Жанр: Любовные романы
Все еще здесь
...я я не представлял себе, чем она
болела и от чего умерла: думал, должно быть, от рака. В спортзале он
рассказал только, что навещает мать каждый день, что она при смерти, но
доктор не может сказать, сколько это еще протянется. Невесело, подумалось
мне, изо дня в день жить вот так — в подвешенном состоянии. Совсем как я,
когда Эрика сказала, что уходит, но не ушла совсем, а перебралась в спальню
Гила.
Тыльной стороной ладони он потер мокрые глаза.
— Знаешь, что мне вдруг вспомнилось? Как первый раз иду в десятый
класс, и мама поправляет мне галстук. Никогда бы не подумал, что помню такие
вещи.
Мне тут же вспомнился собственный первый день в десятом классе. Я уже стоял
в дверях, как вдруг мама набросилась на меня с расческой. Но я увернулся с
воплем:
Мама, ну пожалуйста!
Когда я последний раз с ней разговаривал?
Пару дней назад, по телефону. Сказала, они с отцом уже недели две не
выходили на улицу. Холодная зима их убивает. Надо бы перевезти их куда-
нибудь в южные штаты: говорят, теплый климат продлевает жизнь.
— Сейчас, минутку, — смущенно пробормотал Сэм и сунул ноги в туфли
— кожаные, совсем как у меня.
— Не стесняйся. Мои родители живы, и я даже не представляю, что чувствуешь, когда теряешь мать.
— У нас были свои сложности, — ответил он, глядя в сторону. —
Как-нибудь расскажу... в другой раз.
— Кстати, вот что я хотел спросить: что за человек этот Кевин Вонг?
— Кев? Старый отцовский приятель. Мы его знаем уже бог знает сколько —
должно быть, с рождения. Они с отцом частенько вместе обедали в
Ригби
и до
хрипоты спорили о политике. Кев — консерватор, а отец был левым.
— Что за дела он ведет?
— Ну как тебе сказать... Предположим, в воскресенье вечером ты хлебнул
лишку, а наутро в понедельник с жутким похмельем плетешься на родной завод.
Под ноги себе, естественно, не глядишь. И вдруг — у-упс! — спотыкаешься
о моток проволоки, которую какой-то разгильдяй оставил посреди дороги, и
приземляешься носом в землю. Что ты делаешь дальше? Идешь в профсоюз,
профсоюзные деятели звонят Кевину, и — крибле-крабле-бумс, — в кармане
у тебя сотня фунтов компенсации за травму, полученную на рабочем месте по
халатности работодателя. Одно время по количеству таких травм Ливерпуль
занимал первое место в Англии: мостовые у нас неровные, а завсегдатаи баров
любят гулять по городу за полночь и, мягко говоря, в нетрезвом виде. Кевин —
специалист по таким делам. Не улыбайся, Джозеф. Хочешь спросить, как мог
человек, составлявший контракты
Битлз
, так опуститься? Вот так и смог. Все
мы опустились, дружище, и вся надежда — на тебя: быть может, твой проект
сможет вновь вознести Ливерпуль на вершину мира.
Живу я в том же доме, что и Ребики. Это мрачноватое здание в районе доков в
восьмидесятых было перестроено и поделено на квартиры. Сэм Ребик свою купил,
мне мою предоставили в аренду городские власти. Здесь есть все, что нужно:
консьерж, подземный гараж и тренажерный зал в соседнем доме. По утрам из
окна я вижу, как люди в тренировочных старательно трусят по булыжной
мостовой. Потом их сменяют туристы: к этим я приглядываюсь как к
потенциальным клиентам. Порой до меня долетают обрывки их разговоров. Вот,
пожалуй, и весь круг моего общения — если не считать строителей, с которыми
приходится день-деньской ругаться из-за халтурной работы и срыва сроков. На
следующей неделе начнутся встречи с художниками и дизайнерами; я уже
набросал в блокноте примерное расписание. Много лет назад, только начиная
свою работу, я не сомневался, что общаться с людьми искусства — одно
удовольствие. И почему меня тогда никто не предупредил, что этот народ
поголовно со сдвигами?
