Жанр: Любовные романы
Тайна Замка грифов
...нибудь? Вдруг кто-то из
нас пострадает по неосторожности? Потому что, если ты сделал...
— Замолчи, дура! — зло прошипел дядя Морис.
Дверь резко захлопнулась, я споткнулась и вцепилась руками в перила
лестницы. Наконец я доплелась до своей комнаты, разделась и упала в огромную
кровать, не забыв перед этим приставить стул к двери, втиснув его спинку под
ручку. И вот теперь я пристально смотрела на него, жмурясь от яркого лунного
света, льющегося в окно. В голове неприятно пульсировала боль.
Мне нужен аспирин и глоток холодной воды. И луна слишком яркая. Придется
вставать. Но я быстро обнаружила, что голова в вертикальном положении болит
еще сильнее, чем в горизонтальном, а когда наклонилась, чтобы найти свои
тапки, чуть не застонала. Ну и крепкое бургундское у дяди Мориса!
В итоге я все-таки встала, накинула халат на легкую ночную рубашку и тут же
поняла, что по-прежнему плохо соображаю. Прежде чем встать, надо было
включить прикроватную лампу, потому что луна скрылась за облаками. Теперь
придется опять ложиться и ползти через кровать до нее или идти вокруг
кровати, чтобы до нее добраться. Я выбрала последний вариант как наименее
болезненный. Нащупав выключатель, я нажала на кнопку, но ничего не
произошло.
Я пробормотала одно из любимых дедушкиных французских ругательств и
прислушалась. Генератор отопления гудел равномерно, но слабо. Или мощность
отключена во всем замке, или, что более вероятно, у меня лампа перегорела.
Я на ощупь направилась в ванную. Из-за маленького окна, расположенного
высоко, здесь было еще темнее, чем в комнате, но я все же нашла аспирин,
стакан и, растворив таблетку в воде, быстро выпила ледяную жидкость жадными
глотками.
Вернувшись в спальню, я подумала, что теперь мне ясно одно: в следующий раз,
когда дядя выставит на стол свое лучшее бургундское, мне следует быть
осторожнее. Гораздо осторожнее!
За окном пейзаж с виноградниками казался бледной репродукцией дня, полной
мрачных теней. Где-то лениво крикнула ночная птица, и, как будто ей в ответ,
в деревне тоскливо и жутко залаяла собака, потом другая, и вот уже они
заливались хором, похожим на вой волков, которые, как сказал мне дядя, все
еще водились в этих лесах.
Я задрожала. Действительно, Шатеньере — странное место. Заброшенные фермы,
волки, грифы и память об ужасах прошедшей войны. Оно было совсем не таким
дружелюбным и безопасным, как его описывал мне дед. Даже здесь, в замке,
много лет назад лилась кровь, умирали женщины и мужчины в жестокой резне
революции.
Я представила себе свирепые лица, пристально вглядывающиеся в мое окно из-
под козырьков фуражек. В свете луны сверкало окровавленное оружие, мелькали
красные колпаки санкюлотов. Я почти слышала вопли женщин, неистовые крики:
"Смерть аристократам!" — и грохот выстрелов.
Как много людей погибло здесь тогда и позже, во время других войн? Из моего
окна были видны останки старого фортификационного крыла замка. Глядя на
него, я поежилась. Мне стало холодно, и появилось желание вновь вернуться в
теплую постель.
Я уже собралась отойти от окна, когда внезапно заметила какое-то движение
слева, в винограднике, совсем близко от стены замка. Черная фигура быстро
пересекла открытое пространство и исчезла за углом, где находилось окно
спальни дяди Мориса. Я содрогнулась и уставилась на лужайку. Там бесшумно
появилась еще одна темная фигура и тоже скрылась из виду за стеной. Этот
человек был гораздо внушительнее, чем первый, и производил впечатление более
опасного. В его руке что-то блеснуло в лунном свете.
Я, как завороженная, наблюдала, спрятавшись за занавеской. Никто больше не
появился, но где-то внизу тихо скрипнула дверь. Боковая дверь, решила я. Где-
то в районе библиотеки. Сердце мое неистово забилось от ужаса. Я не
осмеливалась повернуть голову, представляя себе, как эти мрачные фигуры
тайком крадутся к комнате дяди. О боже!
