Жанр: Любовные романы
Все еще здесь
...не, получил разряд 4R по
зрению и всю войну просидел в Вашингтоне — корпел над документацией высадки
в Нормандию. Когда я подрос, Англия и англичане в моем сознании прочно
связались с
Битлз
—
She loves you — yeahyeah-yeah!
и всякое такое.
Помню, как мы, компания мальчишек, разлегшись на траве у отцовского гаража,
разглядываем обложку
Сержанта Пеп-пера
и гадаем, кто же все эти чудные
люди. Мэрилин Монро и Боба Дилана мы узнали сразу, да еще отец, проходя
мимо, подсказал:
Вот это — У. К. Филдс
.
И потом, в армии, частенько распевали хором
Желтую субмарину
. И пленные,
которых мы сторожили, тоже ее пели — битлов знали все, даже враги. Еще мы
пели
Все, что тебе нужно, — это любовь
, и при этом ржали как
ненормальные, потому что знали точно: чтобы выжить, нужно гораздо, гораздо
больше. Для начала — прочные каски и винтовки, которые не взрываются, когда
из них стреляешь. И пайки побольше, и лейтенанты позаботливее, и генералы
поумнее. Без любви на поле боя прожить легко, а вот без командира, который
знает, как вытащить тебя отсюда живым, не обойдешься.
Кого я никак не ожидал встретить в Англии, тем более в Ливерпуле, так это
евреев. Старые евреи заполонили квартиру в Альберт-Док, расселись под
полотнами Хокни, Поллока и Ротко и с аппетитом принялись за еду. Много лет
назад, после смерти моей двоюродной бабки Минни, я спросил дедушку, ее
брата, почему на поминках люди так много едят. Ему самому было под
девяносто; он наклонился ко мне, обдав запахом ржаного хлеба, и ответил:
Кто его знает, Джо. Может, для того, чтобы подкрепить силы и показать Богу,
что мы еще живы. Ведь иначе он в неизъяснимой мудрости своей может подумать-
подумать да и нас тоже забрать к себе
.
Старые евреи стояли у окна, сорили на ковер пирожными крошками, смотрели на
реку, на доки, слушали пронзительные крики чаек. От них исходил тот же
ржаной запах, впервые за много лет, напомнивший мне деда.
— Интересно, сколько сейчас можно выручить за эту квартирку? —
спрашивали они и, услышав ответ, переглядывались и сокрушенно качали
головами.
— Когда Сэм сказал мне, что покупает здесь квартиру, — говорил
один, — я ему сразу ответил:
Сэмми, мальчик мой, ты рехнулся!
Платить
за жилье в центре заброшенного дока, в городе, где за порог выйти нельзя без
того, чтобы какой-нибудь ненормальный не всадил тебе нож в спину?
Ты
делаешь большую ошибку, мой мальчик
— так я ему и сказал.
Поздоровавшись с Ребиками и с тремя детьми Сэма — парнем и двумя девушками,
всем по двадцать с небольшим, — я присел на чертовски неудобный стул
рядом со стариком по имени Барух Неслен. С виду он напоминал моего дядю
Уилли, маминого деверя, судью в Филадельфии: этот Уилли с детства без ума от
ковбоев и даже на заседания суда является в стетсоне и шейном платке, нимало
не смущаясь тем, как сочетается такой костюм с его толстенькой еврейской
фигуркой, коротенькими ножками и козлиной бородкой. Когда парень из рекламы
Мальборо
умер от рака легких, дядя Уилли заметил, что не отказался бы
занять его место.
Дядя Уилли, но ведь ты куришь Кэмел
, — сказал я, и
он ответил: Что ж, ради такого случая не грех и поменять свои привычки
.
В тот вечер я наслушался вдоволь. Неслен в обхвате не уступал дяде Уилли, но
вот дядиного чувства юмора ему явно недоставало. Добрую половину вечера он
рассказывал мне, как нажил состояние — сначала на детских игрушках, потом на
компьютерных играх.
— Вы хаки не представляете, сколько можно заработать на детях! —
заключил он. — А возьмем, скажем, его отца. Тут он ткнул пальцем в
Сэма. — Умнейший человек, любой вам подтвердит. Мог бы купить себе
практику на Родни-стрит, лечить богатых людей и словно сыр в масле кататься,
так нет же, гордость не позволила! И что же, вы думаете, он делает? Еще в
сороковых годах открывает прием на Верхней Парламент-стрит, там, где жили
шварцес из Африки, в тех вот особняках, что в семидесятых снесли. Раньше там
жили джентльмены — а эти черные что там устроили? Помойку! Бардак они
устроили, вот что! Видели бы вы эти особняки в мое время, в двадцатые годы.
