Жанр: Любовные романы
Все еще здесь
... большую часть
пудры смахиваем кисточкой, оставляем совсем немного, чтобы было на чем
держаться следующему слою помады. И эту процедуру повторяем трижды. На
середину губ наносим яркий блеск — получаются этакие капризно надутые губки,
как у Брижит Бардо. Вот и все — я готова к новым свершениям.
Такой меня и знает мир. Кое-чему я научилась у стилиста из
Вог
, но
основные ypoки получила от мамы, наблюдая за тем, как красится она, учась у
нее быть женщиной, скрывать внутреннюю силу, полученную от отца, прятать ее
под слоями пудры и помады. В университете я взбунтовалась против этой черной
магии — но тогда мне было двадцать лет, возраст, в котором лицо хорошо
таким, какое оно есть. В то время я проводила расческой по волосам, прыскала
на шею и запястья духами
Ван Клиф энд Арпелс Бирмейн
— и этого было
достаточно. С юных лет я носила черное кружевное белье, но теперь в черных
кружевах выгляжу словно престарелая шлюха, поджидающая клиента. Белый цвет —
для девственниц, о красном и речи нет, телесный напоминает все, что угодно,
кроме тела. Остается шоколадно-коричневый: найти такое белье сложно, но
можно. Теперь я ношу шоколадно-коричневые лифчики и шоколадно-коричневые
трусики, из-под каймы которых выглядывают мои шоколадно-коринневые волосики.
Я надеваю черное льняное платье, застегиваю красные замшевые босоножки,
открывающие ярко-алый педикюр — того же оттенка, что и помада.
Сегодня утром я иду прежде всего в маникюрный салон, а затем предстоит
неприятное дело — обед с Питером Дорфом. Моя задача — очаровать его и
склонить на нашу сторону. Они с Лорен уже обратились в
Роз Розен
и
получили оттуда такой жесткий отпор, что, кажется, до сих пор в себя не
пришли. Адвокат компании позвонил и нам, чтобы ввести нас в курс дела.
Выражался он предельно ясно: сделка совершена, дело закончено. Если бы Дорфы
объявились в момент купли-продажи — возможно, смогли бы чего-то добиться. А
так и говорить не о чем. И то, что они ничего не знали о наследстве, —
их личные трудности. Я спросила о фабрике; адвокат ответил, что об этом
Роз
Розен
ничего не известно. Если нам удастся вернуть фабрику, из этого может
получиться неплохая реклама, они желают нам удачи, но помогать не будут. Мы
с Сэмом разделили задачи: он окучивает
Лорен, я — Питера. Почтенная пара пережила серьезное потрясение, так что
сейчас с ними стоит быть помягче.
Ублажай его, Алике, — посоветовал мне Сэм. — Сделай так, чтобы он
почувствовал себя частью семьи
.
Что ж, раз надо, значит, надо. Всякий, кто хоть немного меня знает, сразу
заметит, что я притворяюсь, но для Питера сойдет.
В прошлом году у нас прямо в городском муниципалитете, по соседству с залом
суда, открылся ресторанчик
Старбакс
. Я захожу туда перекусить и выпить
кофе — и вижу, что за столиком у дверей сидит с газетой Джозеф Шилдс, одной
мускулистой рукой почесывает спину, другой подносит ко рту пирожок, и
строительная каска его лежит на стуле рядом. Надо бежать — но, как назло, в
это время из кафе выезжает женщина в инвалидной коляске, мне приходится
придержать ей дверь, и Джозеф поднимает голову, замечает меня и машет рукой.
Сэм, разумеется, так с ним и не поговорил, сколько я его ни грызла.
Он на это просто не способен, — объяснял а мне Мелани. — Это все
равно что биться головой о кирпичную стену. Пойми, Алике, мужчины не такие,
как мы, они совсем иначе устроены. У них не принято вести такие разговоры.
Если бы ты была замужем или прожила с кем-нибудь достаточно долго, ты бы это
знала
.
Держу пари, он давно обо всем забыл, — говорил мне Сэм. — Сделай
вид, что ничего не случилось. Потому что, Алике, в конце концов, это ведь
так и есть
.
Я заказываю кофе и булочку и сажусь рядом.
— Привет. Как дела в отеле?
