статуи, едва
сознавая, что кровь все горячее течет в наших жилах и что скоро мы окажемся друг
у друга в объятиях. Я чувствовала, как
его ноги все теснее подвигаются к моим, и закрыла глаза, ощутив, как дрожат,
прижимаясь друг к другу, наши тела. Не
открывая глаз, я подняла голову и почувствовала теплоту его дыхания. Лицо Гарри
наклонилось ко мне.
Его губы коснулись моих так нежно и целомудренно, как может это сделать
только брат. Инстинктивно я приоткрыла рот
и тут же почувствовала, как он отшатнулся в удивлении. Гарри попытался
отодвинуться, но я крепко обнимала его за шею и
прижимала его лицо к своему. Затем мой язык скользнул в его невинный рот, и я
быстро облизнула его в бездумном порыве
страсти.
Гарри подался назад, и я больше не удерживала его, быстро придя в себя.
- Это был братский поцелуй, - сказал он. - Я так был рад, что вернулся домой
и снова с вами, что мне хотелось обнять
и расцеловать тебя. - Затем с внезапной жестокостью он повернулся на каблуках и,
оставив меня одну, вышел. А я стояла не
шелохнувшись с застывшей улыбкой на губах и сладкой, неубедительной ложью в
сердце.
Он лгал, скрывая от нас обоих свое желание. Он лгал, потому что ничего не
знал о страсти между мужчиной и женщиной.
Он лгал потому, что в его мозгу жили две несовместимые мысли обо мне. Одна о его
дорогой сестре, а другая о покорной
красавице, которая, запрокинув голову, стояла у телеги с зерном, с обожанием
глядя на божество урожая.
Поэтому он и предпочел ретироваться, солгав мне, и теперь я стояла одна,
положив руку на каминную полку и дрожа от
желания.
Ничто уже не могло остановить нас. Никакие слова, никакое усилие воли не
могли удержать нас от соблазна. И наша
страсть, и наша любовь надвигались на нас так же неотвратимо, как после зимы
наступает весна и распускаются цветы.
Если бы я и захотела избежать моей судьбы, я даже не знаю, что бы я могла
сделать. Меня влекло к Гарри так же
неудержимо, как тянет птицу вить гнездо и класть яйца. Мое сердце и мое тело
звали его так же настойчиво, как раздается в
лесах первый крик кукушки. Он был хозяином Вайдекра, следовательно, он был для
меня всем.
Первые теплые дни наступившей весны прошли для меня в каком-то угаре
чувственной дремы. Ягнята уже подросли, они
паслись теперь на зеленых пастбищах в долине, и у меня оказалась пропасть
свободного времени. Я целыми днями скакала
верхом, я даже сделала себе удочку, по утрам сидя на берегу, нежилась на
весеннем солнышке. Но внутри меня все горело, и
я ничего не могла с этим поделать.
Мое безразличное отношение к помолвке Гарри и Селии осталось далеко в
прошлом, и теперь, стоило Гарри или маме
заговорить о предстоящем венчании, как у меня к горлу подкатывала тошнота. Гарри
только и говорил о том, что любит и
что не любит Селия, а я едва удерживалась от гневной гримасы. Она представляла
угрозу для моего существования, она
забрала доверчивое сердце моего брата в свои маленькие ручки, она собирается
войти в мой дом. Она будет сидеть напротив
Гарри за нашим столом, и они будут обмениваться улыбками. Больше того, каждый
вечер, на протяжении всей жизни, она и
Гарри будут подниматься вместе по ступенькам и закрывать за собой дверь спальни,
и он будет держать ее в объятиях и
обладать ею, в то время, как я буду дрожать от холода в своей одинокой постели.
Сейчас я уже не предавалась мечтам, я лихорадочно размышляла. В глубинах
моего подсознания начал формироваться
план, который мог бы дать мне и землю, и Гарри. Но я не была в нем вполне
уверена. Многое тут зависело от Селии, а я
знала ее довольно поверхностно. И в следующий ее визит к нам все мое внимание
было приковано к ней.
Гарри встречал Хаверингов, стоя на ступеньках террасы, рядом стояла мама, а
чуть поодаль - я, в вежливом и
настороженном молчании. Отсюда лицо Селии было мне хорошо видно, и я с
удивлением заметила, как она нервничает при
приближении Гарри. Ее бледно-розовый зонтик даже задрожал в ее руке, когда он
направился к ним. Поздоровавшись с леди
Хаверинг, он наклонился и поцеловал Селии руку, я отчетливо увидела, как
вздрогнула и покраснела эта простушка. С
чуткостью влюбленной женщины я поняла, однако, что это не был румянец страсти.
