Жанр: Любовные романы
Тайна Замка грифов
...nbsp;Мой дедушка знал, — сказала я. — Де Голль.
— Но твой дед жил не во Франции, Дениза. Как и де Голль. Для нас же,
для тех, кто остался здесь, все выглядело по-другому.
— И все же, — решительно заявила я, вспоминая, что рассказывал мне
дед о дяде Морисе, — я не могу поверить, что вы приняли сторону Виши и
предали Францию.
Я была удивлена, когда дядя саркастически улыбнулся:
— Какую Францию, Дениза?
— Есть только одна Франция, не Петена и не де Голля. Просто Франция,
дядя Морис.
Он кивнул и нахмурился:
— Ты умная девочка. Отлично, тогда суди сама. В Шатеньере мы были ближе
к Виши, не имеет значения, какие сомнения таились в душе каждого из нас.
После падения Франции здесь остался только один отряд маки, возглавляемый
очень решительным человеком, которого я не могу назвать даже тебе. Он пришел
ко мне в Везон и попросил сформировать партизанский отряд в деревне. С ним
были двое из его людей и Габриель. Я сказал ему, что это невозможно, что
крестьяне никогда не примут в этом участия, потому что поддерживают Виши.
Они меня сразу же предали бы.
— Люди из Везона? — ужаснулась я.
Он кивнул:
— Это просто, Дениза. Они предпочитали остаться в живых и спасти своих
сыновей и дочерей под властью Виши, вместо того чтобы голодать и умирать в
горах. Тогда лидер маки попросил меня присоединиться к нему лично. Это было
нелегкое решение — согласиться на предательство своих людей и смерть за
дело, в которое я тогда не верил. Но если бы я сказал "нет"... У маки были в
руках ружья, и они были бы дураками, если бы оставили за своей спиной в
живых того, кто отказался к ним присоединиться и мог их выдать.
— Но вы же не сделали этого!
— Выслушай меня до конца. Я тогда не знал, что маки уже поговорили с
некоторыми людьми в деревне. Например, со старшим братом Анри Клоэта. Когда
он сказал им "нет" при встрече возле мельницы, они просто убили его.
— Это ужасно! — воскликнула я.
— Была война... — Дядя пожал плечами и продолжил: — Но тогда я не
знал об этом и попросил немного времени, чтобы проверить настроение людей,
которым доверял. Я сказал, чтобы они вернулись на следующую ночь в это же
время. И поскольку маки считали меня важным человеком, готовым пойти за ними
со своими людьми или без них, они согласились.
— И они вернулись?
— Да. Они вернулись. Но первыми пришли немцы, чтобы расследовать смерть
бедняги Клоэта, подозревая, что это сделал партизанский лидер.
Они пришли ко мне и сказали, что заберут меня в управление гестапо для
допроса и наказания как предполагаемого члена отряда. Кто-то из деревенских
накануне ночью видел партизан, направлявшихся в сторону фермы, и, видимо,
донес об этом. Так что...
— Да? — недоверчиво спросила я, глядя на него.
— Немцы были не одни, Дениза. С ними был французский офицер из Виши. Он
тоже угрожал мне и требовал, чтобы я сказал правду. Мы жили небольшой
общиной, и Клоэт был одним из нас, а партизаны были чужаками. И я сказал
правду, Дениза, подчинившись приказу французского офицера. Совершенную
правду, ни больше пи меньше. Немцы устроили засаду, и партизаны угодили в
нее ночью на ферме. Все были убиты, за исключением Габриель Бреман. В
темноте и неразберихе ей удалось ускользнуть. Она убежала на север и
присоединилась к другому отряду, который возглавлял Альбер. Он стал ее
любовником. Маки Альбера двинулись дальше на север. После этого в Шатеньере
больше не было партизанских отрядов, пока через год я не создал свой. Тогда
во Франции было много подобных небольших групп, действовавших в одиночку. Но
вскоре де Голль начал отправлять на континент своих бойцов и сбрасывать
оружие, и мы стали координировать свои действия. До конца войны я больше не
видел Габриель Бреман, но в тюрьме встретил Альбера...
— Я знаю, — прошептала я. — В Германии. Он сказал мне об
этом.