У этого человека совершенно совести нет. На его лице — ни тени смущения!
— Заменил разбитое стекло. Сейчас работаем над крышей.
— А дальше что?
— Через несколько дней у меня назначена встреча с помощником этого
Хамфриза.
— Сэм устроил?
— Да, мы пойдем вместе. Хочу покончить с этим раз и навсегда.
— А чем ты вообще занимался, пока меня не было?
— Ну вот, слетал в Чикаго, повидал семью.
— Хорошо. Как твоя жена?
— Она... у нее все в порядке.
Что это? Мне показалось — или и в самом деле какое-то колебание в голосе?
— Я была в Чикаго много лет назад.
— Хорошо знаешь Америку?
— Довольно прилично. Уехала туда после университета, несколько лет
проработала в Мэриленде, а потом совершила большое путешествие — доехала
автостопом до Калифорнии, через Монтану, Северную Дакоту и всякие такие
места и так же, автостопом, вернулась обратно в Нью-Йорк.
— Господи! Если бы моей дочери взбрело в голову такое сотворить, я бы
ее связал по рукам и ногам и запер в подвале!
— Что ж, я тебя, как отца, прекрасно понимаю.
— А неприятности у тебя были?
— Не без этого.
— Расскажешь?
— Легко. Однажды в Южной Калифорнии меня подвозил мексиканец. Ехала я
из Лос-Анджелеса в Сан-Франциско. Вот едем мы по шоссе, о чем-то болтаем —
не помню о чем, наверное, о Никсоне, тогда как раз Уотергейт был в разгаре —
и вдруг ни с того ни с сего он выхватывает нож и сворачивает на дорогу в
пустыню, одной рукой крутит руль, другой размахивает у меня перед глазами
ножом и орет какую-то чушь про то, что все el gringo ненавидят мексиканцев,
но сейчас он им отомстит. Я просто поверить в это не могла. Мама родная,
думаю, вот сейчас я умру. В двадцать один год, в пустыне, от ножа какого-то
психа. И никто никогда не узнает.
— Боже мой! И что же?
— Я начала с ним разговаривать. Драться с ним бессмысленно, это я
понимала, он гораздо сильнее меня, да еще с ножом. Что мне оставалось?
Только его успокоить, попытаться переиграть его психологически. Так я и
сделала. И у меня получилось: несколько миль спустя он остановил машину и
выпустил меня.
— И после этого ты продолжала ездить автостопом?
— Естественно. А что мне оставалось? Кредитных карточек у меня в то
время не было. Книжка туристических чеков — и все.
— А родителям позвонить не могла?
— Могла, конечно. Но не хотела.
— Почему?
— Потому что мне нужна была свобода.
— От родителей?
— Именно.
Стоит ли ему рассказывать, как задыхалась я дома под грузом двойного
наследства — Ребиков и Дорфов? Помню другой случай: это было ночью, в
Небраске. Мы доехали д
оразвилки: дальнобойщику, который
меня подвозил, — в одну сторону, мне — в другую. Он высадил меня и
уехал. Помню, я стою на обочине под темным куполом неба с огромными звездами
и смотрю, как восходит луна. В первый раз тогда я увидела луну не плоской, а
трехмерной, заметила, что часть ее прячется в тени. Я стою там — совершенно
одна, безымянная, посреди такого дикого простора, какой прежде и вообразить
себе не могла. В Англии простора не бывает: куда бы ты ни забрел, достаточно
пройти милю-две — и наткнешься на человеческое жилье. А здесь можно много
недель идти в любую сторону — и не найти приюта. Можно умереть здесь,
посреди прерий, и много лет пройдет, прежде чем кто-нибудь найдет твое тело.
Тогда-то я и поняла, что не создана для этой страны. Что во мне нет ничего
американского. Я не способна начать жизнь с чистого листа: я вся — в
истории, в корнях, в прошлом, в наследии иммигрантских семей, повторяющих
каждый год:
Когда мы были рабами в земле Египетской
.
— И долго ты путешествовала?
— Полгода.
— А потом?
— Потом вернулась и устроилась на работу в Лондонскую школу экономики.
— Как отец взрослой дочери, я от этой истории просто в ужасе, но, с
другой стороны, не могу не восхищаться твоей энергией. Вот чего недостает
моему младшему!