Что же это было? Почему она
задрожала?
Я должна была выяснить, что же таится за этими бархатными карими глазами, и
лучше всего сделать это сейчас, пока
наши мамы заняты светской беседой.
После чая все мы отправились полюбоваться новым полем турнепса, которое
засеял Гарри. Сам он вежливо скакал в
некотором отдалении от нас, чтобы нам не глотать пыль из-под копыт его лошади.
Лучшего времени было не придумать.
- Селия, - нежно начала я, - я так рада, что мы станем сестрами. Хоть у меня
есть мама и Гарри, но я так одинока, и
мне всегда хотелось дружить с тобой.
Селия радостно покраснела.
- О, Беатрис! - ее лицо осветилось. - Я тоже буду просто счастлива, если мы
станем близкими подругами. Меня
ожидает так много нового и странного. И я так боюсь войти в дом вашей мамы.
Я улыбнулась и сжала ее руку.
- Ты всегда казалась мне такой взрослой и самостоятельной, - продолжала Селия
застенчиво. - Я наблюдала, как вы с
отцом охотитесь, и мне так хотелось лучше познакомиться с тобой. Ты всегда
скакала на таких больших лошадях. Знаешь,
когда я думаю о жизни в Вайдекре, - тут она тихо вздохнула, - меня это немного
пугает.
Я мягко улыбнулась ей. Всю свою взрослую жизнь она прожила в Хаверинг Холле,
была нелюбимой приемной дочерью и
сводной сестрой и, конечно, не играла никакой роли в своем доме. Разумеется, она
боялась, и вполне возможно - меня
только что осенила эта мысль - она выбрала Гарри, как наименьшее из зол.
- С тобой будет Гарри, - сказала я успокаивающе.
- Да, - согласилась она. - Но джентльмены бывают так... - Она помолчала. -
Брак это... - и она опять замолчала.
- Это серьезный шаг для девушки, - попыталась я ей помочь.
- О, да! - воскликнула она с таким жаром, что я сразу навострила уши, желая
понять, что за всем этим кроется.
- Быть хозяйкой в Вайдекре - это сложная задача, - продолжала я, и мое сердце
от этой фразы сжала когтистая лапа.
- Да, - это было произнесено самым безразличным тоном, - это тоже, конечно,
пугает меня, но... - Здесь таилось чтото
еще, что-то совсем другое.
- Гарри совсем не пьет, - случайно вспомнила я о ее отчиме.
- Нет, нет, я знаю, - быстро отозвалась она, и я уже просто терялась в
догадках.
- Я уверена, что он очень любит тебя, - зависть снедала меня, когда я
произносила эти слова. Но это была правда.
Гарри действительно любил ее, я видела это.
- Да, - тихо сказала она, - это-то меня и беспокоит.
Я в изумлении открыла рот. Беспокоит? Что беспокоит?
- А что тебя беспокоит? - переспросила я.
Ее головка в хорошенькой маленькой шляпке низко склонилась на грудь. И я
увидела слезу, капнувшую на ее нарядное
платье, и пальчик в перчатке, тут же прикрывший это пятнышко.
- Он такой... - она не могла подобрать подходящего слова, а я, клянусь Богом,
ничего не понимала.
- Он такой... - она опять замолчала. Я затаила дыхание.
- Он такой... несдержанный, - наконец выговорила она.
Я даже задохнулась от такого откровения. В то время, как я томлюсь и дрожу от
каждого прикосновения Гарри, эта
ледышка отказывает ему в поцелуях и отстраняется от него. Но мое лицо ничего не
выражало.
- Я думаю, все мужчины одинаковые, - я постаралась подражать ее испуганному
шепоту. - Он всегда был таким?
- Нет, - воскликнула она, и ее глубокие глаза обратились ко мне. - Только
последние два воскресенья. Он очень
изменился. Пытался поцеловать меня... - ее голос упал до шепота, - в губы. О,
это было ужасно. Каждой клеточкой своего
существа я помнила тепло его тела, мои губы, раскрывшиеся под его губами
...Закладка в соц.сетях
