Жанр: Любовные романы
Все еще здесь
... полно, когда у нас растут прекрасные дети и еще столько
можно сделать для того, чтобы люди стали здоровее и счастливее. Взгляни еще
раз на эти снимки, Лотта, и скажи. Поверь мне, Лотта, незачем тебе
вспоминать о Германии, — снова и снова повторял он.
А она мягко отвечала:
Саул, ты, как всегда, прав
. Я-то с тем же Сэмом
разговариваю совсем иначе. Мне легче язык себе откусить, чем согласиться с
тем, с чем я не согласна. Это свойство у меня отцовское. Помню, как папа
пугал наших друзей-подростков, забегавших на огонек.
Давайте-ка
поспорим, — говорил он, — предлагайте любую тему на выбор
.
Вот и сейчас мы с Сэмом начинаем спор, и тянется он несколько часов, пока
наконец Сэм не говорит мне:
— Знаешь что, надо бы нам посоветоваться с Джозефом Шилдсом. Он в
Германии два отеля построил. Знает, как там делаются дела.
А Мелани, бросив на меня суровый взгляд поверх очков, добавляет:
— Только не забывай, Алике, что он женат.
В 1984 году из бассейна в Альберт-Доке откачали двенадцать футов наносов и
снова пустили туда воду. На дне дока красуется теперь карта Англии,
выкрашенная в зеленый цвет; на ее фоне делает ежедневный прогноз погоды
диктор из новостей
Гранада телевижн
(офис их находится в бывшем здании
конторы Альберт-Дока); прогнозы его мрачны и поэтому всегда сбываются. Из
окон квартиры моего брата и сейчас видна та драга под названием
Мерсийский
мореход
, что вычерпывала из бассейна грязь, — вон она снует взад-
вперед по заливу, огибая песчаные отмели. Исследование течения вод и того,
что лежит под водой, — наука тонкая, быть может даже философская. Мы
живем на берегах Мерси: напоенная дождями, бурно мчится она со склонов
Пеннин и размывает себе русло так, что пойма ее в самом широком месте
составляет не меньше трех миль в ширину, хотя ближе к морю сужается до мили.
Вблизи от моря, под холмами из красного песчаника, она встречается с другим
потоком, и вместе они в часы прилива образуют пруд. Этот-то пруд и стал
нашей первой гаванью.
Море в Ливерпуле приходит и отходит быстро, и много столетий бросать якорь в
нашей гавани было опасным занятием; но постепенно река вымывала каменное
ложе берега, гавань становилась глубже, и больше кораблей появлялось со всех
частей света: перевозчиков угля из Глазго и Ньюкасла, шхун из Норвегии,
Голландии, Дании, Фландрии, Испании, Португалии, с Балтики, из Гамбурга,
океанских трехмачтовых парусников из Вирджинии, Мэриленда, Новой Англии,
Пенсильвании и прочих английских колоний в Новом Свете. Эпохой расцвета для
Ливерпуля стали времена Георгов. Золото текло рекой, город рос, как на
дрожжах. Ливерпуль — западные ворота Великой Империи. Власть.
Самоуверенность. Самоупоение. Скачки. Табак. Хлопок. Рабы. Здесь спустили на
воду первый корабль, способный плыть без парусов и весел. Сюда проложили
первую в мире пассажирскую железную дорогу. Тридцать одна миля рельсового
пути. Мосты. Набережные. Тоннели в скалах. Черные моряки привезли в
Ливерпуль свою музыку. В двадцатом столетии они везли через океан Бесси
Смит, Бо Дидли,
Мадди Уотерс
, Джона Ли Хукера, Большого Билла Брунзи.
Продавали пластинки за наличные на пристани и на Аппер-Парли и Грэнби-стрит,
где моряки из Нигерии и Золотого Берега оседали, обзаведясь женами. Джон
Леннон покупал эти пластинки и слушал их у себя в пригороде, и над
Ливерпулем звенел пронзительный блюз — тот, что потом, преобразившись,
вернется в Америку под именем
ливерпульского стиля
. Здесь я танцевала до
упаду под
Джерри энд Пейсмейкерз
, под
Билли Джей Крамер энд Да-котас
,
под
Мерсибитс
, под
Свингин Блю Джине
, под
Серчерс
и
Формост
и с
вечера занимала очередь в магазин грампластинок Эпстайна за первым диском
Битлз
.
