Жанр: Любовные романы
Все еще здесь
...ему нужны были бабы. И я, когда женился, сказал
себе: будь что угодно, как угодно, но таким, как отец, я не стану. Я буду
верным мужем. Поэтому и девушку вы-брал такую, про которую знал: из нее
получится верная жена.
— Хорошо, что же ты теперь собираешься делать? Уйти от Мел?
— Да не знаю я, черт побери! Люблю ли я ее? Конечно, люблю. Как можно
ее не любить? Она — часть моей жизни, мать наших детей, у нее есть все, что
только можно пожелать в женщине, — сильная, храбрая, любящая, верная...
и стройная до сих пор, хотя это, конечно, не так ладно. Есть у нее
недостатки? Да ни одного. Просто я не хочу шестьдесят лет жить с одной
женщиной, мне страшно думать, что и в восемьдесят лет я все еще буду мужем
Мелани. Теперь-то я понимаю, что мужчина от природы не моногамен — ох, как
понимаю! Каждую ночь в постели я мечтаю об одном: как распродам все, что
есть, оставлю Мел половину, может, даже две трети — и свалю. Просто исчезну.
Уеду в Америку, побываю во всех этих городах, которых никогда не
видел, — в Мотауне, в Мемфисе, в Нэшвилле. Буду просто колесить по
стране и ни о чем не думать.
— Как банально.
— Что?
— Ты удивительно предсказуем.
— Приятно слышать. Особенно от тебя, мисс Ах-Почему-Меня-Никто-Не-Л
юбит!
— Сам подумай, какой это штамп: приличный мужчина средних лет говорит
жене, что пошел за сигаретами, и исчезает. Жена расклеивает на столбах
объявления:
Его разыскивает семья! Если увидите этого человека, сообщите по
такому-то адресу
. Как, скажи на милость, ты собираешься начать новую жизнь?
Это же чистая фантазия, литература, что-то из Джека Керуака. Тебе пятьдесят
два, а ты все мечтаешь гонять по Шестьдесят шестому шоссе. Пора бы уже и
вырасти, Сэм.
— Что же, и помечтать нельзя?
— Значит, сам признаешь, что это только фантазии?
— Ну, может быть.
— А как насчет Мел?
— Что — насчет Мел?
— Она тоже от тебя устала, как и ты от нее?
— Может быть.
— Как думаешь, у нее были любовники?
— Конечно нет.
— Откуда ты знаешь?
— У нее строгие правила и сильная воля.
— Значит, ты по сравнению с ней — слабак?
— Не знаю. В конце концов, могут быть у человека какие-то слабости?
— Нет, если эти слабости вредят другим.
— Замечательно! И это ты мне говоришь? А сама вертишься вокруг Джозефа
Шилдса, истекая слюной, и только что хвостом перед ним не виляешь!
— Послушай. Да, я не образец добродетели — но разрушить жизнь Мел ради
каких-то скороспелых фантазий я тебе не позволю. Заведи любовницу, если
хочешь, заведи хоть дюжину, но уходить из семьи не смей. Твое место здесь, с
Мелани.
— Но почему, черт побери, я должен оставаться здесь? С чего ты вбила
себе в голову, что кто-то из нас непременно должен жить в Ливерпуле? И что
этот
кто-то
— именно я, коль уж на то пошло? Назови хоть одну причину.
Девять миллионов человек прошли через этот город и уплыли в Америку — почему
же мы обречены застрять на полпути? Все, с меня хватит. Взгляни правде в
лицо: этот город обречен. Он мертв, он превратился в кладбище.
— Прекрасно, отправляйся в Америку. Езди на спортивных машинах, носи
золотые цепи, гуляй по Пятой авеню под ручку с молоденькими блондинками. Ты
жалок, Сэм.
— Я жалок? Да на себя посмотри! Что ты понимаешь в семейной жизни? Тебе
ни с одним мужчиной не удалось прожить столько, чтобы от него устать! Кто у
тебя дольше всех продержался — Алан, кажется? Пять лет?
— Я не хочу говорить об Алане.
— Объясни хотя бы, чем он тебе не угодил?
— Тем, что молчал. Поначалу я на это и клюнула. Мне казалось, за его
односложными
да
и
нет
скрывается бездна премудрости: собственно, и спать-
то с ним начала из чистого любопытства. Знаешь, это очень непривычно — жить
с человеком, от которого двух слов не добьешься. Мне казалось, и жизни не
хватит, чтобы разобраться в глубинах души, скрытых за его молчанием. Но со
временем я поняла, что его немногословность — лед на озере. И просверлить
лунку во льду мне так и не удалось.