— А что с ним такое?
И он рассказывает мне о своем младшем сыне — хороший мальчик, добрый,
покладистый, но совершенно ни к чему (прежде всего — к учебе) не проявляющий
интереса. При слове
добрый
мне мгновенно вспоминается терапевтическая
группа. Должно быть, думаю я, этот Майкл не думает о себе: он живет,
подчиняясь непосредственным импульсам, как некоторые сиделки в доме
престарелых, где прожила свои последние годы и умерла моя мать; я часто
удивлялась, как им хватает терпения на то, что мне никогда не удавалось —
просто быть рядом. Никогда не понимала, как у людей это получается. Не
суетиться, не докучать старикам разговорами, не пытаться помочь, когда
помочь нельзя, — просто сидеть рядом, держать за руку, молчать. Должно
быть, такие люди обладают какой-то внутренней силой, позволяющей им просто
быть собой, не стремясь непременно выразить свою сущность в действии. Но мне
это чуждо: я не такая и вряд ли когда-нибудь такой стану.
Я его очень люблю, — говорит он, — и просто не могу смотреть, как
он собственными руками губит свою жизнь. Ты не представляешь, как это
больно. Такое может понять только отец.
— Но что, если отец, ослепленный любовью, не видит выхода? Ты не
спрашивал себя, почему он непременно должен закончить школу?
— А чем он будет заниматься без образования?
— Предположим, у твоего сына особый дар, талант заботиться о других.
Такие люди в обществе очень нужны. Им не так уж много платят, это верно, но
работа для них всегда найдется. Санитары, сиделки, медбратья, социальные
работники, работники детских учреждений. Не знаю, но, по-моему, тебе стоит
подумать в этом направлении.
— Хм... Но даже для такой работы нужна квалификация, нужно кончить
колледж.
— Куда спешить? Попробуй забрать его из школы на пару лет: пусть
ухаживает за твоими родителями, думает, разбирается в себе, пусть поймет,
хочет ли он посвятить этому делу жизнь. После этого он сможет вернуться в
школу, получить диплом и поступить в колледж по выбранной специальности. По-
моему, все просто.
Он молчит. Молчит очень долго.
— Джозеф?
— Как же я... Черт, какой же я идиот!
— Простая логика, Джозеф.
— Знаю, знаю. Не просто логика — военная логика!
— Что?
— Да нет, ничего.
— Ты сказал
военная логика
. Ты служил в армии?
— Да.
— Во Вьетнаме?
— В Израиле.
— Ух ты!
Я потрясена. Солдат! Еврейский солдат! Лучше и быть не может! Прощай,
Иззи, — сегодня ночью меня ждет новая фантазия!
Обед с кузеном Питером прошел невесело. Похоже, болтливость я унаследовала
от Ребиков: Дорфы, как и моя мать, более сдержанны, скрытны и склонны к
долгим молчаливым обидам. Выкрасив ногти киноварью, я позаимствовала у
Мелани ее
Голф
, заехала за Питером в
Атлантик Тауэре
и повезла его в
волшебное таинственное путешествие
по городу, которое мы обычно устраиваем
приезжим. Сначала — за городскую черту, в Кальдерстонс-парк с огромными
каменными атлантами и тремя параллельными аллеями — лаймовой, каштановой и
буковой, мимо рододендроновых кустов, усеянных наивно-розовыми бутонами. В
центре парка — киоск, в кото?ом мы с Сэмом еще детьми покупали мороженое
Уоллс
или
Лай-онс-Мейд
— три слоя крема, белый, розовый и коричневый,
между двумя хрусткими вафлями (жалкое подражание американскому стилю —
у
англичан, — так объяснял мне продавец, — совершенно нет вкуса к
мороженому
). А вот на этой травке валялись мы под небом шестидесятых,
благодаря судьбу за то, что родились в Ливерпуле, что покупаем себе
сладости, игры и дешевую косметику в магазинчиках на Пенни-Лейн и знаем, что
Стробери Филдз
— не райские поля, усеянные земляничными ягодами, а
прозаический сиротский приют всего в нескольких минутах ходьбы отсюда.