Я с трудом подавила желание закричать. Ни в винограднике, ни на склонах
больше никто не появлялся. Но я была уверена, что, кто бы ни были эти люди,
они теперь находятся в замке.
Мне вспомнился разговор между дядей и Габриель, который я подслушала. Он
возвращался в мою память фрагментами и от этого вызывал все нараставшее
беспокойство. "Он видел их лагерь под утесом возле водопада... Возьми нас с
собой... Если это те, за кого ты их принимаешь, они могут ждать нашего
визита и подготовиться. Ты об этом подумала?.. Я взгляну на них сегодня
ночью... Будет луна..."
Я стояла неподвижно у окна, сбитая с толку своими мыслями и представляя себе
опасность, которая грозит моему дяде и мне самой. Что случится с Габриель
или с Альбером, меня нисколько не заботило. Но почему кто-то должен угрожать
нам в Замке грифов? Я продолжала смотреть в окно, но больше никто не
появился. Я видела только двоих, если, конечно, остальные не прошли раньше,
прежде, чем я их заметила.
"Мы так же надежны, как были прежде! Возьми нас с собой сегодня ночью, и мы
докажем тебе это..." Так сказала Габриель. И дядя ответил: "Хорошо".
Я не могла спросить об этом, не признавшись, что подслушивала. Но...
возможно, эти нарушители моего спокойствия, эти мрачные фигуры, всего лишь
дядя и Габриель или Альбер, возвращающиеся в лунном свете из лагеря
нарушителей его владений в ближнем лесу? И завтра наверняка он подаст жалобу
на них в полицию Орийяка?
Я подошла к двери и проверила, прочно ли спинка стула подпирает дверную
ручку. Мне показалось, что я в безопасности. Но на лестнице вдруг
послышались чьи-то тихие шаги, и я прислушалась, затаив дыхание. Да, там кто-
то был... и не один. Я услышала отдаленное бормотание голосов, которые
быстро затихли. Это все-таки дядя, с облегчением решила я, и Габриель с
Альбером. Но страх побудил меня удостовериться в этом. Я бесшумно оттащила
стул, открыла дверь и, выглянув в коридор, прислушалась.
Со стороны библиотеки раздался какой-то скрежет, и все звуки сразу же
надолго стихли. Затем я услышала, как открылась еще одна дверь, и,
ужаснувшись, вспомнила о дядиной коллекции оружия. Кто бы там ни был, он
направлялся в арсенал!
Но в следующий же момент я посмеялась над своей глупостью. Пошел бы мой дядя
ночью невооруженным в лес, где водятся медведи и волки и где появились
таинственные незнакомцы, разбившие лагерь у водопада? Это, конечно, дядя
Морис там внизу, в библиотеке, возвращает на место оружие.
Я с облегчением вздохнула. Теперь он вышел из арсенала. Я услышала, как
закрылась дверь потайной комнаты и затем — дверь библиотеки. Внизу, в
коридоре, ведущем в большую гостиную, послышались шаги нескольких людей. Они
шли молча, затем Альбер и Габриель повернули в сторону помещений для
прислуги. Потом слабо скрипнули ступеньки под ногами дяди, когда он стал
подниматься к себе.
Я привалилась к косяку приоткрытой двери и с облегчением закрыла глаза. Дядя
продолжал подниматься. Я уже не слышала его шагов, но он должен был быть уже
на площадке лестницы и поворачивать к своей комнате. Подожду, пока он
закроет свою дверь, потом закрою свою — иначе он может услышать.
Как долго он идет к своей комнате! Я стояла в дверном проеме спальни,
сконцентрировав все внимание и чутко прислушиваясь к каждому звуку, но
ничего не слышала, абсолютно ничего! Внезапно я ощутила предостерегающее
чувство опасности. Почему дядя все никак не дойдет до своей комнаты, почему
не открывает дверь?
Может, я ошиблась? Может, это кто-то другой так бесшумно поднимался по
лестнице и именно его шаги я слышала внизу? А сейчас он тихо подкрадывается
ко мне в темноте?