Строились-то они еще при королеве Виктории — солидные дома, дома для богачей
из страховых компаний, и при каждом конюшня, двор
это у нас называлось —
автомобилей-то еще не было, так они лошадей держали. В Лондоне такие дома по
миллиону фунтов идут. А у нас их пришлось снести, потому что эти шварцес все
там разнесли, разломали, а что разломать не смогли, то загадили. Отдали бы
их лучше нам, когда мы из России сюда приплыли! Хотите знать, что бы мы из
них сделали? Дворцы, вот что! Потому что у нас женщины были балабатиш, они
умели держать дом в чистоте, они знали, как сделать, чтобы и порядок был, и
на кухне всегда еды вдоволь, и дети чистенькие и радостные, ни дать — ни
взять, ангелочки. Не знаю уж, как им это удавалось в те дни, когда мужья их
и по-английски-то ни слова не знали и хватались за самую черную работу, лишь
бы семью прокормить. Мне еще и семи не было, а я уже работал — подручным у
парикмахера. Нет, мы не то что эти ирландцы — пьют без просыпу, каждый божий
вечер домой на бровях приползают, и не то что эти шварцес — знай бренчат на
своих банджо, а ни до чего другого им и дела нет. Так вот, я о Ребике.
Говорят, он был умный человек — а сам всю жизнь убил на этих шварцес да
ирландцев. Умно это, как по-вашему? Детишек у них принимал. Нет бы сказать:
Не нужны тебе дети? Нечем их кормить? Так не суй свой поц куда попало!
Вот
на что он время тратил — и знаете почему? Потому что был красным,
коммунистом. Ох, воскрес бы он сейчас да посмотрел, что стало с его любимой
Советской Россией!
Мне раньше казалось, что англичане — народ неразговорчивый. Насчет англичан
не знаю, а вот о ливерпульских евреях этого точно не скажешь.
К нам подошла Мелани, жена Сэма, и предложила попробовать пирог. Неслен
немедленно потянулся к тарелке. Мелани — то, что моя мать называет
домашняя
девочка
, однако держит себя в форме: ни унции лишнего веса, и маленькое
черное платье, что было на ней в тот вечер, очень ей шло. Особенно хорошо
она смотрелась со спины, когда нагнулась над столом, чтобы отрезать кусок
пирога. Хотя я предпочитаю фигуры более зафтиг — такие, чтобы, как
говорится, было за что подержаться.
— Это они во всем виноваты, — продолжал Неслен с набитым
ртом. — Красные. Они погубили город. С Ливерпулем покончено — да и со
всем Северо-Западом, коль уж на то пошло. А почему, знаете? Потому что, пока
я потом и кровью деньги зарабатывал, ночей не спал — не ограбили бы меня, не
украли бы товар, не напортачили бы в бухгалтерских книгах, — эти докеры
хотели по сто фунтов в неделю получать и ни черта не делать! Никто уже не
хочет честно работать, а знаете почему? Потому что каждый только и мечтает,
что выиграет в лотерею, уйдет с работы и будет жить, палец о палец не
ударяя. Вот они, рабочие, — драгоценные рабочие Саула Ребика!
Тут старуха через несколько стульев от нас, с кошмарной алой помадой на
губах, повернулась к нам и рявкнула:
— Да замолчи же наконец, Барух, имей совесть! Веди себя прилично, ты
как-никак на поминках!
— Вот она, — продолжал Неслен в полный голос, ткнув пальцем в
сестру Сэма, — она в этой семейке — единственный человек с мозгами.
Потому что вовремя свалила отсюда. Я бы тоже уехал, да уже поздно. Мне-то
поздно срываться с места, но вот родись я прямо сейчас — ползком бы уполз из
этого города куда подальше, не дожидаясь, пока бандиты и наркоманы съедят
меня живьем.
Губы у него были мягкие, красные, подвижные, а глаза как пуговицы. Вот он
поднес ко рту чашку чая с лимоном и, обернувшись ко мне, задал вопрос,
которого я ждал весь вечер:
— А вы, собственно, зачем приехали?