— Это все. Вот почему я... терплю Габриель и Альбера. Они знают. А
подобные поступки во Франции не прощают. Я стяжал славу лидера маки,
награжден орденами, завоевал уважение всех французов — и всего этого я
лишусь, если Габриель и Альбер разболтают о моем прошлом. Моя жизнь зависит
от них. Я буду опозорен, возможно, заключен в тюрьму, лишен состояния,
которое однажды надеялся оставить тебе.
— Не знаю, что и сказать... — в замешательстве пробормотала
я. — Все это случилось так давно... Потом вы, не щадя себя, сражались
за Францию и многое для нее сделали!
Он внезапно встал.
— Суди меня, если хочешь, Дениза. Я в твоих руках. Теперь ты знаешь
столько же, сколько Габриель и Альбер, и я так же в твоей власти, как и в
их, ты понимаешь это?
— Я не скажу ничего, что могло бы вам навредить, — пробормотала я,
ужаснувшись при мысли об опасности, которая нависла над дядей.
Он кивнул, как будто ничего другого от меня и не ждал.
— Видишь, как сильно я тебе доверяю, — заметил он, — говоря
об этом с тобой? Но и ты должна мне доверять, Дениза. Ладно, посмотрим, что
будет дальше. А пока — спокойной ночи. Постарайся уснуть. Я прикажу не
будить тебя завтра рано.
— Спокойной ночи, дядя Морис.
Я смотрела ему вслед, пока он не закрыл за собой дверь. Ожерелье на покрытой
синяками шее казалось мне теперь тяжелым и холодным грузом.
Глава 7
Я проснулась от настойчивого стука в дверь и в страхе, который все еще, как
последний клочок густого тумана, окутывал мой мозг после событий прошлой
ночи, вскочила с кровати.
— Кто там? — крикнула я.
— Габриель. Я принесла вам поднос с завтраком.
Я нащупала ногой тапочки и накинула халат. Боль в горле, от которой я часто
просыпалась ночью, прошла, но синяки, оставленные пальцами дяди Мориса, были
ясно видны на белой коже шеи. Я схватила стул и оттащила его от двери. Вошла
Габриель и презрительно посмотрела на него: — Итак, значит, теперь ты
строишь баррикады?
Видимо, она решила перейти на "ты" без моего согласия. Я в очередной раз
почувствовала раздражение. Но этой ночью, ложась спать, я обещала себе
больше не враждовать с Габриель, чтобы не подвергать опасности дядю Мориса,
поэтому заставила себя улыбнуться и взять у нее поднос.
— Вы женщина, Габриель. Когда вы были в моем возрасте, разве не
заставили бы вас подобные ночные события найти способ закрыть дверь своей
спальни?
— Я не была такой слабой и глупой, как ты, — фыркнула она. —
Я в этом уверена. Думаешь, стул остановит того, кто полон решимости войти?
— Возможно, нет. Но мысль о том, что стул стоит там, помогла мне
уснуть.
— Тьфу! — проворчала Габриель. — Какими глупыми бывают юные
девушки! Но может статься, внутри этой хорошенькой головки ум интриганки?
Поэтому-то ты и помирилась с месье прошлой ночью, а? И теперь мы все —
друзья?
— Я хотела бы, чтоб так было, — ответила я. — И готова
попробовать. А вы?
— Ты готова, да? — Она подозрительно посмотрела на меня. —
Почему? Что здесь произошло ночью после того, как мы покинули вас?
Я пожала плечами:
— Что могло произойти между дядей Морисом и мной? Он извинился за то,
что причинил мне боль. Я извинилась за то, что моя глупость вывела его из
душевного равновесия. Мы договорились забыть об этом. Вот и все.
— Он тебя подкупил! — Ее черные глаза презрительно
блеснули. — Ты ведь любишь красивые вещи, а? Платья? Драгоценности?
— Драгоценности? — Я засмеялась. — Какая девушка их не любит?
Вы как-то вспоминали о том времени, когда были моложе. Только не говорите,
что не любили тогда красивых вещей!
— Это было время войны. Тяжелое время. Но я понимаю, о чем ты
толкуешь. — Она кивнула, напряженно изучая меня. — А я говорю о
том, что человеку, которого можно подкупить, нельзя доверять. Месье,
наверное, преподнес тебе подарок? А? И теперь ты надеешься на большее,
поэтому и пытаешься ублажить меня?
Тут уж я потеряла всякое терпение.