— А вы с ним хорошо смотрелись вместе.
— Знаю.
— Он был выше тебя. И собой очень ничего.
— Да, в то время на меня еще клевали красавцы.
— Еще бы! Ты и сама тогда была настоящей красавицей. А когда вы входили
в комнату вдвоем — ты в облегающем красном платье, в этом своем ожерелье из
искусственных бриллиантов, он в шикарном костюме, — все с вас просто
глаз не сводили. У нас в Ливерпуле вы смотрелись, как кинозвезды.
— Кстати, он несколько лет назад мне позвонил. Посидели в пабе,
вспомнили старое.
— И чем он сейчас занимается?
— О, он обрел Господа. — Кого?
— Господа. И занимается тем же, чем и Господь в своей земной жизни.
— Спасает чьи-то души?
— Да нет, все прозаичнее. Плотничает.
И тут мы начинаем смеяться. Хохочем, катаясь по траве, и не можем
остановиться. Если бы постороннему случилось подслушать этот разговор,
наверное, он решил бы, что стал свидетелем непоправимого разрыва, что мы
нанесли друг другу неисцелимые раны, что между нами никогда и ничто уже не
сможет идти по-прежнему. Возможно, у каких-нибудь других брата и сестры все
так бы и вышло — но только не у нас с Сэмом! Мы глубоко вонзаем клинки, но
не оставляем их в ране; гнев легко охватывает нас, но и легко догорает,
причиняя ущерб не больший, чем вспыхнувшая и догоревшая спичка. Даже его
горькие и, я уверена, несправедливые слова об отце... нет, я не забуду об
этом, мне предстоит еще с болью в сердце обдумывать то, что сказал Сэм,
снова и снова расспрашивать его, искать в его версии слабые звенья, спорить
с ним, требовать обоснований. Но даже если это правда — изменится все, но
наша близость останется прежней.
Ни на секунду я не верю, что он уйдет от Мелани. Или уедет в Америку. Или
трахнет Лорен, коль уж на то пошло. Хотя, возможно, рано или поздно встретит
какую-нибудь бабенку того же типа — из тех, что так и лучатся сексом,
источают гормоны так, что вы, кажется, чувствуете их запах. Но Мелани не
станет ревновать и устраивать Сэму скандалы, и все утихнет, не начавшись.
Потому что есть истина, лежащая глубже похотей и страстей, и состоит она в
том, что Сэм ненавидит хаос, он не создан для этого, просто не способен
жить, не зная, что принесет завтрашний день. Я так жить могу, а он — нет.
— Когда ко мне приходит клиент, — говорил он мне как-то, —
какой-нибудь малолетний хулиган, или недоделанный гангстер, или наркоман,
под кайфом разбивший чье-нибудь окно или угнавший машину, я смотрю на него и
удивляюсь. Не понимаю, как живут такие люди. Нет, социальные условия,
психология — это все понятно: но, боже мой, как они живут с таким бардаком в
голове? Я бы так не выдержал. У меня в кабинете этот парень получает то,
чего у него никогда раньше не было, — легенду. Связное, логичное,
последовательное объяснение, как он дошел до жизни такой. Сумеет запомнить
эту историю и изложить ее перед судом — дело в шляпе. Не сумеет, начнет
рассказывать, как было, — сядет. Потому что правда запутанна,
нелогична, неправдоподобна, и если он попытается рассказать правду — ему
никто не поверит. Я не подбиваю клиентов на лжесвидетельство, просто
объясняю, что истина не сделает их свободными, а отправит за решетку. Мне
это известно не потому, что я хитрюга-адвокат, а потому что мои предки —
иммигранты. А иммигранты всегда рассказывают властям то, что от них хотят
услышать. По крайней мере, те, кто хочет выбиться в люди. А кто цепляется за
свою правду, тот так и остается в трущобах.
Вот почему я знаю, что Сэм никогда этого не сделает. И все, что он мне
сейчас наговорил, — такая же
легенда
, неуклюжая попытка оправдаться
перед судом Ребиков. Не знаю, сможет ли он убедить этой
легендой
хотя бы
себя самого — не говоря уж о большом жюри, состоящем из меня, его жены,
детей и всего Ливерпуля.