— У меня здесь работа, — ответил я.
— Вот как? А чем занимаетесь, коли не секрет?
— Я архитектор. Строю отели.
— Вы что, здесь собираетесь отель строить? — Он повернулся к своей
старухе и выразительно постучал пальцем по лбу. — Слышала? К нам из-за
океана явился чокнутый — как будто в Ливерпуле своих мало! — И
театрально развел руками — пухлыми, с желтыми от никотина костяшками
пальцев.
— Ну, не прямо здесь — милях в четырех, в нескольких минутах ходьбы
отсюда.
— Ну вот, я же говорю — чокнутый!
— Вовсе нет. На мой взгляд, прибрежный район обладает большим
потенциалом. Городские власти полагают, что будущее города — в туризме, и я
с ними согласен. Недавняя рекламная кампания Ливерпуля в США прошла очень
успешно. Разумеется, приезжая в Англию, люди прежде всего хотят посмотреть
на Большого Бена, увидеть Стратфорд-на-Эйвоне, шотландцев в юбочках и прочие
знаменитые достопримечательности — однако не стоит забывать и о том, что в
свое время девять миллионов будущих американцев начали свой путь в Новый
Свет из Ливерпуля. Они садились на пароходы прямо здесь, в нескольких сотнях
метров от этого дома. Отсюда начинается история едва ли не каждой
американской семьи. И потом, не стоит забывать о культуре:
Битлз
родом из
Ливерпуля, а их знает вся Америка. Нет, я считаю, что у этого города большое
будущее.
— И что же за отель вы здесь построите? — спросил Неслен. Теперь-
то заинтересовался — даже голос охрип и губы увлажнились. — У нас ведь
уже есть отели.
Холидей Инн
,
Краун-Плаза
— прекрасные места.
— Моя специальность — отели-музеи. Я...
— Как-как?
— Отели-музеи. Я построил уже пять таких отелей в пяти городах
мира. — И я начал загибать пальцы: — Первый — в Сан-Франциско, потом в
Торонто, Франкфурте, Праге и Мадриде. Строю в индустриальных зонах, часто
использую брошенные фабричные или складские здания. В каждом отеле размещаю
предметы искусства — современные, не старше 1980 года, и созданные в этом
городе. Заключаю сделки с местными художниками и скульпторами: они получают
возможность выставляться, а за мной — оформление. Приглашаю дизайнеров из
Италии и Германии, объясняю им, что мне нужно. Особенно мне импонирует
немецкий стиль в дизайне — просто, строго, функционально, никакой
помпезности и бьющей в глаза роскоши. Поверьте, мистер Неслен, вкус у меня
есть — поэтому люди останавливаются в моих отелях с удовольствием.
— И это пятизвездочные отели?
— Нет, четырехзвездочные. В пятизвездочных много ненужного. Зачем, к
примеру, в отеле ресторан? Он ведь расположен в центре большого города, и
человек всегда найдет, где поесть. Бассейнов у меня тоже нет...
Но Неслен меня уже не слушал — он откинулся на спинку стула, утомленный
разговором, и недоеденный кусок пирога выпал из его руки, ароматными
крошками рассыпался по полу.
— Напрасно вы стараетесь, — проговорил он. — С этим городом
покончено — им завладели наркоманы, и красные, и...
Тут я заметил, что Сэм подошел ко мне и стоит за моим стулом, покачиваясь на
каблуках. Его жена Мелани плеснула старому Неслену еще виски в бокал.
— Если собираешься у нас работать, — заговорил Сэм, — запомни
одно. Люди здесь, на побережье Мерси, не такие, как все прочие. В других
местах живут безобидные мечтатели: если жизнь им не по нутру, они занимаются
фэн-шуй, или жгут костры на Бельтан, или сочиняют истории про то, как их в
детстве похищали инопланетяне или собственные родители едва не принесли в
жертву Сатане, и так далее. Но мы, ливерпульцы, не таковы. Если мы чего-то
хотим, мы этого добиваемся. Решили, что сделаем то, на что не отважились ни
сталелитейщики, ни шахтеры, — пошлем капиталистов на хрен (извини,
Ида), объявим Ливерпуль зоной, свободной от угнетения, — и, Бог
свидетель, так мы и сделаем.
— Вот видите? — вскричал Неслен. — А я что говорил?