Когда я застыла от ужаса при мысли об этом, прикроватная лампа внезапно
вспыхнула, наполнив комнату ярким светом, отбросив мою тень на
противоположную стену коридора и выхватив из темноты стоявшую в трех шагах
передо мной черную фигуру. Я никогда еще не видела более отвратительного
лица! Это было лицо скелета, под глазницами обтянутое огрубевшей кожей. Ниже
смертельно бледную плоть пересекали страшные борозды красных рубцов. И с
этого черепа на меня глядели мерцающие глаза человека и криво усмехался
злобный тонкогубый рот! Лицо, казалось, прыгнуло на меня, и чья-то рука
зажала мой рот, придавив спиной к стене.
— Тихо, ты, маленькая дура! — прошипел грубый и неприятный голос.
Крик поднимался в моей груди. Он рос и наконец пронзительно прорвался
наружу, прежде чем ужасные пальцы успели сдавить мне горло.
Я вырвалась и упала на колени, отчаянно хватая ртом воздух. Где-то вдалеке
раздался топот — люди бежали на помощь. Кто-то свирепо закричал на
непонятном мне языке:
— Нет!
Затем кто-то рявкнул по-французски:
— Не надо! Ты сошел с ума?!
Страшные стальные пальцы, успевшие снова сомкнуться на моем горле,
разжались. Кто-то схватил душителя и оттащил назад, в коридор. Я чувствовала
себя тряпичной куклой, небрежно брошенной на грубый ковер лицом вниз. Борясь
с тошнотой, я пыталась вздохнуть, но тут же погрузилась в темноту обморока,
подобного тому, что случился со мной в Везоне.
— Отпусти меня! — словно сквозь слой ваты пробился голос. —
Все прошло. Больше нет необходимости меня держать. Она стояла у двери. Свет
упал в коридор, она меня увидела и начала визжать.
Это был голос моего дяди, хриплый и дрожащий от пережитого. Я попыталась что-
то сказать, но не смогла издать ни звука. Меня грубо перевернули на спину,
воздух со свистом вырывался из моего поврежденного и опухшего горла.
Надо мной склонилось злобное лицо Габриель. Она, усмехаясь, пристально и злорадно смотрела на меня.
— Итак, теперь ты знаешь, как выглядит обожженное лицо, да? И тебе не
поправилось то, что ты увидела? И ты была настолько глупа, что показала это
и завопила, приведя его в неистовство? Он терпеть не может, когда кто-то в
ужасе смотрит на него и к тому же визжит. Полагаю, теперь ты это усвоишь!
— Я... сожалею... — прошептала я, с усилием повернув голову и
взглянув на дядю Мориса. — Просто... увидеть вас... так... внезапно...
там...
Не думаю, что кто-то из них понял, что я пыталась сказать, — вместо
слов получилось какое-то придушенное карканье.
— Пойдем, — буркнул Альбер дяде, — я отведу тебя в твою
комнату.
— Я должен узнать, почему она направила свет мне прямо в лицо, —
возразил он, глядя на Альбера.
— Оставь ее, мы с ней разберемся, — успокаивающе сказал
Альбер. — А что до света... Возможно, мы разбудили ее, когда вернулись.
Я отключил генератор, помнишь? Она, наверное, включила ночник, свет не
загорелся, потом она услышала нас внизу и подошла к двери, а я в это время
запустил генератор, и зажегся свет.
Я замычала в подтверждение того, что Альбер прав, что именно так и было на
самом деле. Габриель посмотрела на меня и усмехнулась вновь:
— Она каркает, как ворона. Ты оставил на ее горле свою метку.
— Это была ошибка, — тихо заметил Альбер. — Я провожу его в
спальню, а за девчонкой мы сами присмотрим.
Но дядя Морис резко сбросил с себя руки Альбера:
— Почему ты стояла у двери, Дениза? Почему ты так внезапно зажгла свет?
Я с трудом отползла от них к стене и заметила вдруг, что халат на мне
распахнут, оторванная пуговица лежит рядом на полу, а мое тело просвечивает
сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Поправив халат, я плотнее запахнулась в
него дрожавшими руками.
— А малышка-то застенчивая! — проворчала Габриель с насмешливой
симпатией.