— Ладно, давай-ка за работу, — говорю я. — Дел у нас
невпроворот.
Мы поднимаемся, разминая онемевшие от сидения на холодной земле ноги.
— Чувствую себя совсем стариком, — говорит брат.
Мы снова беремся за работу и трудимся с яростной решимостью. Час спустя в
дверях появляется Сэм со стаканом воды.
— Хочешь?
— Ага. Слушай, то, что ты наговорил об отце... сколько в этом правды?
— Много. В сущности, все правда. Он от мамы гулял направо и налево.
— Но, когда он умирал, именно мама держала его за руку.
— Думаю, ему было уже все равно.
— А кто будет держать за руку тебя, если ты уйдешь от Мелани? Кто из
знавших тебя двадцатилетним останется с тобой, и в восемьдесят лет? Кто
вспомнит, каким ты был, когда был молодым?
— То же и я могу спросить у тебя.
— Это жестоко, Сэм.
— Знаю.
— Ну и черт с тобой! Вали в свою Америку. Делай что хочешь. Как сам-то
думаешь, на чью сторону встанут дети?
— Они уже большие. Я им не нужен.
— Сразу виден заботливый отец!
— Да сколько же можно требовать от человека? Сколько еще я должен
терпеть? Всю жизнь? До самой смерти жить, стиснув зубы? Когда же, черт
побери, мы получим свой билль о правах? Свою декларацию независимости?
— Сэм, милый, хочешь, я расскажу тебе, что такое независимость? Ты
возвращаешься в пустой дом. Все, что ты не сделал перед отъездом, так и
осталось несделанным. Громко тикают часы. Оседает пыль на мебели. Ты
разговариваешь сам с собой, и дом отвечает тебе молчанием. Ты один. Ты
свободен. Можешь делать все, что пожелаешь. Такой независимости ты хочешь,
Сэм? Что ж, тебе решать.
Гардероб матери. Кружатся пылинки в солнечных лучах. Странные металлические
запахи. В синем полиэтиленовом пакете — сломанный корсет. Жемчужные
ожерелья. Золотые часики. Бриллиантовые клипсы — мама так и не проколола
уши. Ряды юбок, блузок, платьев. Ящик внизу полон чулок и белья. Лифчики,
трусики, нижние юбки. Мешочки с высушенной лавандой — для запаха. Туфли с
деревянными колодками или бумагой в носках — чтобы не теряли форму.
Обручальное кольцо с изумрудом я надеваю себе на палец. Норку накидываю на
плечи. Смотрю в зеркало и думаю: посмотри на меня, мама. Скажи, что я у тебя
красавица. Поцелуй меня, мама, обними покрепче, как раньше обнимала. Папина
одежда: костюмы, спортивные куртки, галстуки, рубашки. Сэм возится где-то в
дальнем конце дома, так что я могу примерить папин пиджак. Он оказывается
как раз. Что мне надеть, мама? Как ты думаешь, что мне больше пойдет?
За дверью ванной комнаты висит на крючке папин желтый шелковый халат — его
принесла мама из больницы вместе со шлепанцами, серебряной зажигалкой
Ронсон
и недоконченной пачкой сигарет. И мне вспоминается отец на смертном
одре — маленький, усохший до ста фунтов, неподвижный, как кукла. Лицо у него
желтое, словно восковое, из-
под одеяла торчат какие-то трубки и исходит дурной запах.
— Поцелуй меня, милая.
И я, внутренне сжимаясь, осторожно касаюсь губами запавшей щеки. Грудью я
задеваю его иссохшую грудь — и содрогаюсь от отвращения.
— Алике, — шепчет он, — не отвергай меня, не надо...
— Чего ты хочешь, папа?
— Обними меня покрепче, милая моя девочка, поцелуй меня по-настоящему,
как раньше.
Но я лишь опускаю глаза и сжимаю его руку — руку живого скелета — в своей руке. Он прикрывает глаза.
— Все верно, — шепчет еле слышно. — Кому я нужен — такой?
Дом пустеет, и комнаты становятся все больше. Мы и не подозревали, что здесь
так просторно! Снимаем бархатные шторы, скатываем их и укладываем в
отдельную коробку — отдадим какому-нибудь благотворительному заведению.
Пустые комнаты залиты светом. Наши родители переехали сюда в пятьдесят
четвертом, прежде они жили в квартире на Ларк-лейн. Наконец мы выносим из
дома все, что осталось от семьи Ребиков, — все, что не хотим отправлять
на помойку.