Поэтому я обрадовался знакомству с Сэмом Ребиком и охотно принял его
предложение. Постепенно до меня начало доходить, кто он такой и какое место
занимает в городе; не из его собственных слов, а главным образом из того,
что говорили о нем другие. Крупнейшая юридическая контора в Мерсисайде,
специализирующаяся по уголовным делам, основана двадцать пять лет назад. Сэм
стал знаменитостью в начале восьмидесятых, во время расовых волнений в
Токстете, в дни бракосочетания принца Чарльза и принцессы Ди. Судя по всему,
первые две ночи выдались жаркие, и полиции изрядно досталось; на третью ночь
полицейские начали мстить. Всякое было — дубинки, слезоточивый газ.
Направляли на толпу служебные автомобили. Несколько человек погибло. И тогда
Сэм заявил в прямом эфире по национальному телевидению, что полицейские
объявили войну простым гражданам, что полиция использует незаконные методы.
Главным виновником происшедшего он назвал шефа полиции — человека, к этому
моменту своей карьеры превратившегося, как рассказывал мне Сэм, в
умного,
циничного и глубоко несчастного алкаша
. Для черных неожиданная помощь Сэма
стала манной небесной — семейство Ребиков в городе знали все, а Ребик-
старший, как я понял, считался кем-то вроде местного святого.
Историю о баллистической экспертизе я услышал от самого Сэма, когда мы,
пролив семь потов на тренажерах, отдыхали и подкрепляли силы минералкой.
— Во время беспорядков в Токстете, — рассказывал он, —
впервые на территории Англии был применен слезоточивый газ. Раньше его
использовали за морем, в Северной Ирландии, но здесь у нас такого не было.
Однако в ход пошла не та разновидность газа, которая предназначена для
разгона толпы, а другая, которая применяется при штурме зданий. Мне удалось
достать одну пустую гильзу, я отдал ее на экспертизу, и эксперт сразу
сказал, что такими штуковинами бить по толпе нельзя. Так вот, одному
местному парню, по кличке Черный Пес Андерсон, такой патрон с газом угодил в
живот и взорвался. Парнишка чуть не умер, несколько месяцев провалялся в
больнице, а как только вышел, его арестовали за организацию беспорядков и
подстрекательство к мятежу. А я в то время, надо тебе сказать, был
идеалистом. Мы с Мелани, когда нам было по двадцать с небольшим, чуть было
не подались в хиппи. Уехали в Америку и несколько месяцев прожили в коммуне
в Сан-Франциско. Потом-то пришлось вернуться — мы так и не получили
разрешения на работу. Но к хиппи я надолго сохранил теплые чувства. Когда
основал адвокатскую контору, даже своим логотипом сделал лист марихуаны —
чтобы хиппари знали, к кому идти за помощью, если их заметут за наркоту.
Так вот, я про слезоточивый газ. Полицейский утверждал, что целился в другую
сторону, что, должно быть, патрон ударился о светофор и в Черного Пса попал
рикошетом. Тогда я пригласил экспертов из Америки. Раз двадцать или тридцать
они проделали то же самое — и каждый раз патрон взрывался, осколки
разлетались в разные стороны, а копы из кожи вон лезли, пытаясь объяснить,
как все эти осколки в одну и ту же секунду оказались в брюхе у бедняги
Андерсона. В первый раз мнения присяжных разошлись, и дело отправили на
доследование; ко второму слушанию я уже в баллистике собаку съел и разбил их
адвокатов подчистую. Вот так и началась моя блестящая карьера. Теперь
хиппари уже не приходят ко мне спросить, что с ними сделают, если поймают за
покупкой травки. Потому что знают: попался — обращайся к Сэму Ребику, и
ничегошеньки тебе не сделают!
— Ты и сейчас куришь траву?
— Нет. После Токстета понял, что мне лучше не рисковать репутацией. В
серьезных делах случайность могла все испортить, тем более что между мной и
полицией после Токстета особой любви не было. Теперь-то, конечно, у них руки
коротки прищучить меня за травку — но мне уже и не хочется. Отвык. А ты?
— Я почти и не курил. Возможности особой не было: сначала приходилось
прятать косяки от родителей, потом — от детей.
Ужин готовила сестра, Алике, — и, надо сказать, получилось у нее что-то
невероятное. Я пришел ровно в назначенное время, позвонил в дверь. Открыла
Мелани, и, пока она пропускала меня в холл, я успел снова окинуть взглядом
ее стройную фигурку. Стариков не было, и мне наконец удалось как следует
разглядеть дом. Квартира у Сэма оказалась потрясающая — просторная, на целый
этаж, с высокими потолками и окнами, выходящими на залив, а не на улицу, как
у меня. Сэм, развалившись на кушетке, смотрел телевизор: какие-то беженцы
плелись по дороге из ниоткуда в никуда. Сюжет закончился, Сэм щелкнул
пультом, и экран погас.