— Все было так, как сказал Альбер, — умудрилась я
произнести. — Я услышала какой-то шум и выглянула в коридор. Потом
включился свет.
— Она просто повторяет то, что наболтал Альбер, — фыркнула
Габриель. — Будешь дураком, если ей поверишь.
— Почему ты закричала? — спросил дядя. Над ужасными рубцами глаза
на его лице казались огромными.
— Не... не знаю... Наверное, на то... на то были... основания...
Увидеть вас... без маски... так внезапно. Да еще свет... вдруг упал... на
ваше лицо. Я не знала... что это вы... Я подумала... — Я замолчала.
Все трое напряженно уставились на меня.
— Что ты подумала? — поинтересовался дядя Морис. — Что это
кто-то еще?
— Что-то разбудило меня, — сказала я, постепенно обретая
способность отчетливо говорить. — Не знаю что. Я пошла за стаканом воды
и аспирином, а когда задержалась у окна, увидела, как кто-то пробирается
через виноградник. Потом услышала, как внизу открылась дверь и кто-то вошел.
Я подумала, что это незваные гости, и хотела позвать вас, но потом решила,
что это припозднился кто-то из замка и теперь возвращается...
— В такой час?
— Но вы же выходили. Поэтому вы и одеты, не так ли? Я не знала, который
был час. — Превозмогая боль в шее, я повернула голову и бросила взгляд
на часы. Половина третьего! Я быстро добавила: — Поскольку я предположила,
что это вы, дядя, я ждала, когда вы подниметесь по лестнице. Мне не
хотелось, чтобы вы подумали, что я за вами шпионю, поэтому решила подождать,
пока вы войдете в свою комнату и закроете дверь. Только я забыла, что
включила лампу, когда вставала с кровати. Свет вспыхнул, и... и я увидела
вас.
Дядя вопросительно взглянул на Альбера. Громила кивнул, как бы говоря: я
верю ей! Дядя перевел взгляд на меня:
— Вероятно, этого можно было бы избежать, если бы я позволил тебе
раньше увидеть, каков я на самом деле.
— А что в этом такого? — вмешалась в разговор Габриель. — Для
нас с Альбером твой вид стал привычным. К таким вещам быстро привыкаешь.
Дядя прикоснулся кончиками пальцев к рубцам на своем отвратительном лице
вурдалака. Я смотрела на него расширенными от страха глазами.
— Не дай ей одурачить себя! — Губы Габриель скривились в ухмылке.
— Ты видишь скелеты там, где одни только тени, Габриель, —
неожиданно ответил дядя, видимо окончательно придя в себя. — То, что
случилось между мной и Денизой, мы обсудим с ней одни, без твоей
помощи. — Он повернулся к Альберу: — Я причинил девочке боль и сожалею
об этом. Иди спать, я помирюсь с ней сам. Как она сказала, этого больше не
повторится.
Альбер, со своей обычной медлительностью, казалось, обдумывал со всех сторон
его слова. Взгляд его бесцветных глаз задержался на какое-то время на лице
моего дяди, прежде чем он ответил:
— Как скажешь, хозяин. Мы оставим вас с мадемуазель. Ночь почти прошла.
Идем, Габриель.
На мгновение мне показалось, что она готова броситься на меня, но Альбер
быстро подскочил к ней, схватил за локоть и вытолкнул из комнаты. Габриель
что-то протестующе бормотала, но он властно увлек ее за собой по коридору.
Я чувствовала, что дядя за мной наблюдает, приподняв воротник пиджака, чтобы
скрыть рубцы на лице.
— Я многое бы отдал, Дениза, чтобы этого никогда не случилось, —
тихо сказал он.
— Я тоже, дядя Морис.
— Что касается этого... — Он вновь провел пальцами по обожженной
коже. — Я не выношу, когда пялят глаза на мое лицо, или показывают свое
отвращение к моему внешнему виду, или жалеют меня. Становлюсь невменяемым.
Особенно меня угнетает женский ужас от того, как я выгляжу, визг и... —
Он печально махнул рукой и, склонив голову, прикрыл глаза ладонью.