— Я признаю безнадежность своих попыток установить добрые
отношения! — раздраженно выпалила я. — Все, чего я пыталась
добиться, — это сделать свое пребывание в замке необременительным для
нас обеих. Вас, кажется, возмущает одно мое присутствие здесь, хотя я не
сделала ничего, за что вы вправе меня невзлюбить. Это, конечно, ваше дело,
но в таком случае держитесь от меня подальше. По крайней мере, обоюдное
неудобство не продлится слишком долго.
Габриель бросила на меня странный задумчивый взгляд:
— Ты раздумала оставаться в поместье? Намерена вернуться обратно в
Америку?
— Там люди гораздо дружелюбнее, чем здесь.
— Да? И когда же ты уезжаешь?
Мне потребовалось большое усилие, чтобы не вспылить в ответ. Она зашла
слишком далеко! Но я вспомнила о дяде Морисе и сжала зубы.
— Поскольку вы дали мне почувствовать себя здесь нежеланной гостьей, я
завтра же закажу билет на самолет!
Габриель кивнула и засмеялась, выражение удовлетворения появилось в ее
подлых глазах.
— Перекладываешь ответственность на бедную Габриель? Отлично. У меня
широкие плечи, я могу это вынести. А у тебя есть характер! Возможно, при
других обстоятельствах мы могли бы поладить друг с другом. Теперь, когда я
знаю, что ты не собираешься здесь оставаться навсегда, я постараюсь быть с
тобой полюбезнее, пока ты будешь у нас гостить. А ты перестанешь считать
меня наглой прислугой, забывающей о своем месте. Ни ты, ни кто другой не
вправе учить меня жить. Так что ешь свой завтрак, а я пока впущу сюда
немного света и воздуха.
Экономка большими шагами прошла к окну и раздвинула занавески. Яркий
солнечный свет заполнил комнату, напоминая о том, первом дне моего
пребывания здесь, когда она сделала то же самое и я увидела массовое
убийство голубей.
— Если мой дядя сегодня практикуется в стрельбе, вам не стоит
беспокоиться, Габриель, — поспешно сказала я.
Она засмеялась:
— Ты и здесь одержала победу, а? Видишь грифов? Голубей сегодня на
лужайке гораздо больше, чем обычно. Лабрус с утра хорошенько накормил их
зерном. Ты не слышишь, как они воркуют внизу?
Она наблюдала за мной, когда я изумленно посмотрела в сторону окна, внезапно
услышав оживленное воркование на лужайке.
— Они не боятся? — удивленно спросила я.
— Они никогда не боялись, — с презрением ответила она. — По
крайней мере, до тех пор, пока не становилось уже слишком поздно для страха.
Любопытство побудило меня осторожно подойти к окну. Лужайка внизу была
заполнена белыми голубями. Одни из них с жадность продолжали поедать зерно,
причем без последствий, в отличие от прошлого раза. Я невольно взглянула
вверх, ища грифов. Ни одного черного пятна, парящего над замком, ни одного
стервятника, сидящего на дереве или на каменной стене!
— Где же грифы? — спросила я удивленно.
— Я-то думала, это тебя обрадует. Их здесь нет. Они хорошо покормились
в другом месте. Взгляни вон туда.
Я перевела взгляд на виноградники, где работали деревенские, и заметила у
кромки леса неровную линию черных точек, усыпавших ветки деревьев. Птицы
сидели неподвижно. Я поежилась и отвернулась.
— Кто-то покормил их там, наверху?
— Да, твой дядя и Альбер поднимались туда этим утром. Наверное, они
подстрелили свинью или оленя, а может, волка. Разрезали кое-где шкуру, чтобы
птицам было легче есть. К ночи ничего не останется, кроме костей, которые
потом растащат волки. Они обожают костный мозг. — Глаза Габриель
сверкнули. — А может, хозяин с Альбером убили пару волков и одного
спрятали в пещере, чтобы покормить птиц и завтра. Ну что, мадемуазель? Грифы
по-прежнему едят, а чувствительная натура мадемуазель не задета, а? Я помню
время, когда хозяин не был таким деликатным с другими.