Я показала Питеру церковь со стрельчатыми окнами работы Берн-Джонса, на
которых восседают ангелы, показала отделанные мрамором уборные в нашей
филармонии, дала постоять в роскошной синагоге — ее три сине-золотых купола,
усеянных звездами, видны издалека-в ярком утреннем свете. Провела по улицам
желтых кирпичных домов, показала город мертвых под англиканским собором —
сотню катакомб из красного песчаника, с узкими проходами, по которым
проносят гробы. Показала во дворе собора могилки детей бедняков, а потом
привела к нашей Мекке, нашему ирландскому Иерусалиму — собору Христа, Царя
Небесного — бетонному цилиндру, увенчанному острыми шпилями, с
психоделическими витражами вокруг алтаря и бронзовыми Христами работы Артура
Дули, проливающими стальную кровь на бетонный пол.
За обедом Питер сообщил мне, что в Европе есть один человек, которым он по-
настоящему восхищается: сильная личность, все было при ней — и мозги, и сила
воли, — все, что нужно, чтобы противостоять всей этой нынешней гнили.
(Боже, нет! Я, кажется, догадываюсь, о ком это он — пожалуйста, только не
это!)
— Мэгги Тэтчер, ваша Железная Леди, и Рон Рейган — из них получилась
команда на славу! Я оба раза голосовал за Рона, а потом за Буша.
Дальше разговор переходит на Клинтона и дело Ленински.
— Кошмар какой-то, никакой морали у этого человека, бедная его жена,
ужасно.
Далее, такими же рублеными фразами, не оставляющими места для диалога, он
сообщает, что Мэгги и Рон
спасли свободный мир, уничтожили коммунизм и
навели порядок в экономике — вот за что я их ценю
. Ест быстро и, кажется,
без всякого удовольствия — просто, раз деньги заплачены, надо есть.
— Ну что, — спрашивает он, отказавшись от кофе, — закончили?
— Да, я закончила.
— Да нет, я говорю об этой ерунде.
— Какой ерунде?
— Вы что, издеваетесь надо мной? Дурачком хотите выставить?
— Да о чем вы?
— О том шоу, что вы мне здесь устроили.
— Каком еще шоу?
— Ну, эта экскурсия по городу. Прекрасно понимаю зачем — хотите мне
показать, что вы здесь дома, а мы чужие. Свалились вам как снег на голову и
еще чего-то требуем, так?
— Вовсе нет.
— Имейте в виду, меня вы не одурачите. О фабрике я все знаю.
— Конечно, и мы знаем, что вы знаете. Сэм сам вам все рассказал.
— У нас на эту фабрику такие же права, как и у вас.
— Верно.
— И провести нас вам не удастся.
— Мы и не собираемся.
— Да? Тогда зачем же подали заявление у нас за спиной и ничего нам не
сообщили?
— Какое заявление? — Я снова сажусь.
— Вы прекрасно знаете, о чем я.
— Честное слово, не знаю.
— Вы сказали, что еще ничего не предпринимали. Так вот, это ложь! Я все
выяснил! Вы подали заявление еще много лет назад!
— Да о чем вы говорите, черт возьми?
— Наши юристы все раскопали. Теперь-то мне все стало ясно!
— Слушайте, я вообще не понимаю, о чем вы! Заявление какое-то... Что за
чушь?
— Следите за своим языком.
— Да идите вы к черту!
— Я не обязан сидеть здесь и все это выслушивать!
— Я тоже. Или вы объясняете, о чем идет речь, или я встаю и ухожу.
— То есть вы отрицаете, что подали заявление?
— Вот именно.
— Знаете, что такое Комитет по возвращению утраченного имущества?
— Разумеется. Они занимаются репарацией.
— Знаете, как это началось?
— Разумеется. С речи, которую я знаю наизусть. В пятьдесят первом году
Конрад Аденауэр, канцлер ФРГ, выступил в парламенте и сказал вот что:
Немыслимые преступления, совершенные во имя немецкого народа, взывают к
справедливости. Мы должны возместить ущерб, нанесенный как каждому еврею в
отдельности, так и всему еврейскому народу. Мы, члены Федерального
правительства, совместно с представителями еврейского народа и государства
Израиль, разработали план возмещения материального ущерба, который,
возможно, поможет смягчить память о неизмеримых моральных страданиях
.