И мне вспоминаются слова Томаса де Квинси, прославленного опиомана,
побывавшего в Ливерпуле в 1810 году, во время пожара, уничтожившего казармы
для рабов. Здесь ему явилось откровение о Ливерпуле: он был тогда в
Эвертоне, стоял на вершине холма, поросшего первой весенней травой, свежий
ветер с моря трепал ему волосы, и взгляд его был обращен на нефтедобывающие
платформы в Ирландском море, невидимые для него, ибо в то время их не было и
в помине. На том месте, где стоял он, сегодня утром стоит красивая смуглая
женщина в вишневом кардигане, беженка из Косово, и за что-то сердито
выговаривает сыну — а сын ее не слушает, он не сводит глаз с танкера,
выходящего из Северного дока. А немного поодаль от них стоит, повернувшись к
морю спиной, старик, курит свою трубку, смотрит через залив в сторону Уэльса
и вспоминает, как, когда был молод, гулял по этому берегу с покойницей-
женой, какое было на ней платье и шейный платок ему под цвет, как она
повязывала голову шарфом, чтобы не разъедала волосы морская соль. По правую
руку от него — табачная фабрика, там производят табак, которым он набивает
свою трубку; по левую руку — другая фабрика, кондитерская, где производят
конфеты под названием
Эвертонские леденцы
, и один такой леденец сосет
сейчас сынишка красавицы-беженки. Мать достает расческу и хочет пригладить
ему волосы, но он строптиво дергает головой, не сводя глаз с корабля; на том
самом месте, где стоят сейчас мать и сын, почти двести лет назад стоял де
Квинси — и вот что он увидел:
По левую руку от меня лежал многоязыкий город Ливерпуль, по
правую — простиралось бесконечное море. И город Ливерпуль являл собою землю,
со всеми ее скорбями и могилами, оставленными в прошлом, но не заброшенными
и не забытыми
. Не забытыми, мама. Клянусь тебе, не забытыми.
Джозеф
Звонит телефон, и ты хватаешь трубку, заранее готовясь к
неприятностям, — такая уж у тебя работа, что нежданный звонок в девяти
случаях из десяти означает какую-нибудь неприятность. Сильнее всего донимают
меня художники. Ох уж эти художники! Все твердят, что я ни черта не понимаю
в искусстве, что такую-то картину ни в коем случае нельзя вешать так-то, или
так-то, или на такой-то стене, требуют, чтобы я объяснил свой замысел во
всех подробностях, но стоит мне раскрыть рот, начинают вопить, что о таком
убожестве никогда и не слыхивали. Подробностями я их не балую — впрочем, как
и всех прочих ливерпульцев. Я не из тех, кто, начиная постройку, вешает на
воротах картинку с подписью:
Вот что получится, когда я закончу
. На фиг,
на фиг. Пусть их, помучаются любопытством. Однако в последнее время звонки
почти прекратились, проблемы, можно сказать, сошли на нет, и я уже вижу свет
в конце тоннеля — дату окончания строительства. И все благодаря Алике. На
следующий день после нашего с ней разговора о Майкле я снова сидел в
Старбакс
, пил кофе, стараясь особенно не налегать на пирожные с кремом, и
поджидал Сэма, с которым мы договорились вместе сходить на встречу с
подручным Брайана Хамфриза. И вдруг запищал мобильник: у Сэма что-то
случилось, надо срочно ехать в суд, ничего не выйдет, он постарается
перенести встречу на другой день. Как раз в этот момент я заметил, что мимо
дверей идет Алике, помахал ей рукой, пригласил к себе за столик, сказал, что
сегодня свободен, так что, может, пообедаем вместе? И тут мне как в голову
ударилр: а почему не сходить на встречу вместе с ней? Эта девчонка никого и
ничего не боится, и мне чертовски хочется взглянуть, как она будет
управляться с гангстерами. Сперва Алике принялась отказываться: она, мол,
уже не та, давным-давно не имела дела с подобными людьми, сейчас ей это не
под силу; но я не жалел сил на уговоры, и в конце концов она согласилась
просто сходить со мной, посмотреть, что из этого выйдет
. И мы отправились
вместе на Вуд-стрит, где располагался ночной клуб нужного мне человека,
парня по имени Ричи Силвестер.
По дороге я спросил Алике, как прошел обед с новообретенным кузеном.