Она усмехнулась и ушла. После этого я почувствовала себя значительно лучше,
с удовольствием поела и выпила кофе. За окном день искрился солнечными
лучами, как шампанское. В полях за работой пели деревенские. Я приняла душ и
оделась, с облегчением думая об Этьене Метье и Везоне. Сегодня утром даже
человек, который жил странной жизнью особого агента французского
правительства, казался приятной личностью по сравнению с обитателями Замка
грифов.
Я давно простила беднягу Пьера Бурже, а о Мадлен у меня были только хорошие
воспоминания. Мне захотелось опять поехать в Везон, но я поздно встала
сегодня, к тому же мне нужно было сходить в деревню, чтобы позвонить в
посольство и все разузнать для дяди Мориса. Но мысли мои летели в Везон, как
утешение. Большей частью, как я вынуждена была себе втайне признаться, они
касались Этьена, его дружелюбных глаз и красивого загорелого лица.
Я вспомнила, как он умолял меня попозировать ему, и понадеялась, что он
приедет в Токсен, хотя и сомневалась, что дядя позволит ему повидать меня,
не говоря уж о том, чтобы остаться в замке.
Натянув свитер с высоким горлом, я вытащила рубины из своей дорожной сумки,
куда положила футляр, и надела, снова невольно залюбовавшись ими. Они
действительно были великолепны. Многие девушки предпочитают бриллианты, но я
решила, что меня вполне устраивают рубины. Во всяком случае, такие, как эти.
В свете дня они мягко мерцали и казались густо-красными на фоне золотой
оправы. Даже на моем белом простом свитере они выглядели прекрасно, и я с
неохотой сняла их и вновь спрятала в сумку. Да, не стоит сомневаться в
щедрости моего дяди, сделавшего мне такой королевский подарок.
Внезапно я услышала шум мотора приближавшегося автомобиля и чье-то пение.
— Tiens voila du boudin... — выводил приятный мужской голос, почти
заглушавший гул мотора. — Есть кровяная колбаса, кровяная колбаса. Для
эльзасцев, швейцарцев и лотарингцев...
Я подошла к окну и выглянула. От ворот в сторону замка медленно взбирался по
дороге древний грузовик. Вот он проехал под моим окном и направился к кухне.
Его кузов полностью был загружен овощами, фруктами, мешками с зерном и
мукой, под мешковиной виднелись очертания окороков и кусков бекона. На
заднем дворе машина остановилась, и из кабины вылез певец. Он был без
головного убора, рукава его рубашки, закатанные по локоть, открывали
коричневые от загара руки. Этьен Метье!
Увидев его вновь, я ощутила неожиданную бурную радость. Веселая песенка,
видимо, предназначалась мне, чтобы привлечь мое внимание. Я высунулась из
окна и помахала ему рукой. Он сразу увидел меня, и улыбка тут же изменила
его лицо, сделав его почти мальчишеским.
— Доброе утро, мадемуазель! — крикнул он весело. — Надеюсь,
вы хорошо проводите каникулы? Разве не восхитительный сегодня день? Какое
освещение для портрета, а? И эти горы, и виноградники, это место...
Я обнаружила, что смеюсь, как не смеялась еще ни разу в Замке грифов. Как
будто я вновь вернулась в Новый Орлеан, а тот, кто приехал на этой старой
машине, пригласил меня на танцы и теперь набирается смелости, чтобы получить
разрешение моего деда.
Давно уже я так тщательно не занималась своим макияжем. Закончив, я поспешно
сбежала по лестнице, слыша с кухни неприятный голос Габриель, ругавшей Марсо
за какие-то упущения. Когда я входила в гостиную, из библиотеки, покашливая,
вышел дядя и стал подниматься по лестнице.
— И к тому же, Марсо, разве тебе было позволено привозить в замок
чужаков, а? — Даже в гостиной был слышен воинственный голос
экономки. — Место наших арендаторов в Везоне, на полях. Им нужно
работать, а не бездельничать здесь!
— Он рассказывал мне, что у месье Жерара очаровательная
домоправительница, мадам Бреман, — донесся до меня насмешливый голос
Этьена. — Он день и ночь пел вам дифирамбы каждый раз после того, как
бывал в замке. Разве это не так, Жак? И такая прекрасная повариха, говорил
он! О, я, Этьен Метье, знаю о вас довольно много, мадам Габриель Бреман,
поверьте мне. Жак доводит бедную, ревнивую мадам Марсо до безумия тем, как
он о вас говорит. А женщину, которая могла сделать такое с Жаком, у которого
рыбьи глаза и в венах течет холодная рыбья кровь, я должен был сам увидеть,
мадам. Правильно, Жак?