Доки отделены от города двухполосным шоссе под названием Стрэнд. Стрэнд идет
через Бутл, затем сворачивает вправо, входит в Мерсийский тоннель и через
десять минут езды вновь выныривает на поверхность земли где-то в графстве
Чешир, но нам, ли-верпульцам, это уже неинтересно. Бутл — место серьезное.
Если не умеешь постоять за себя, лучше туда носа не показывать. В этом
городе царит матриархат, сохранившийся со времен, когда мужчины по многу
месяцев пропадали в море и все хозяйство ложилось на плечи жен и матерей; но
и у этого города есть свои слабые места, и в одну из таких щелей просочились
Ребики. Три дня в неделю моя золовка Мелани ездит в Бутл, сидит в Женском
центре и уговаривает, умоляет, умасливает местных девушек пользоваться
таблетками, или спиралями, или чем угодно, лишь бы повысить средний возраст
деторождения в Бутле хотя бы лет на пять — до совершеннолетия. Она знает все
их отговорки. Знает, что скажет священник, точнее, что наговорит мамаша,
если заподозрит, что ее дочь готова преступить ватиканский моральный кодекс,
и не перестает удивляться тому, как причудливо преломляется в головах у этих
людей католическая мораль. Они могут нарушать разом все десять заповедей,
могут убивать, воровать, лжесвидетельствовать, поклоняться любым ложным
богам, каких только показывают по телевизору, но, когда речь заходит о
таблетках, свято повинуются голосу Папы Римского.
Сидит такая напротив меня
и говорит: Ну как же, ведь я попаду в ад!
А я ей отвечаю: Если не будешь
предохраняться, залетишь, и тогда ад тебе раем покажется!
А она: Ой,
миссис Ребик, да ведь с первого раза залететь нельзя!
И потом, Кевин мне обещал, что вовремя вынет! А я:
Да-да, все они так
говорят
.
У самой воды стоят наши три грации: Ливер-билдинг, Кьюнард-билдинг и
Мерсийский док, а чуть позади — собор Святого Николая; все вместе они
составляют впечатляющий вид, в двадцатом веке сделавшийся визитной карточкой
Ливерпуля. До тридцатых годов здесь шла надземная железная дорога, под
которой портовые рабочие укрывались от дождя; по ней люди ездили на работу и
с работы. Кажется, в мире было всего две надземные железные дороги — у нас и
в Чикаго; когда Сэм сказал об этом Джозефу Шилдсу, тот так и открыл рот. А
по другую сторону шоссе был надземный конвейер, соединяющий склады сахарного
тростника Тейта и Лайла с доком Хаскиссона. Пейзаж здесь благообразием не
отличается: высокие кирпичные стены, огораживающие склады, чтобы у пешеходов
не возникало искушения что-нибудь стянуть, и никаких деревянных конструкций:
случайно брошенная спичка могла спалить целые состояния в тюках табака или
хлопка. Ничто в окрестностях ливерпульской гавани не призвано радовать глаз.
По другую сторону деревянных ворот воздух напоен запахами древесной стружки,
цемента, мужского пота. Прямо перед собой я вижу канаву футов пятнадцати в
ширину, через которую перекинут деревянный настил: теперь понятно, откуда
ноги растут у слухов о рве! А по ту сторону рва устремляется в небо
конструкция, которой, судя по всему, предстоит стать пятиэтажным зданием.
Стены у него бетонные, но окна-балконы, глубоко утопленные в ниши, придают
отелю некий налет средневековости. Бетонные плиты одеты покрытием из стекла;
но стекло не однотонно, куски его, пригнанные чуть под углом, отличаются по
размеру и форме и причудливо отражаются друг в друге. Крепления из
нержавеющей стали удерживают их вместе. Затейливые изломы стекла радуют
глаз.
Я осторожно перехожу через сухую канаву и приближаюсь к дверному проему.
Джозеф, в джинсах и голубой рубашке-поло, спорит здесь с каким-то парнем в
костюме, парадоксальным контрастом к которому кажутся длинные рыжие волосы,
перетянутые резинкой. Только один человек в Ливерпуле может до сих пор
ходить с
хвостом
... и я знаю этого человека!
— Вине!
— Алике! Много лет тебя не видел. Ну, иди-ка сюда, поцелуй меня!
Я, чуть наклонившись, целую его в небритую щеку.
— Так и не постригся?
— Еще чего!
— Что ты здесь делаешь?