— Как ты? — спросил я его.
— Уже лучше.
Из кухни появилась сестра, вытирая руки бумажным полотенцем: на ней снова
был черный костюм, но, кажется, другой. Или, может, блузка другая — с более
глубоким вырезом. Алике улыбнулась, а меня при виде ее вновь поразило то же
ощущение, что и на поминках: ощущение исходящей от нее жизненной силы,
свободы, неукротимости. Скажу больше — откровенной чувственности. Честно
сказать, смущает меня, когда немолодая, да и не особо привлекательная
женщина, вызывает такие ассоциации.
Мы взяли бокалы и встали у окна; Мелани поставила на подоконник блюдо с
оливками и фисташками. В первый раз со времени приезда я не чувствовал
холода. Не физического, нет — отопление у меня в квартире работало исправно,
а выходя на улицу, я не забывал надевать под куртку свитер. Нет, ощущение
было такое, словно внутри что-то оттаивает. Отступает глухая, давящая
пустота в сердце. В первый раз после того вечера, восемь месяцев назад,
когда мы с Эрикой сидели на кухне и она объясняла, почему решила послать наш
брак ко всем чертям. Двадцать три года коту под хвост. Просто спать в одной
постели и делать детей любой идиот может. Но я-то, черт возьми, работал, я
строил нашу семью с такой любовью, с такой самоотдачей, как ни один из своих
отелей. Я и вправду верил, что это на всю жизнь. И я сорвался, заорал на
нее:
Как ты смеешь? Как ты можешь вот так просто взять и уйти?!
Потом,
конечно, извинился. Но чувство было препоганое. С чем бы это сравнить?
Предположим, смотрим мы фильм по телевизору: я увлекся, с нетерпением жду,
что будет дальше, и вдруг она переключает на другой канал. Почему? А ни
почему. Ей так захотелось.
— Вот там, где сейчас бегают трусцой обыватели, — говорил тем
временем Сэм, указывая за окно, — много лет назад причаливали
парусники, нагруженные сахарным тростником из Вест-Индии. Тростник сгружали
на повозки и везли на фабрики
Тейт энд Лайл
, где темные, безграмотные
ирландцы превращали тростник в сахар. А другие, еще беднее и еще
неграмотнее, клали этот сахар в чай, и сладкий чай помогал им выдержать еще
один день беспросветного каторжного труда. Вот так и создавалась Империя —
руками безграмотных бедняков. Теперь все по-другому, куда ни глянь, все
сидят на диете, а сахар официально признан белым ядом. Теперь мы
подслащиваем чай заменителями, а потомки тех безграмотных ирландцев шатаются
по улицам в Хейлвуде и в Киркби и ждут, чтобы кто-то им объяснил, что же
делать с их никчемной жизнью, чем занять эти семьдесят лет между пьяным
трахом на танцульке и доктором, который говорит:
Не пора ли положить этому
конец?
— Сэм! — сказала Мелани.
— Да? Что?
Вместо ответа она провела рукой по лицу, словно застегивая молнию.
— Мелани хочет сказать, что я слишком много болтаю и надоедаю гостю.
Ладно, пойдемте за стол.
И мы сели за стол. Ужин был просто великолепный, прекрасно приготовленный и
прекрасно поданный: сперва — поджаренный сыр с оливками и ломтиками лайма,
потом паста, салат и, на сладкое, клубничный торт с кремом. Пальчики
оближешь! Признаюсь, люблю я вкусно поесть — хотя каждое утро, застегивая
штаны, об этом жалею.
Но Сэм не замолкал даже с набитым ртом. За ужином он рассказывал о
ливерпульских евреях — как все они расселились вдоль улицы под названием Браун-лоу-
Хилл, и каждый открыл у себя в доме какую-нибудь лавчонку, чтобы заработать
на жизнь.