— А дальше?
— Дальше началась обычная бюрократическая волокита.
— Ваша мать обращалась в Комитет?
— Нет. Начинала собирать бумаги, но бросила. Отец ей посоветовал не
тратить на это время.
— И я должен поверить, что она за всю свою жизнь так и не навела
справки о том, что стало с фабрикой?
— Совершенно верно. Она и не могла ничего узнать, поскольку фабрика
находилась в Дрездене, за
железным занавесом
. На территорию Восточной
Германии программа репарации не распространялась.
— А потом, после объединения? Когда рухнула Берлинская стена?
— Знаете, в то время мама была уже больна, и нам было не до этого.
— Значит, вы знаете, что пропустили срок?
— Какой срок?
— Я вам покажу, что мне написал мой адвокат. — Он достает из
одного кармана очки, из другого — сложенный вчетверо лист бумаги. —
Вот, пожалуйста. — Протягивает бумагу мне. — Читайте.
Я читаю письмо от адвоката Дорфов; вот что там написано:
После объединения правительство Германии приняло закон о
возвращении имущества, национализованного коммунистическим правительством в
бывшей Восточной Германии. Комитету по возвращению утраченного имущества
удалось настоять, на включении в закон параграфа, по которому собственность
евреев, экспроприированная или насильственно выкупленная в результате
прихода к власти нацистов в 1933 году подлежит возвращению первоначальным
собственникам или их наследникам. Нам сообщили, что срок подачи заявлений о
возвращении собственности истек 31 декабря 1992 года. Вы не представляете, что я при этом почувствовала! Облегчение. Огромное
облегчение. Будто с плеч свалился тяжелый груз. Слава богу! Мама, милая
мама, спи спокойно — мы уважаем твое последнее желание, но выполнить его не
можем, между нами и твоей фабрикой стоит закон. Я знаю, что бы сказал папа,
спящий сейчас рядом с тобой.
Вы ничего не можете сделать, — сказал бы
он. — Закон против вас. Хватит биться головой о кирпичную стену.
Неужели вам больше заняться нечем?
Теперь мы свободны, Сэм и я. Наконец-то
(лучше поздно, чем никогда!) мы можем заняться поисками себя. Может быть,
все-таки уехать в Америку? Принять предложение
Роз Розен
? Посвятить жизнь
помадам, кремам и теням для век? И к черту историю! К черту нацистов! К
черту евреев с их бесконечными горестями!
— ...Но мои адвокаты выяснили также — и, позвольте вам заметить,
выяснили без труда, достаточно было один раз позвонить во Франкфурт, —
что незадолго до установленной даты заявление было подано и дело начато.
Однако, согласно немецким законам, если имеются основания предполагать
существование других наследников, то дело приостанавливается до их
появления. Объясните, чего вы дожидались? Моей смерти?
— Что?!
Должно быть, мой ужас и замешательство совсем сбили его с толку. Он был в
ярости: бледная физиономия побагровела, даже под реденькими белобрысыми
волосами проступал багрянец, а очки он сжимал так яростно, что в любую
минуту мог их раздавить. Однако мое изумление заставило его задуматься.
— Ну хорошо, назову имя, которое, возможно, освежит вашу память.
Марианна Кеппен.
— Кто это?
— Это имя, которое вы использовали, когда подавали заявление. Зачем —
не знаю. Наверное, надеялись, что я вас не раскушу.
Фабрика, в которую я никогда не верила, — мамина фантазия, сказка на
ночь — вдруг прямо здесь, в ресторане на Хоуп-стрит, между двумя соборами,
восстала из немецкой земли, выросла вновь — кирпич за кирпичом. Она реальна.
В последние часы маминой жизни фабрика восстала из ее памяти живо и ясно, с
такой силой, что сумела восстановить порванные нервные связи, воскресить из
мертвых клетки мозга, разрушенные сгустками крови, вложила в недвижные уста
послание о себе, заставила заговорить давно умолкнувший язык.
Я существую!
Не смейте делать вид, что меня нет!
Как я посмела унизить мать, отрекаясь
от ее прошлого? Невыносимый стыд падает мне на плечи, и впервые со дня
похорон я разражаюсь слезами. Плачу навзрыд уронив голову на руки, оплакиваю
мою бедную маму в ее холодной постели на берегу океана. Родилась 2 апреля
1924 года в Дрездене, Германия; умерла в ночь на 29 апреля 2000 года. Бедная
моя мама.