— Строю отель для твоего приятеля.
— Так ты подрядчик?
— Ну да. Откуда вы с Джозефом друг друга знаете?
— Через Сэма. Они ходят в один спортзал.
— Я читал в
Эхе
о вашей матери... Очень сожалею. Наверное, мне
следовало прислать открытку.
— Спасибо, не нужно.
— А вы откуда друг друга знаете? — спрашивает Джозеф.
— Я училась в школе с Мэри, сестрой Винса.
— Да, наша Мэри. Она всегда была умницей.
— Она здесь, в Ливерпуле?
— Ну что ты! Уехала на юг поступать в университет и так и не вернулась.
— Кажется, хотела изучать Маркса?
— Точно. Знаешь, карьеру она сделала фантастическую. Возможно, скоро
станет ректором.
— Рада за нее.
— Спасибо. Если у нее получится, мама вывесит на нашем доме флаг.
— А твоя мама все еще живет в Святой земле?
— Конечно. Хотел купить ей бунгало поближе к реке — не согласилась.
— Она живет в Израиле? — спрашивает Джозеф.
— Слушай, почему это американцы говорят
Из-ре-эль
, когда произносится
совсем не так? — говорю я.
— Не знаю. Никогда об этом не задумывался.
— Мама однажды была в Израиле несколько лет назад. Наша церковь
организовала им экскурсию, они ездили целой группой. Привезла нам оттуда
набор открыток, крест из оливы и фляжку с водой из моря Галилейского. Теперь
нам приходится всякий раз, как она приходит в гости, выставлять эту фляжку
на каминную полку. Гордится она ей невероятно. Говорит, купила воду у какого-
то парня чуть ли не прямо в Гефсиманском саду. Кармен — это моя жена —
держит фляжку в целлофане, чтобы не запылилась. Но, на мой взгляд, Святая
земля — это несколько улиц вокруг Дингла. Они все носят библейские названия.
Мы выросли на Исаак-стрит.
— Домики там безупречно чистенькие, и снаружи, и внутри.
— Да что там! Джозеф, видел бы ты, в каком месте жила Алике! Просто
Букингемский дворец, растак его! Мы с отцом были там пару раз, заходили за
Мэри, когда она шла к Алике после школы. Нас приглашали в гостиную, угощали
шикарным шоколадным печеньем и разрешали мне посмотреть мультики по цветному
телику. До сих пор помню!
— Я думала, ты хочешь стать парикмахером.
— Нет, парикмахером стал наш сын. А ты как? Все преподаешь?
— Нет. Ладно, Вине, скажи-ка лучше, что ты думаешь об этом отеле?
Только, чур, говори откровенно!
— Откровенно? Алике, это будет нечто!
— Слышал, Джозеф?
— Мне можешь не объяснять.
— Не признаешь ложной скромности?
— Не признаю. По-моему, скромность — национальная английская болезнь.
Как и стремление в любом споре выслушивать обе стороны.
— Слышала, Алике? Неужели ты ему спустишь?
У Винса аж глаза загорелись от предвкушения доброй схватки. Ну, сейчас он
посмотрит, как его подружка Алике — та самая Алике — острый язычок, что за
словом в карман не лезет, что еще в первом классе
умела отбривать здоровенных парней, — разделается с этим янки!
Но мне не хочется спорить. Я просто смотрю на Джозефа и глупо улыбаюсь.
Остается только поднять лапки кверху, сдаюсь, покоренная его силой и
уверенностью в себе!
— Видишь? Она со мной согласна.
Я достаю из сумочки сигарету, но Джозеф тут же выхватывает ее у меня.
— Ты что, свихнулась?
— Здесь нельзя курить?
— Ни в коем случае! Вокруг полно горючих материалов!
Я подмигиваю Винсу:
— Что ж, будем молиться, чтобы сюда не ударила молния.
— У нас и без молний проблем хватает.
— Я слышала.
— Так что, хочешь зайти внутрь и посмотреть?
— Конечно, хочу!
Мы входим, стуча сапогами по бетонному полу, и почти сразу попадаем во
внутренний дворик без крыши. Перед нами раскинулся еще один ров, а за ним
вздымаются к небесам новые стеклянные стены.
— Когда мы закончим, — говорит Джозеф, — здесь будет сплошное
стекло и бетон.
— А что это за углубления в полу?