Жалость охватила меня, и мне захотелось утешить его. Я протянула руку, чтобы
дотронуться до его плеча, но вспомнила его слова о жалости и поспешно
отдернула ее.
— Теперь я все знаю и отлично понимаю, дядя Морис, — сказала я как
можно спокойнее. — И клянусь вам, что никогда больше не обижу вас
подобным образом.
Он поднял глаза на меня и кивнул.
— Я верю тебе, — прошептал он. — Я должен тебе верить,
Дениза. Подожди... — Он подошел к двери, выглянул в коридор и
прислушался, потом повернулся ко мне. — Они разошлись по своим
спальням. Есть кое-что, чего ты еще не поняла, и я обязан объяснить тебе. Я
скоро вернусь...
Он вышел из комнаты. Беззвучно. Я даже не слышала, как он шагал по коридору,
хотя предполагала, что он направился к лестнице. Оставшись одна, я внезапно
начала дрожать. По моим щекам от жалости к себе полились слезы. Я вся
затряслась. В моем горле как будто появился нарыв, вот-вот готовый лопнуть.
Мне потребовалось героическое усилие, чтобы не подскочить сейчас же к двери
и не подпереть ее стулом, чтобы дядя не смог больше войти. Мне смертельно
хотелось бежать прочь из этой комнаты, из этого замка, из Шатеньере! Прочь
из Оверни, прочь из Франции! Но я бы не смогла пробежать и ярда в таком
состоянии.
Я нащупала рукой кровать и опустилась на край, спрятав лицо в ладонях и
всхлипывая. Слезы бежали по моим рукам и капали на парижскую ночную рубашку,
оставляя на ней темные пятна.
— Ты не должна плакать, Дениза!
Я не слышала, как он вошел, но вот он стоит, прямо передо мной, глядя на
меня. Он опять надел маску, и над черным бархатом вновь блестели глаза моего
дяди, какими я их знала.
— Я... я не могу... остановиться... — всхлипнула я, нащупала в
кармане халата носовой платок и, поспешно приложив его к глазам,
отвернулась. — Вам больше нет необходимости надевать маску при мне,
дядя Морис, если вы не хотите ее носить.
Он нахмурился:
— При тебе я буду носить ее всегда, Дениза. Это стало привычкой и
позволяет мне пользоваться твоим доверием. Но ты теперь должна быть готова к
тому, что увидишь, если застанешь меня врасплох. Ты поняла?
Я кивнула. Он что-то сунул мне в руку, подвинул стул ближе ко мне и сел.
— Это мой обычай просить прощения. Я сожалею, что причинил тебе столько
боли и страха. Я намеревался подарить это тебе, когда с бумагами будет
улажено. Но возьми это сейчас как искупительную жертву, а я найду для тебя
другой подарок, когда мы будем готовы покинуть эти места навсегда.
Я посмотрела на довольно потрепанный футляр, который он вложил мне в руку, и
взглянула дяде в глаза, сверкавшие над маской.
— Дядя Морис, вы не должны извиняться, это была полностью моя вина.
Я...
— Это подарок, Дениза. Открой его.
Я с любопытством повертела футляр в руках. Он выглядел очень старым. Когда-
то кожа, из которой его сделали, была отличного качества. Я нащупала
небольшой выступ, нажала на него, и крышка откинулась. Открыв от удивления
рот, я недоверчиво рассматривала лежащее в футляре изумительной красоты
рубиновое ожерелье. В свете прикроватной лампы на своем золотом ложе
искрился и сверкал большой драгоценный камень в подвеске, а по его бокам, с
обеих сторон по пять, располагались вставленные в такие же старинные золотые
оправы камни поменьше.
— Но, дядя! — выдохнула я. — Это ведь рубины, да? Вы не
можете просто так подарить мне их!
— Да, — ответил он спокойно, — это бирманские рубины, самого
высокого качества в мире, насколько мне известно. Они были привезены во
Францию из Индокитая перед самой войной. Какой-то правительственный чиновник
привез их для своей любовницы. Партизаны убили ее... Впрочем, история этих
камней не имеет значения. Ожерелье твое, если, конечно, ты примешь его от
меня как искупительную жертву, и забудешь, что я... что мной овладел порыв,
который я не смог контролировать. Рубины будут тебе к лицу. На тебе они
будут выглядеть великолепно. Ты примешь их при условии, что завтра утром
забудешь сегодняшнюю ночь и никогда не станешь вспоминать и говорить об
этом?