— Узнала много нового, — ответила она. — Знаешь, внешность
часто бывает обманчива. Кажется, что о человеке с первого взгляда все ясно,
а потом обнаруживаешь, что ничего о нем не знаешь.
— Не знаю. Я привык и о зданиях, и о людях судить по внешности — и
обычно не ошибаюсь.
— Неужели у тебя нет секретов? Личных, я имею ввиду.
— Да нет. Разве что какая-нибудь ерунда, о которой я сам давно забыл.
— Скелетов в шкафу? Скрытых фобий? Неврозов?
— Ни единого. А у тебя? По-моему, в наше время у каждой женщины есть
какой-нибудь невроз.
— Не без этого. Я безумно боюсь заболеть. Чуть где-то кольнет — бегу к
врачу.
— Знаешь анекдот? Приходит мужик к врачу, а тот ему говорит:
Вам
осталось жить три месяца
. А потом предъявляет счет на тысячу долларов.
Умирающий говорит:
Да вы что, я не успею собрать столько денег!
А врач
ему:
Ну ладно, даю вам еще три месяца
.
— Старый анекдот.
— В следующий раз постараюсь разжиться чем-нибудь поновее.
Мы сворачиваем с Болд-стрит на Консерт-сквер, и Алике пускается в
воспоминания. Здесь, говорит она, всегда было тихо, а вот всего в квартале
отсюда много лет назад кипела жизнь. Там располагались галантерейные
магазины, и ее мать, стуча каблучками по мостовой, приходила туда за
шляпками, туфлями и сумочками. А в двух шагах отсюда, вон на той улице,
стояли рядком лавки с небойкой торговлей: чайная, магазин парикмахерских
принадлежностей, секонд-хенд, пивная для моряков с генуэзских торговых
судов, магазин кухонного оборудования для китайских ресторанов на Дьюк-
стрит. Где все это теперь? — говорит она. Пришли времена запустения;
дома превратились в руины, сквозь полы их прорастает трава, в окна кидают
камнями дети, в опустевших комнатах находят приют бродяги и наркоманы, а
люди, что когда-то жили и работали здесь, — кто знает, что с ними
сталось? Ушло, все ушло...
Мы подходим к дверям, над которыми призывно мигает неоновая вывеска
Клуб
Севилья
, и я нажимаю на кнопку звонка.
— Чувствую себя полным идиотом, — говорю я. — Для таких мест
я устарел лет на двадцать.
— Не льсти себе, на тридцать.
— Что, так хреново выгляжу? — Стандартное представление о
вежливости англичанок к Алике явно не относится; она не боится резать правду-
матку, и мне это нравится. — Наверное, пора мне поучиться британской
скромности.
— Почему бы и нет? В конце концов, нам есть отчего скромничать.
Нам все не открывают, и я начинаю колотить в дверь кулаками.
— Эй, кто-нибудь дома? Наконец дверь распахивается.
— Ну, я. А вы кто такие?
— Господи боже, что это у тебя на физиономии?
— А ты кто такой, мать твою?
— У меня назначена встреча с мистером Сильвестером.
— Так это ты Джозеф Шилдс?
— Ну да.
— А Сэм Ребик где?
— Я Алике Ребик, сестра Сэма.
— Ну ладно.
У этого парня, который нам открыл, на щеке вытатуирована свастика! Мать-
перемать! Куда я попал? — думаю я. Во что я ввязался? А Алике как будто
ничего и не замечает.
Парень вводит нас в просторную комнату с низким потолком и отсыревшими
обоями. В уголку пара полуодетых девиц с
конскими хвостами
на затылках —
стриптизерши, судя по всему, — наклеивают себе накладные ногти,
устрашающие багровые приспособления с золотыми цветочками и сердечками. Еще
одна девица в другом углу занимается гимнастикой: кожаный гимнастический
пояс на ней очень напоминает старинные корсеты. Сам Ричи Сильвестер сидит за
антикварным письменным столом: при нашем появлении он не встает и не
протягивает руки. Не знаю, что имеет в виду Алике, уверяя, что внешность
обманчива: по моему опыту, у большинства людей просто-таки крупными буквами
на лбу написано, что они собой представляют и чем живут, а многие настолько
мелки, что, сколько в них ни копайся, кроме этого поверхностного слоя,
ничего не сыщешь.