— Бассейны. Для воды. Когда я увидел Альберт-Док, то подумал, что
непременно надо сделать к этому какую-то отсылку. В центре отеля у меня
будет квадратный бассейн, в водах которого отражаются стеклянные стены, а
он, в свою очередь, отражается в стенах. Вода внутри, вода снаружи, вода со
всех сторон.
— Ага, рвы!
— Вот именно. Все в этом городе приходит из-за моря — значит, и отель
должен быть окружен водой.
— Потрясающе!
По бетонной лестнице без перил он ведет меня на второй этаж.
— Прошлой ночью кто-то явился сюда с кувалдой и разнес следующий
пролет. Вот, смотри.
В самом деле, выше лестница наполовину разрушена. Бетонные блоки лежат
далеко внизу, в шахте, предназначенной для лифта. На стеклянных стенах кое-
где видны диагональные трещины — здесь тоже погулял молот вандала.
— Представляю, как тебе неприятно, — говорю я, поворачиваясь к
нему.
— Да.
— Но, послушай, ты же сам знаешь, все это ерунда! Не бросай это дело.
Не смей бросать, потому что у тебя и вправду получается что-то
необыкновенное. Уже сейчас. А когда достроишь до конца, это будет настоящее
чудо!
— Ты так думаешь?
— Конечно.
Вниз по бетонным ступеням мы спускаемся рука об руку; когда пробираемся по
осколкам бетона, он берет меня за руку, а когда я по деревянному настилу
пересекаю ров, чувствую, как его рука легко, почти неощутимо страхует меня
со спины.
— А где же леса? — спрашиваю я.
— По лесам сегодня лазить не будем.
— Ну вот, а я была готова...
— Ты, кажется, всегда и ко всему готова, — тихо отвечает он,
повернувшись ко мне.
— О чем это ты?
— Да так, ни о чем.
Мы идем во времянку Джозефа. Здесь по-военному голо, чисто и прибрано; в
углу стоит спортивная сумка Джозефа, на столе — стопка пластмассовых папок,
на стенах приколоты карты и планы — словно диспозиции грядущих боев. Из
общей картины несколько выбивается Вине: он стоит у дверей, прислонившись к
стене, и пьет чай.
— Часто ты занимаешься в спортзале? — спрашиваю я у Джозефа,
кивнув на сумку.
— Три раза в неделю, и то через силу. Я по натуре не спортсмен. А ты?
— Играю в теннис. Во Франции, в Бержераке, играла каждую неделю.
Спортзалов терпеть не могу, по-моему, там скука смертная. Предпочитаю игры.
— И хорошо играешь?
— В свое время играла очень недурно. Однажды стала чемпионкой школы.
— Серьезно?
— Когда тебе пятнадцать, серьезнее некуда. А ты играешь?
— Немножко, чисто по-любительски. Научился в отпуске несколько лет
назад. Хочешь, сыграем как-нибудь?
— С удовольствием.
— Где у вас здесь теннисный корт?
— В Сефтон-парке.
— Как насчет в субботу после обеда?
— Отлично. Я позвоню и зарезервирую корт.
— Держу пари, я тебя побью!
— Держу пари, что нет!
— Чувствую будет драка! — заключает Вине.
— Никогда еще не играл в теннис под дождем, — замечает Джозеф.
— Да разве это дождь? Так, изморось!
— Да нет, мне дождь не мешает. Просто как-то... необычно.
— Если бы мы играли только в солнечную погоду, скоро забыли бы, как
ракетку держать.
— И то верно. Ваши прогнозы погоды я слушаю с наслаждением. Никогда бы
не подумал, что в английском языке столько синонимов для слова
дождь
.
— А какая погода в Чикаго?
— Или очень жарко, или очень холодно.
— Без полутонов?
— Точно.
— Вот это мне и нравится в американцах.
— Что?
— Никаких полутонов. Это вселяет бодрость. А вечное английское
с одной
стороны... с другой стороны...
иногда так угнетает!
— Понимаю. Не в твоем стиле, верно?
— Вот именно. Не в моем.
— Да, это я понял. Мне очень нравится твоя семья. Кажется, вы не слишком-
то похожи на обычных англичан?
— Думаешь, Сэм для англичанина чересчур громогласен? Посмотрел бы ты на
нашего папочку!
— А знаешь, я бы очень хотел с ним познакомиться. Ну что, готова?
— Готова!