— Он сумасшедший, как все художники, — проворчал Марсо. — Не
обращайте на парня внимания, мадам Габриель.
— Видите? — засмеялся Этьен. — Как искусно он скрывает свою
любовь к вам! Но не стоит разочаровываться, мадам Бреман. Он говорит так
только потому, что бедняжка Мари подслушивает у двери. Если бы вы были с ним
наедине, держу пари, он запел бы иную песню.
— Дурак! — фыркнула Габриель. — Хотя вы правы насчет его
рыбьих глаз и крови. Каким же ему еще быть? Лабрус не должен был позволять
вам въезжать в замок... Зачем ты его привез сюда, Марсо?
— Он донимал меня, мадам Габриель. Он...
— Это художник, да? Метье? Молодой человек, вы совсем не похожи на
художника. И ведете себя не так и поете...
— Tiens voila du boudin, voila du boudin, voila du boudin... —
пропел Этьен. — Дорогая мадам Габриель, без всякого сомнения, вы
женщина остроумная. Вы заинтриговали меня так же сильно, как бедного Жака.
Но почему бы мне не петь о кровяной колбасе, когда мы привезли вам целых
пять связок? Правда, почему?
— Где вы научились этой песни, а, художник? Не в студии же какой-
нибудь, клянусь, что нет. Тогда где?
Этьен засмеялся.
— "Тогда где?" — передразнил он ее. — А она еще и умная, а? Мадам,
разве вы не знаете, что это за песня?
— Конечно, знаю, — вновь фыркнула Габриель. — Я спрашиваю,
где вы научились ей, поскольку предполагается, что вы художник, а не
военный, месье.
— Возможно, мадам слышала о Дьенбьенфу и о третьем полку Иностранного
легиона, который сражался против Хо Ши Мина? Это был мой полк. Это была наша
песня.
— В Индокитае? Во Вьетнаме? — недоверчиво спросила Габриель.
— Ну конечно, мадам. Где же еще?
— Тогда что вы, солдат Легиона, делаете на ферме, тратя время на
рисование и работу на полях?
— Если бы вы побывали в Дьенбьенфу, мадам, вы не спрашивали бы об
этом, — задумчиво ответил Этьен. — Где угодно, только не там и не
в сражении с вьетминовцами.
— Тьфу! — с отвращением произнесла Габриель. — Вы такой же
чистоплюй, как и все остальные вашей породы. Я бывала в местах и похуже.
Много раз. А теперь убирайтесь из моей кухни! У меня полно работы.
— Намек понял! — засмеялся Этьен. — Пойду понежусь на
солнышке во дворе и подожду беднягу Жака.
— И пришлите эту дуру Мари. Она думает, что может сидеть на своей
широкой заднице, пока я здесь вкалываю?
— Я не был бы удивлен этому. Я скажу ей.
Он начал весело насвистывать и, видимо, вышел во двор, так как свист
слышался уже с улицы, затем ненадолго замешкался возле грузовика и продолжил
свой музыкальный путь вокруг замка в сторону фасада.
— Это и есть тот художник? Племянник Бурже?
Я совершенно забыла о дяде Морисе, но вот он уже здесь, стоит за моей
спиной. Я чуть не подпрыгнула от испуга.
— Да, дядя. Его зовут Этьен Метье.
— Художник, да? Это легко сказать. Каждый мошенник во Франции
претендует на то, что он или художник, или писатель, или скульптор.
Легкий способ жить за счет благотворительности или скрывать свои истинные
цели.
— Но месье Метье на самом деле художник, дядя Морис. Я видела его
работы, и они действительно очень хороши.
— В Везоне? Проще простого выдать чужие работы за свои.
— Но это были его собственные работы! — возмутилась я. —
Когда я была там, он показал мне незаконченную картину. Пейзаж с черными
силуэтами людей в поле пшеницы.
— Ты видела, как он рисует?
Я удивленно уставилась на дядю:
— Почему вы так подозрительны к месье Метье, дядя Морис?
— Дениза, ты видела, как он рисует? — нахмурившись, настойчиво
повторил он свой вопрос.