— Под номером первым по Браунлоу-Хилл значился работный дом — и, можешь
мне поверить, среди его постояльцев ни единого еврея не было! Дальше —
приемная доктора Херда, того, что женился на Ребекке Шапиро, а напротив
аптека Гарримана. Дальше перекресток с Дикинфилд-стрит: там жил Ошер
Блэкстоун, папа частенько о нем рассказывал. Страшный человек был этот
Блэкстоун, гроза квартала — то, что у нас называлось штаркер; кулаки у него
были пудовые, и он не стеснялся пускать их в ход. Дальше — кондитерская
лавочка Нарефски, магазин еврейских книг Кантаровича, дальше — Тесси Коннор,
которая у себя дома готовила и продавала мороженое, дальше — ломбард Оуэна
Хьюза, который приехал в Ливерпуль из Северного Уэльса, еще дальше —
перекресток с Шеннон-стрит, там жил Зелиг Довер, который держал молочных
коров... я могу их перечислять часами, но просто хочу, чтобы ты, Джозеф,
почувствовал аромат тех времен и тех мест. Ирландцы, валлийцы, евреи — все
здесь смешались, и одни, как мой отец, корпели над учебниками, а другие,
вроде Ошера, ничем, кроме бокса, не интересовались и целыми днями пропадали
в спортзалах.
— А когда все это было?
— Двадцатые годы. Наши родители — и наши с Алике, и Мелани — в то время
были еще детьми.
— Откуда же ты столько знаешь? Ведь тебя в то время еще и в проекте не
было!
— Я обошел всех наших стариков, донимал их расспросами, пока они не
выложили все, что помнят, и все это записал. Ведь это часть истории города.
Быть может, лет через пятьдесят здесь ни одного еврея не останется — но кто-
нибудь скажет:
Смотрите-ка, а ведь было время, когда здесь жили евреи — и
вот где и вот как они жили
. Мы вплетены в ткань Ливерпуля; это город
иммигрантов, Джозеф, перевалочный пункт на дороге из прошлого в будущее, и
Мерси — линия жизни, ведущая к иным мирам. Вот с чего тебе стоит начать,
если у тебя есть хоть капля воображения.
— Вижу, тебе все это нравится, — заметил я. — А вам? — И
я взглянул на Алике.
Она в этот момент наклонилась над столом, вытирая со скатерти пятнышко
крема; от нее исходил острый, мускусный запах духов. Не люблю такие духи: я
предпочитаю ароматы свежие, легкие, что-нибудь лимонное или апельсиновое, а
еще лучше — совсем ничего.
— Да она дождаться не могла, когда же отсюда свалит! — рассмеялся
ее брат.
— Для Алике Ливерпуль всегда был чересчур мал, — добавила Мелани.
— Правда? — Я повернулся к ней, снова заметив, какая она высокая —
намного выше брата и его жены. Всего на какой-нибудь дюйм или два ниже меня
— а ведь во мне пять футов одиннадцать дюймов. Эрика едва достает мне до
плеча.
— Правда. Я даже однажды отсюда сбежала. Лет в пятнадцать или
шестнадцать, не помню. Доехала на автобусе до конца Ист-Лэнкс-роуд, встала
на тротуаре и принялась ловить попутку, чтобы уехать в Лондон. Сначала мимо
проезжали только грузовики, а потом остановился парень в
Ягуаре
: сказал,
что работает в звукозаписывающей фирме и в Ливерпуль приезжал подписать
контракт с группой. Будете смеяться, но я поверила каждому его слову. А
самое смешное, что все это оказалось сущей правдой! На следующей неделе в
газете напечатали его фотографию наряду с компанией местных рок-звездочек.
— Назывались эти ребята
Блюджейс
, — подхватывает Сэм. — Их
певец сейчас здесь, в Ливерпуле, таксистом работает: я его иногда вижу на
Лайм-стрит.
Записали пару хитов, потратили кучу бабок и не получили ни гроша прибыли
даже с продаж — по контракту все ушло продюсеру. Надо было им иметь дело с
Брайаном.
— А ты откуда знаешь? — спрашивает Мелани, поворачиваясь к нему, и
в ушах ее дрожат и переливаются молочные капельки жемчуга.
— Наш папа лечил его мамашу, и она ему все рассказывала. Жили они
неподалеку от Дингла.
— Ладно, не об этом речь. В общем, я попросила этого парня высадить
меня на Кингз-роуд. Так он и сделал. И вот гуляю я взад-вперед по Кингз-
роуд, мне пятнадцать или шестнадцать, точно не помню, и фигурка у меня блеск
— долговязая и тощая, как раз последний писк тогдашней моды...