Запах влажной травы вокруг корта. Легкий туман в воздухе. Приглушенный
птичий щебет. На горизонте — дома из желтого кирпича, окружившие зеленое
сердце города. Памятники у входа в Палм-Хаус.
— Кто это? Реальные люди?
— Мореплаватели. Открыватели новых земель. Вон тот — Магеллан. А рядом
с ним — ваш приятель Колумб.
— Правда?
Я расправляю плечи и высоко поднимаю правую руку с ракеткой, чувствуя, как
вместе с нею поднимаются груди. Левой рукой бью об землю мяч и точным ударом
посылаю его через сетку. Хорошо! Как видно, играть я не разучилась.
И смотрю, как он бежит по корту навстречу мячу, с силой отталкиваясь ногами
от земли, как размахивается, устремляет ракетку к цели и возвращает подачу с
такой неукротимой силой, что...
— Ох, черт! Как ты?
— Сейчас-сейчас... Все нормально, это я просто от неожиданности.
— Боже мой, я совсем не хотел...
— Ничего, сейчас встану.
— Дай-ка я тебе помогу. Боже, да у тебя кровь течет!
— Ничего страшного. Просто содрала коленку. Так, говоришь, в теннис
играл всего раз или два в жизни?
— Ну да. Мы даже очки не считали — просто перекидывались мячом. Но,
похоже, удар у меня не слабый.
— Не то слово! Интересно, с какой скоростью летел этот мяч? Наверное,
не меньше девяноста миль в час. Обалдеть можно!
— Извини, пожалуйста. Я совсем забыл, что играю с женщиной.
— Что-о?
— Ну, я хочу сказать... Конечно, играешь ты лучше меня, но ведь я
сильнее!
— Та-ак. Вот теперь ты меня по-настоящему разозлил!
— Вижу.
— Вали на свою сторону, и посмотрим, кто кого уделает!
— Ладно-ладно, иду.
— И прекрати смеяться!
— Все. Уже даже не улыбаюсь, видишь?
— Отлично. Начали!
Ну, я таки заставила его побегать! За моими мячами он носился по всему
корту, спотыкаясь и неуклюже размахивая ракеткой — игрок из него, в самом
деле, слабый, и по мячу он почти не попадал. Но когда попадал... боже, это
нечто! Какой удар! Какая подача! И каждый пущенный им мяч — словно снаряд,
нацеленный прямиком мне в душу.
Дождь прекратился, и вокруг нас собралась кучка зевак.
— Эй, кто побеждает?
— Я! — заорали мы оба.
Час спустя мы оба, мокрые от пота и дождя, совершенно выдохлись.
— Какой счет? — спросил он.
— Не помню.
— Не помнишь или сказать не хочешь? — Ха-ха!
— Мужик выиграл! — крикнул какой-то парень.
— Что, правда? Вот здорово! Никогда еще не побеждал чемпионку школы!
— Эй, леди, а вы были чемпионкой школы?
— Ну да, сам слышал.
— Играет-то он так себе, — подал голос еще один зритель, —
просто мужик всегда победит, коли с бабой играет. И потом, он американец, а
янки никогда не проигрывают. Это мы слабаки — только ныть и умеем.
— Слышала?
— Слышала. Он прав.
— Ладно, давай-ка отдохнем.
— Закончим на сегодня?
— Ладно.
Мы подошли к машине с запотевшими стеклами. Перед тем как завести мотор, он
обернулся ко мне, улыбнулся, легко сжал мою руку выше локтя.
— Без обид?
— Никаких обид.
— Знаешь, — сказал он тогда, — а ты просто класс.
Дома у Сэма и Мелани моя невестка поинтересовалась:
— Ну, как все прошло?
— Этот ублюдок меня просто сделал!
— Хорошо играет?
— Играет отвратительно, но чертовски сильно бьет по мячу.
— Что ж, Алике, ты терпеть не можешь проигрывать, так что, надеюсь, на
этом все кончено? Он тебя больше не интересует?
— Наоборот, Мел.
— Глупо соревноваться с мужчинами.
— А кто сказал, что я с ними соревнуюсь?
Стук в дверь. Лицо, еще раскрасневшееся после нашего поединка, и по шее
стекают капельки пота. Он стоит, высокий, мощный, заполонив собой весь
дверной проем: рука упирается в косяк, я вижу кожаный ремешок часов и
курчавые волосы на запястье.
— Привет, Мелани, как поживаешь? Надеюсь, хорошо. А Алике здесь?
— Она...