Тут к нам подошел еще один старикан, с виду совсем не похожий на еврея:
перед собой он гордо нес, словно пивной бочонок, свой выпяленный живот, а
вот руки у него были костлявые, и казалось, он нарочно скрючил пальцы, чтобы
золотые перстни со звоном не посыпались на пол.
— Можно мне к вам присоединиться? — спросил он.
— Разумеется. — Сэм отодвинулся, освобождая ему проход к
стулу. — Джозеф, ты уже знаком с Кевином Вонгом?
— Слышал, вы, мистер Шилдс, строите здесь отель?
— Откуда вы знаете?
— Он все знает, — улыбнулся Сэм.
— Вы журналист?
— Я? Ха-ха, ну и юморок у вас! Я поверенный.
— Значит, знакомы со всеми местными гангстерами?
— Нет-нет, с криминалом я не работаю. Моя специальность — контракты,
имущественные споры, дела о профессиональных травмах и все такое.
— Кевин составил первый контракт Брайана Эп-стайна с
Битлз
, —
заметил Сэм.
— Верно. А еще с
Джерри энд Пейсмейкерз
, и с Циллой Блэк, и со всеми
ливерпульскими группами, пока еще Брайан здесь жил. Хороший он был парнишка,
Брайан, а мать его, Квини, просто чудо. Я никогда не верил, что он голубой.
Часто, бывало, говорю Квини:
Вот увидишь, в Лондоне наш Брайан найдет себе
девушку по сердцу
. Жаль, не успел, бедняга, умер совсем молодым.
— Так вы знали
Битлов
?!
— Еще бы мне их не знать! Бывало, как у них что стрясется — они сразу
ко мне.
— Например?
— Ну, мистер Шилдс, такие вещи я рассказывать не могу. Сами понимаете,
адвокат все равно что священник. Но неприятностей с этими ребятами хватало,
это уж точно. Я-то в первую очередь на Брайана работал. А в них я сразу
ничего такого и не разглядел. Подумаешь, говорю себе, очередная дворовая
команда, ненадолго их хватит. А вот Брайан сразу почуял: что-то этакое в них
есть. Чутье у Брайана было, это уж точно, чутья своего он не потерял, даже
когда пересел на
Роллс-Ройс
. Это Брайан мне раздобыл билет в Палладиум,
когда
Битлз
играли концерт перед королевой. А в другой раз устроил мне
встречу с Бенни Хиллом. И еще у меня есть автографы всех
Беверли
Систерз
...
— С ума сойти, — вежливо заметил я.
— Да, всех до единой — и сейчас висят на стенке у меня в кабинете, в
рамочке.
Вокруг нас становилось все многолюднее. Из кухни с бутылкой виски и тарелкой
пирожков появилась сестра — высокая женщина в черном брючном костюме, на три-
четыре дюйма выше брата. В свое время, должно быть, она была хороша — пышные
волосы, фигура модели, — но теперь кожа ее потускнела, лицо увяло и
приобрело характерную поношенность, которую, как однажды сказала мне Эрика,
ничего не стоит исправить всего за каких-то десять тысяч баксов. И тогда,
много лет назад, я ответил ей:
Не смей ничего делать с лицом. Я не
позволю
. Сестра Сэма наполнила бокал старика Неслена, а затем мой. Я не
стал ее останавливать — на поминках пить шардоне не принято. В прежние
времена нас, наверное, угощали бы шнапсом.
— Мне сейчас вспомнился анекдот, — проговорил я, с улыбкой
оглядываясь кругом.
Нет смысла, думал я, рассказывать о моем отеле этим унылым старикам. Они не
поймут. Они уверены, что городу уже ничто не поможет — что ж, подождем и
посмотрим, кто прав! Мой отель откроется в январе две тысячи первого. Вот
тогда они и увидят.
— Почему, когда Элиан Гонсалес сбежал от жены на ее машине, девяносто
восемь процентов американских евреев одобрили его поступок? — Гости
переглядывались, улыбаясь, предчувствуя хорошую шутку. — Потому что
представляют, что это такое — застрять с родней в Майами!
Сэм расхохотался, закинув голову и хлопая себя по бедрам. Вонг улыбался,
Неслен кивал и приговаривал:
Хорошо, очень хорошо
.
Что-что? Повторите, я
не расслышала
, — спрашивала старуха с другого конца стола.