— Это точно, выглядела ты что надо! Одного не хватало — прямых волос.
Помнишь, как ты перед тем, как выйти из дому, часами вертелась перед
зеркалом и приглаживала волосы? Ничего не помогало: курчавость — наше
семейное проклятие.
— А еще я их утюгом гладила. Помнишь?
— Ага. Ох, как воняло паленым!
— Лучше уж паленое, чем лак для волос. Вот от чего и вправду вонь
премерзкая! Прикинь, родись я лет на пять раньше — пришлось бы взбивать
волосы в пчелиный улей и поливать сверху лаком...
— Точно. Получался этакий шлем. Трогать нельзя — к рукам липнет.
Кстати, был со мной случай: целовался на вечеринке с одной девушкой, потом
прихожу домой, начинаю раздеваться — и обнаруживаю у себя за пазухой ее
накладные ресницы!
— Что за девушка? Признавайся!
— Господи, как будто я помню! Дело было тридцать пять лет назад!
— Так вот: стою я на Кингз-роуд, и волосы у меня, что верно, то верно,
торчат во все стороны и курчавятся, как ненормальные — а было это задолго до
того, как в моду вошел стиль афро, так что я свои волосы ненавидела и в
зеркало старалась лишний раз не смотреть. Вот стою я, и подваливает ко мне
какой-то тип в узеньких-преузеньких брючках. Боже, я таких штанов никогда
раньше не видела — шелковые, ярко-синие с отливом, и обтягивают так, что
ноги у него в этих штанах похожи на ершики для трубок. И вот подваливает он
ко мне и говорит — с таким лондонским выговором, боже мой, я такое раньше
только по телику слышала:
Привет, детка, хочешь оттянуться?
Я понятия не
имела, о чем это он, но, конечно, сказала:
Хочу!
И мы отправились к нему
на флэт, куда-то на край света. Их там жила целая компания, и все стены были
разрисованы глазами — просто человеческими глазами всех на свете цветов. И
вот этот парень ставит
Сержанта Пеппера
— тогда я в первый раз этот альбом
услышала — и сворачивает косячок. Звали его Ник Сиддон-Джеймс. Это я помню.
И я думаю:
Ух ты! Так вот он какой — огромный новый мир!
— И вы так и не вернулись назад?
— Шутишь? Она позвонила из автомата и сказала, что уехала в Лондон и
теперь будет жить с хиппи. Папа прыгнул в машину — тогда у него был
Ровер
, — бросился в Лондон, все там перевернул вверх дном, но ее
разыскал и за шкирку приволок домой.
— Как же он вас нашел? Лондон — город не маленький.
— А все потому, что он, — и Алике тыкает пальцем в Сэма, —
сказал:
Что ж, папа, если она в Лондоне, то наверняка в Челси, а если в
Челси, то наверняка на Кингз-роуд
. Так что папа отправился прямиком на Слоун-
сквер и отыскал меня всего каких-нибудь часа через два.
— И долго вы вкушали воздух свободы?
— Целых полтора дня!
И все мы смеемся — не столько над Алике и ее историей, сколько над тем,
какими несмышленышами были мы тридцать лет назад. Все вокруг сияет: в
серебряной посуде, в подсвечниках, в мраморной столешнице отражается свет
свечей, блестят начищенные полы, даже кирпичные стены, покрытые чем-то вроде
глазури, испускают слабое красноватое сияние. Но ярче всего светятся наши
лица: сейчас морщины на них разгладились, и голоса наши звучат совсем по-
молодому.
Можно закрыть глаза, — думаю я, — и представить, что
всем нам снова по двадцать лет
. Только это неправда: для всех нас, сидящих
за столом, молодость давно позади, иным из нас под пятьдесят, а иные уже
перешагнули и этот рубеж, и от тех счастливых времен и нас, и обе наши
страны отделяет почти бесконечный путь.
И все же мне кажется, что прошлое не умерло. Оно здесь, с нами. Я закрываю
глаза — и вижу Эрику в кафе в Тель-Авиве: ей двадцать два, она сидит за
чашкой мятного чая и читает
Матушку Джонс
, на ней джинсы и белая блузка с
вытачкой под грудью, белокурые волосы до плеч, нежный румянец на щеках, и
короткие рукава обнажают загорелые пухлые руки. Боже, как я ее люблю! И эти
спутанные волосы — словно только что с постели, и нежную персиковую кожу.