— Да, я здесь. Хочешь сыграть еще раз?
— Боюсь, теннис не для нас с тобой. Я тут подумал: а что, если нам куда-
нибудь залезть?
— Залезть? На гору, что ли?
— Нет-нет-нет. Просто сходить куда-нибудь прогуляться.
— Знаешь, для меня слово
лазить
прочно связано с альпинизмом. Если
хочешь просто погулять — почему прямо не сказал?
— Наверное, потому, что я тупой янки.
— Точно. Ладно, поедем в Эйнсдейл.
— А что это?
— Что-то такое, чего ты не можешь себе представить.
— Люблю сюрпризы.
— Я умываю руки, — говорит Мелани, когда он выходит за дверь.
— И отлично. Что там у нас в холодильнике? Пора готовить ужин. Что-то у
меня вдруг разыгрался зверский аппетит.
Оставшись одна, я пытаюсь собраться с мыслями. Конечно, глупо верить, что
мой неуклюжий партнер по теннису в самом деле пал жертвою моих жгучих чар.
Но вот вопрос: безобидна ли эта иллюзия или, обманывая себя, я наношу себе
серьезный вред? А с другой стороны... что, если правда? Что, если одинокой
постели, да и одиночеству как таковому, пришел конец? Быть может, мне наконец-
то встретился мой мужчина, о котором я тщетно мечтала долгие годы. Лучше,
как говорится, поздно, чем никогда?
На этой стадии знакомства я всегда начинаю остро ощущать ограничения своего
пола. Кто делает первый шаг? Разумеется, мужчина. Мужчины терпеть не могут,
когда за ними гоняются. Быть может, у нынешних молодых все иначе, быть
может, мой племянник Саймон не шарахается от активных женщин: его мать
воспитывала не так, как воспитывали Сэма и меня.
Помни, — говорила она
ему, — то, что ты старший, не дает тебе никаких особых прав. И не
воображай, что ты чем-то лучше сестер только потому, что ты мальчик, а они
девочки. Понял?
—
Понял
. А какой скандал она устроила, когда обнаружила в
доме журнальчик с голыми девушками!
Нечего этой дряни делать в нашем доме,
слышишь? И не воображай, что я старомодная зануда или ханжа — не в этом
дело. Просто терпеть не могу, когда женщин унижают, превращая их в орудия
для...
Хотелось бы надеяться, что Саймон что-то вынес из этих лекций и его
поколение будет строить жизнь по более разумным правилам. Но для меня ничего
не изменилось. Все, чему научились современные женщины (и чем привыкли
восхищаться современные мужчины вроде Сэма и Джозефа), — быть
откровенной, всегда говорить, что думаешь, не опускаться до дешевых бабьих
трюков, до манипуляций, лести, смирения, пассивности — обо всем этом
приходится на время забыть. На ранней стадии отношений ведущим должен быть
мужчина. А мы сидим и ждем звонка, как ждали его с самого изобретения
телефона. Вы не представляете, как это меня бесит, я просто не могу сидеть и
ждать.
...Сюда мы ездили по воскресеньям, когда были детьми. Над нами открывалось
высокое небо. Перед нами — море, за нами — песчаные дюны, поросшие клочьями
грубой жесткой травы, холмы, на которые мы взбирались и с которых
скатывались мячиками. Погода в это утро просто потрясающая: высокий купол
неба, под которым, словно машины на шоссе, сплошным потоком движутся облака.
Над морем суматошно носятся чайки — словно самолеты над аэродромом, лишенные
диспетчера и ищущие подходящую площадку для приземления. Сейчас отлив: берег
оголился, вытянувшись в сторону Ирландии, и вдали, в море, видны проплешины
отмелей. На горизонте тарахтит паром, везет народ в Дублин. Бурые волны,
полные песка, бьют в берег там, где полощутся на ветру красные флажки. По
песку ползают жучки с изумрудными головами и сложенными сзади бронзовыми
крыльями. Трава колышется на ветру, и гордо вздымают головы странные, словно
доисторические красные цветы на колючих стеблях. Жабы, ящерки. Соль на губах
— вкус моря.
Мне удалось его поразить. Несколько минут он не говорил ни слова — только
оглядывался кругом, словно всматривался во что-то, видимое только ему. Снова
и снова спрашивал:
— Скажи еще раз, как это место называется?
— Эйнсдейл.
— Так близко от города!
— Д
...Закладка в соц.сетях