Мелани подтолкнула сестру:
— Алике, а расскажи тот, что нам рассказывала.
— Ладно. Но этот анекдот не слишком-то веселый.
Одного еврея спросили, почему евреи не пьют.
— Кроме как на поминках, — вставил Неслен, поднимая бокал.
— Потому что выпивка притупляет боль, — ответил он.
— Это напоминает мне, — проговорил Неслен, — старую шутку о
еврейской телеграмме:
Беспокойся запятая подробности письмом
.
— Знаете, — заговорил я, обращаясь к Алике, — когда ваш брат
сказал мне, что он еврей и что здесь, в городе, есть еврейская община, я
подумал: быть не может! В Ливерпуле — и вдруг евреи? Наверное, какие-нибудь
ненастоящие, подумал я, не такие, как у нас в Чикаго. Честно говоря, я
просто не знал, чего ожидать. Но теперь вижу, что ошибся. Вы — самые
настоящие евреи. Непременно напишу об этом жене.
При слове
жена
в глазах у нее мелькнула знакомая горечь — такое выражение
мне часто приходилось видеть у разведенных подруг Эрики, что забегали к нам
на огонек пожаловаться на жизнь и перемыть косточки этим скотам мужикам.
Горечь одинокой женщины, которая понимает, что и здесь ей ничего не светит.
Но, как ни смешно, я сказал правду.
— Вы живете здесь, в Ливерпуле? — спросил я. — Или просто
приехали на похороны матери?
— Живу во Франции, но много путешествую. Не обращайте внимания на этих
старых ворчунов, они ничего не понимают. Мне ваша идея очень понравилась.
Могу сказать, что будет дальше: вы построите свой отель, он станет
невероятно популярен, и через двадцать лет эти же старики будут говорить:
Никто и представить себе не мог, что такое возможно... и как вы думаете,
кто на это решился? Еврей!
Вас наградят медалью, присвоят звание почетного
гражданина города, вы забудете свой Чикаго и останетесь у нас навсегда.
— А вы? Вы — почетная гражданка Ливерпуля?
— Скорее его блудная дочь. Вот Сэм — другое дело: он у нас местный
герой, как и отец, вторая после Брайана Эпстайна ливерпульская знаменитость.
После волнений в Токстете Сэм защищал бунтовщиков в суде: его фотографии
печатались в центральных газетах, и даже сейчас, когда кто-нибудь из
лондонских журналистов хочет знать, что здесь происходит, звонит Сэму.
Вообще наша семья — своего рода местная достопримечательность.
— А вы чем занимаетесь?
— Совершенно не американским делом.
— В смысле? Агитируете за коммунистов? Или нет, подождите, я догадался:
вы террористка и в День матери закладываете взрывчатку в пекарни, где пекут
яблочные пироги?
— Нет, против матерей я ничего не имею.
— Ой! Боже мой, простите, я совсем забыл...
Но тут она расхохоталась — открыто, самозабвенно, не стесняясь широко
открывать рот. В просвете меж ярких губ блеснули крупные зубы, золотая
коронка, узкий язык.
— Нет-нет, ничего такого страшного и криминального. Просто моя работа
тесно связана с прошлым, а это совсем не по-американски.
— Вы историк?
— Не совсем. Социолог. В свое время преподавала, потом из университета
пришлось уйти.
— Почему?
— Расскажу как-нибудь в другой раз. А сейчас работаю на фонд, который
разыскивает и восстанавливает исчезнувшие еврейские общины.
— Уговариваете людей переехать туда, где когда-то жили их предки?
— Господи помилуй, конечно, нет! Всего лишь находим и реставрируем
заброшенные синагоги. Я занимаюсь сбором средств, поэтому моя работа
начинается с самой ранней стадии — когда мы находим развалины или здание,
приспособленное для каких-то иных целей, я раскапываю его историю, выясняю,
что за община молилась в этой синагоге и что с ней случилось потом. Чаще
всего оказывается, что евреи бежали от погромов, были изгнаны или
депортированы. Затем архитекторы объясняют мне, что потребуется, чтобы
привести здание в приличный вид. Получив всю необходимую информацию, я пишу
что-то вроде биографии общины и рассылаю ее людям, которые могут дать деньги
на восстановление. Правда, они часто задают один и тот же вопрос: хорошо,
синагогу разрушили, людей перебили или выгнали из страны, все это ужасно. Но
почему бы просто не забыть об этом? Зачем строить музей, в который все равно
никто не будет ходить? Зачем возводить синагогу там, где нет ни одного
еврея, зато в любой момент какой-нибудь недоросль может запустить камнем в
стекло или намалевать на дверях свастику?