Вот сейчас она поднимет глаза, увидит меня — и улыбнется, и отложит книгу,
и, не отводя взгляда, поднесет стакан к губам... Что за улыбка у нее! И как
хорошо, что в дни войны и ужаса можно войти в кафе — и встретить там
прекрасную девушку, девушку, которую будешь любить и желать и двадцать семь
лет спустя. И знать, что это кафе все еще там, на Алленби, и все та же
высокая барменша за стойкой, и все так же ненатурально черны ее крашеные
волосы, и так же сверкают на пальцах золотые кольца с рубинами; все так же
сноровисто она режет сыр и подогревает буреки — сырные пирожки, которые так
любила Эрика; вот сейчас она как раз подносит ко рту очередной пирожок, и
влажно блестят ее губы, перемазанные маслом. Я могу войти туда — и снова ее
увидеть, и снова полюбить, и любить, пока смерть не разлучит нас...
— Тебе стоит взглянуть на план отеля Джозефа, — говорит тем
временем Сэм. — Там не то что остановиться на несколько дней — там
поселиться хочется!
— Я модернист, а не постмодернист, — отвечаю я, усилием воли
возвращая себя в здесъ-и-сейчас. — Терпеть не могу все эти отсылки к
классике, которые с восьмидесятых не выходят из моды. Вообще, должен
сказать, строят у вас в Англии просто ужасно. Кошмар какой-то. Раньше же
вроде умели! Куда девалось ваше воображение?
— Британцы любят прошлое, старину, наследие веков, — нараспев
говорит Алике. — Мы сохраняем и оберегаем то, что завещано нам
предками.
— Людей, которые могут создать что-то фантастическое, а вместо этого
сидят и охраняют какую-то старую рухлядь, надо к стенке ставить! —
говорю я, начиная закипать.
Все смеются, и, пока мы смеемся, я замечаю, что Алике не сводит с меня глаз.
И потом — пока мы пьем кофе, и когда кто-то из нас смотрит на часы и
замечает, что уже за полночь, и когда я надеваю куртку и благодарю всех за
прекрасный вечер — она смотрит на меня.
Вчера вечером разговаривал с Эрикой. К этому разговору я готовился несколько
дней, но после часа пустого трепа обнаружил, что так у меня ничего и не
вышло. Сама Эрика была настроена на обсуждение одной единственной темы —
проблем Майкла, нашего младшего, его плохих отметок, общей безалаберности,
кошмарных вкусов в одежде и в музыке; когда эта тема себя исчерпала, она
принялась жаловаться на то, как поставила горячую тарелку на стеклянный
кофейный столик, а потом обнаружила в столешнице трещину.
Полгода назад я ровно два часа сорок пять минут простоял в холле ее дома,
ожидая ее возвращения с работы.
— Ты что, все это время стоял? — спросила она. — Даже не
присел?
— Нет, не присел. Хочешь — спроси у консьержа.
— Точно. Даже к стене не прислонялся, — подтвердил консьерж.
— По стойке смирно стоял, что ли?
— Не совсем. Довольно глупо стоять по стойке смирно с букетом красных
роз, тебе не кажется?
— На редкость глупо, — согласилась она.
— Ничего глупого тут нет! — запротестовал консьерж.
— Но чувствую я себя дураком, — ответил я.
— Сэр, не говорите так!
— Джо, я не стану приглашать тебя войти.
— Даже на минуту?
— Даже на минуту.
И она прошла мимо, слегка задев меня плечом, нажала кнопку лифта,
улыбнувшись, вошла — в зеленом шерстяном пальто: зрелая, прекрасная, сладкая
— самый сочный плод из райского сада. И мне вспомнились слова Суламифи,
обращенные к Соломону:
Освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви
.
— Вот стерва, — проговорил консьерж. — Она вас не заслужила.
— Это моя жена.
— Ну, могли бы себе и получше найти.
— Получше мне не нужно. Мне нужна она.
— Да пошлите ее на фиг!
— Мы много лет прожили вместе. Я ей не позволю вот так взять и уйти.
Он пожал плечами — здоровяк лет сорока в форме, с бэджиком
Пол
на груди.
Не знаю, с какой стати мне выслушивать советы о личной жизни от человека,
который за сорок лет не продвинулся дальше консьержа.
...Закладка в соц.сетях