— Извините, — говорит он, — но, право, не знаю, чем я вас так
расстроил. — Достает из портфеля пачку бумаг, протягивает мне. —
Вот, читайте сами.
Mais gardez le sang-froid
, — говорят во Франции. Я достаю пудреницу
и подкрашиваю губы — это помогает мне снова стать собой, Алике Ребик,
которая никогда не сдается.
Будь сильной
, — учил меня отец. Смотри,
папа, я сильная.
Никогда не забывай, что ты женщина
, — учила мать.
Мама, я никогда об этом не забываю.
— Питер, — сказала я. — Послушайте меня. То, что вы сейчас
сообщили, для нас — и для меня, и для Сэма — совершеннейшая новость. Мы
ничего не слышали о заявлении, мы понятия не имеем, кто такая эта Марианна
Как-там-ее. Мы понятия не имеем, кто она такая, кто это вообще может быть. Я
сейчас говорю чистую правду. Адвокаты
Роз Розен
фабрикой вообще не
занимались: их интересовали только права на интеллектуальную собственность,
надо было выяснить, не может ли кто-то предъявить права на формулу, поэтому
они искали того аптекаря, что изобрел крем, и его потомков. Фабрика их не
интересовала. Что же касается этой женщины — могу предположить только одно:
это какая-то мошенница, самозванка. Хотя очень странно: насколько я понимаю,
немецкие власти тем или иным способом проверяют законность притязаний,
значит, они должны были установить, что она каким-то образом связана с
нашими дедушкой и бабушкой и может считаться их законной наследницей. Это
какая-то загадка. Мы должны выяснить, что происходит, и, думаю, самое
разумное — объединить наши силы. Верно, Сэм — юрист, но он не по этой части.
Его специализация — уголовные процессы, прежде всего мелкие правонарушения.
У нас есть знакомые специалисты по гражданскому законодательству, один из
них, Кевин Вонг, — старый друг моего отца, но такое дело ему явно не по
плечу. Поэтому предлагаю вот что: мы обратимся в
Роз Розен
— не к
менеджерам, а к сыну самой Роз, который сейчас ведет этот бизнес, я его
знаю, он жертвовал деньги на один мой проект, — и попросим кого-нибудь
нам порекомендовать. Питер сопротивлялся отчаянно: он все еще подозревал в
Роз Розен
заговорщиков, вознамерившихся лишить его законного наследства.
Слушайте, — сказала я, — чего вы хотите — чтобы они были с нами
или против нас?
Я чуть покривила душой, намекнув, что, возможно,
Роз
Розен
теперь, когда они продают наш крем, не прочь и фабрику заграбастать
себе. Сами подумайте, говорила я, с одной стороны — могущественная
корпорация, с другой — маленькие люди вроде нас с вами. Кто выиграет, если
начнется процесс? В конце концов он сдался, и мы скрепили союз рукопожатием.
Выйдя из ресторана на солнечную улицу, он возвел глаза к Богу — сперва
налево, к католическому собору, потом направо, к англиканскому, — и
проговорил:
— Не понимаю, зачем вам сразу два?
К машине мы шли в молчании. Вдруг он подал голос:
— Хотите, анекдот расскажу?
— Конечно, хочу, — ответила я, хотя и вообразить себе не могла,
какого рода окажется его чувство юмора, до сих пор он его совершенно не
проявлял.
И он начал рассказывать длинный тоскливый анекдот про двух еврейских пчел,
которые летят на бар-мицву на Пятой авеню, зная, что там их ждет угощение:
блюда, полные лососевого и картофельного салата, шалла с маслом и
всевозможные пироги; и вдруг одна пчела говорит другой:
Знаешь, надену-ка
ермолку, а то как бы меня за осу не приняли!
Дойдя до этого места, он сам
расхохотался.
(Здесь игра слов: английское слово
wasp
означает
оса
и в то же время
является сокращением от
White Anglo-Saxon Protestant
—
белый
англосаксонский протестант
, самоназвание коренных американцев).
— На самом
...Закладка в соц.сетях