— Нет, я на самом деле этого не видела. Он работал в поле со своими
дядей и тетей. Но он показал мне незаконченную картину и еще одну, которая
только что высохла. Кстати, он просил позволения написать мой портрет.
Дядя вздохнул и отвернулся:
— Ты прекрасно знаешь, почему я так подозрителен. Это давно стало моей
второй натурой. Я в ужасе оттого, что вся Франция однажды может узнать обо
мне...
Он замолчал, и я импульсивно сказала:
— Я сожалею, дядя. Но здесь нет никакой опасности, если только она не
исходит от Габриель и Альбера. Чем может вам угрожать месье Метье?
Он быстро взглянул на меня:
— Я тебе говорил, что у меня есть причины подозревать чужаков.
Тут мне в голову пришла одна мысль.
— Дядя, если вы подозреваете месье Метье, почему бы вам не позволить
ему написать мой портрет? Он сказал, что сможет рисовать меня здесь или в
Токсене. Это не доставит вам никакого неудобства. А когда он меня напишет,
вы быстро поймете, что он не только художник, но и очень талантлив.
— Смею заверить, что я кое-что понимаю в живописи, — проворчал
дядя, изучающе глядя на меня. — Я сразу это увижу.
— Я в этом уверена. И если месье Метье напишет портрет, однажды,
возможно, он станет украшением чьей-нибудь коллекции.
— Во Франции больше нет хороших, по-настоящему хороших
художников, — уныло заметил дядя. — Пикассо — испанец. Брак и Леже
только подражают ему. Жак Вийон полу абстракционист, Кайяр — реалист, но
примитивный. Ни один из них меня не вдохновляет. И, как ты знаешь, я не
люблю, когда в замок приходят незнакомцы.
— Он мог бы рисовать меня в деревне.
Дядя долго и внимательно смотрел на меня.
— Ты интересуешься этим молодым человеком, Дениза? Он, как говорят
американцы, "заигрывал с тобой"?
Я покраснела:
— Право же, дядя Морис! Я всего лишь раз встречалась с месье Метье как
с вашим арендатором, да и то на несколько минут. У меня вообще нет к нему
никакого интереса. Но было бы забавно иметь свой портрет, нарисованный
настоящим художником.
Дядя задумчиво кивнул:
— Ладно. Скажи ему, что можешь попозировать. Я хорошо заплачу за
портрет, если сочту его стоящим того.
Я улыбнулась, ощущая, как румянец постепенно исчезает с моих щек.
— Месье Метье захочет, без сомнения, поблагодарить вас за это. Как
большинство художников, он не производит впечатление человека, имеющего
много денег. Он работает в Везоне на полях, наравне с Бурже, и на мельнице,
а сегодня помогает Марсо.
— Я не намерен встречаться с твоим Метье, Дениза, — ответил
дядя. — Ты сама скажешь ему. А сейчас мне надо поговорить с
Марсо. — Он пошел к двери, но остановился, нахмурился и пристально
посмотрел на меня. — Когда он будет тебя писать, Дениза, не надевай
ожерелье, которое я тебе подарил. Это очень важно. И держи рот на замке.
Поняла?
Я пожала плечами. Мне вовсе не хотелось демонстрировать Этьену синяки на
своей шее. Но у меня мелькнула мысль надеть ожерелье, когда дядя сказал, что
позволяет Этьену писать мой портрет. И все же он был прав: надев рубины, мне
пришлось бы показать свое покалеченное горло.
— Как скажете, дядя Морис.
Он улыбнулся:
— Мы постепенно начинаем понимать друг друга, да, Дениза? Ты быстро
убедишься, что не останешься в проигрыше от этого. И возможно, вскоре не
будет больше необходимости в подобных подозрениях, а?
— Нет никаких сомнений, дядя Морис, — с уверенностью ответила я и
улыбнулась ему в ответ, пытаясь удержаться и не броситься бегом к выходу.
Снаружи солнце ослепило меня, и я прищурилась. Когда глаза немного привыкли
к яркому свету, я огляделась в поисках Этьена и обнаружила его, где и
ожидала, — он сидел в тенечке на траве под деревом, склонившись над чем-
то белым, лежавшим у него на коленях.
Я бесшумно подошла ближе и увидела, что он быстро делает какие-то наброски.
Этьен поднял глаза, усмехнулся и продолжил работу, как будто не видел и не
...Закладка в соц.сетях