Честно сказать, я тоже об этом подумал.
— И что же вы отвечаете?
— Музей мне не нужен, говорю я. И плевать мне на то, будет туда кто-
нибудь ходить или нет. Я хочу, чтобы местные жители знали и помнили: когда-
то среди них жили евреи. Вот здесь они молились своему Богу. Они возвели
здание, которое простояло сотни лет, пока ненависть, расизм и фанатизм его
не уничтожили. Мои синагоги становятся для них напоминанием и
предупреждением. Становятся символом.
— Символом чего?
— Того, что мы всегда возвращаемся.
— Евреи?
— Другие. Непохожие. Поэтому фашизм обречен на поражение: он не может
подчинить себе жизнь, а жизнь по природе своей хаотична. Сама я в чем-то
классическая либералка, а в чем-то нет. В жизни множество верований, и
многие из них мне кажутся чушью; множество стилей жизни, и многие из них мне
отвратительны. Но мы, евреи, — символ аутсайдеров, других, тех, кого
боятся и ненавидят. И я хочу ткнуть людей носом в этот символ. Идут ли они
на работу, в школу, в магазин — пусть видят наши синагоги. Пусть понимают,
что чистым никогда не удастся отделаться от нечистых. — И с улыбкой
добавила: — Этакое фигуральное:
Вот вам всем!..
Кажется, многим в Америке
такой подход нравится.
Надо сказать, ее речь меня впечатлила. Не часто встречаешь женщину,
способную к столь резким и бескомпромиссным суждениям: моя жена уж точно так
не умеет. Но я сказал просто:
— Подпишите меня на тысячу долларов.
— А вас, оказывается, легко уговорить, — улыбнулась она.
— Что, обычно это занимает больше времени?
— Обычно — да. На случай, если этот аргумент не действует, у меня есть
и другие в запасе.
— Например?
— Хотите стать вице-президентом нашего фонда? Хотите, чтобы в рекламных
материалах значилось ваше имя?
— Ну и как, действует?
— Пока ни одной осечки.
— Такие уж мы люди, американцы. Послушайте, а я все еще приглашен на
ужин?
— Да, конечно. Организуем посиделки где-нибудь на следующей неделе,
когда покончим со всем этим. Вы должны понять, мы не бесчувственные,
просто... просто мама уже несколько месяцев была при смерти.
— А вы еще будете здесь?
— Скорее всего, да.
— Вот и отлично.
Слишком поздно я сообразил, что эту фразу она может расценить как
заигрывание. Но, в конце концов, я же сказал, что женат! А о том, что от
нашего брака, в сущности, ничего не осталось, ей знать не обязательно.
Она подошла к окну и застыла спиной ко мне, с бокалом в руке. Почему-то я не
сводил с нее глаз. Черный пиджак слегка круглился над бедрами, там, где
большинство женщин с годами полнеют. Волосы у нее были великолепные. Густая
пышная грива насыщенного бронзово-рыжего цвета, без седины; вся в мелких
кудряшках, словно волосы на лобке, и стоит торчком, как наэлектризованная. В
ее волосах мне почудилось что-то дикое, неукротимое, колдовское, отчего на
миг стало не по себе. Вот она рассмеялась чьей-то шутке, запрокинув голову,
встретилась со мной взглядом и вдруг сделала то, что женщины делают крайне
редко, — подмигнула. И я подумал: господи боже, эта женщина, если бы
захотела, могла бы взглядом останавливать уличное движение. И все же она не
в моем вкусе. Мой тип женщин —
белые и пушистые
, из тех, которых хочется
прижать к себе и погладить по голове, как ребенка. Мишель Пфайфер, Мег Райан
— вот такой тип. Но в Алике ничего
белого и пушистого
и в помине нет.
Десять минут спустя, зайдя в спальню взять пальто, я увидел, что Сэм сидит,
сгорбившись, на кровати и по лицу его текут слезы.
— Сэм, дружище, как ты?
Он ослабил галстук и сбросил туфли. Чертовски тяжелый день ему выдался: еще
сутки назад его мать была жива. В то врем
...Закладка в соц.сетях