Такие, как этот Ричи, встречаются повсюду; у нас в Чикаго они тоже есть. В
младенчестве они плохо едят и вопят без устали, в школе кое-как переползают
из класса в класс, и к десяти годам их обычно признают неспособными к
обучению. Однако отсталыми их не назовешь: эти туповатые ребята прекрасно
знают, с какой стороны у бутерброда масло, и свою выгоду не упускают. И их
трудно за это осуждать — каждый о себе заботится как может. Посмотрите на
этого Ричи: на нем тренировочный костюм
Адидас
, белоснежные кроссовки,
фальшивый
Ролекс
на запястье, а прилизанные волосы так блестят, словно он
вылил на них целый тюбик геля (вполне возможно, что так оно и есть). Черты
лица мелкие, мальчишеские. Вялый рот, невзрачный курносый нос, тускло-
зеленые глаза. Шрамы на шее, татуировки на пальцах. Он очень старается
напугать, прямо из кожи вон лезет, чтобы показать, какой он крутой и
опасный, но я-то вижу его насквозь: он просто пустышка, ничтожество.
Маленький человечек с невыразительной физиономией и плоской душой.
Мы садимся. Ричи демонстративно закуривает сигару.
Ну как же можно быть
настолько банальным?
— думаю я.
— Чего вы хотите? Выкладывайте быстро, я свое время попусту не трачу.
— Я хочу достроить и открыть свой отель. Хочу, чтобы ваши люди
прекратили таскать стройматериалы, бить стекла и запугивать моих рабочих.
Он поворачивается к девицам:
— Слыхали? Буффало Билл вышел на охоту! Девицы хихикают.
— Я бизнесмен, как и вы. Все, что мне нужно, — спокойно делать
свое дело.
— Кончай мне мозги пудрить, Микки-Маус. Не на того нарвался. Думаешь, я
кретин, вроде Гуфи из муль-тика? Эй, слыхали, этот Микки-Маус думает, что я
Гуфи!
Черт бы его побрал! Я ему о серьезном деле — а этот шпаненок выпендривается
перед девками! Но я знаю, что говорить, и знаю, к кому обращаться. Моя
аудитория — не этот недоучка, а тот парень, что сидит в тюрьме. Мы с Сэмом
выработали стратегию: попробуем воззвать к гордости Хамфриза, к его чувствам
ливерпульца. Предложим стать одним из спонсоров предприятия, которое
принесет возрождение его родному городу. Против такого он не устоит.
— Давайте перейдем к делу, — говорю я. — Вы правы: я
американец. А для нас, американцев, не существует слов
нельзя
,
не
выйдет
,
невозможно
. Мы отрицаем негативное мышление и презираем
пессимистов. Каждый иммигрант приезжал в Америку со своей мечтой, и самые
достойные из нас продолжают верить, что мечты рано или поздно становятся
явью. Ваш город великолепен, в нем множество сказочных зданий, потрясающих
видов — набережная и прочее, но в последние двадцать-тридцать лет вы словно
остановились в своем развитии, вы не построили ничего, равного вашему
наследию. Я хочу вдохнуть в Ливерпуль новую жизнь. Не верьте тем, кто
говорит, что ваш город доживает последние годы; я знаю, что это не так, и я
это докажу. Я сделаю Ливерпуль таким, каким он должен быть. У вас, мистер
Силвестер, здесь клуб, и, я слышал, клуб очень хороший; говорят, даже
испанцы из Барселоны приезжают сюда на выходные, чтобы развлечься так, как
им не удается развлечься дома. И это замечательно. А знаете, почему так?
Потому что у этого города есть обаяние, притягивающее людей. Он настоящий.
Вот почему вашему городу нужны такие люди, как мы — американцы, ваши друзья;
мы хотим придать Ливерпулю американскую энергию, американский настрой,
американскую устремленность в будущее. Мой отель будет не просто гостиницей,
он станет символом американского оптимизма, американской воли к победе. Не
знаю, что вы собирались построить на этом месте, но, поверьте, мое
предложение для города куда выгоднее.
— Мощно излагаешь, чувак. Прямо хоть в
Эхе
печатай. Только знаешь
что? Мы в Ливерпуле такими статейками задницу подтираем!
Чтоб тебя, засранец! Ладно, к черту все. Мне здесь больше делать нечего. Не
знаю, какого хрена я потратил столько времени на этого мелкого поганца. Я
поворачиваюсь к Алике, чтобы сказать ей:
Пошли отсюда
, н
...Закладка в соц.сетях