— Да, я приму...
Я в жизни не видела ничего красивее и никогда не имела возможности
приобрести такую дорогую вещь. Поддавшись порыву, я потянулась поцеловать
дядю, но он нервно отстранился от меня.
— Договорились?
— У вас есть мое слово, дядя Морис, — горячо откликнулась я.
— Тогда надень ожерелье и удостоверься, что рубины тебе к лицу. А потом
сядь и спокойно послушай, что я расскажу тебе о том, чего ты пока не
понимаешь.
На его последние слова я уже не обратила внимания. Поспешно открыв замочек,
я надела ожерелье, подбежала к зеркалу и вгляделась в свое отражение.
— Дядя Морис, включите, пожалуйста, верхний свет — я ничего не
вижу! — воскликнула я нетерпеливо.
— Какая ты импульсивная, девочка! — Он покачал головой, но
выполнил мою просьбу.
В электрическом свете, заполнившем комнату, в блеске золота и драгоценных
камней на моей шее ясно проступали синяки. Бледное лицо, смотревшее на меня
из зеркала, приобрело желтоватый оттенок, глаза помутнели, волосы
растрепались в борьбе. Я никогда еще не выглядела хуже!
— Я выгляжу ужасающе! — проворчала я. — Но я никогда не
видела ничего более красивого, чем это ожерелье, дядя Морис!
Он кивнул, продолжая меня рассматривать. Я вернулась к кровати и села.
— Через несколько дней синяки пропадут, а пока тебе придется носить что-
то с высоким воротом, чтобы Луиза и другие слуги из деревни не заметили. Они
обожают сплетничать.
— Я буду надевать шарф или свитер с высоким горлом.
Хорошая девочка. — Дядя внезапно встал, подошел к двери и прислушался.
Затем выключил верхний свет и вернулся. — Они ушли в свои
комнаты, — тихо сказал он и окинул меня взглядом, который я
почувствовала всеми изгибами своего тела. Это было странное ощущение. Я
смутилась и поплотнее запахнулась в халат. Дядя Морис отвернулся,
улыбаясь. — Даже сейчас, после всех потрясений, тебя можно назвать
красавицей, Дениза, — заметил он спокойно. — Драгоценности и
дорогая одежда мало что могут добавить к твоему очарованию. Однажды, когда
все останется позади, мне доставит огромное удовольствие покупать для тебя
хорошие вещи в Америке. Но это наш секрет, и его пока следует хранить.
Теперь послушай. Я попытаюсь объяснить тебе то, чего ты не знаешь, но о чем,
будучи довольно сообразительной, уже успела догадаться сегодня ночью.
Я удивленно уставилась на него:
— Вы имеете в виду Альбера и Габриель? Возможно, я смогу понять вашу
снисходительность к Альберу, но к Габриель... — Я невольно
содрогнулась. — Дядя Морис, я не могу понять, почему вы позволяете этой
ужасной женщине оставаться подле вас.
— У меня нет выбора.
— Значит, она... они каким-то образом держат вас в руках? Но что
Габриель имела в виду... что она хотела со мной сделать? Я была... в
ужасе...
Он тихо засмеялся:
— Ну, они с Альбером просто отослали бы тебя в Америку, Дениза. Завтра
же, если бы смогли. Они были против твоего приезда с самого начала.
— Но почему?
Отправить меня обратно в Америку? Да я сразу же согласилась бы, с радостью,
если бы они прямо сказали мне об этом. Однако, глядя в зловеще сверкавшие
глаза Габриель и видя ледяное спокойствие Альбера, я испытала ужас и ожидала
от них чего-то худшего. И теперь, вспомнив подслушанный разговор в
библиотеке, я в это еще больше верила.
— Они просто ревнуют, — пожал плечами дядя. — Боятся, что ты
сможешь лишить их привилегий, которыми они здесь пользуются. Сельских
жителей в Шатеньере вообще возмущают любые перемены. За две сотни лет они и
сами мало изменились. В течение многих веков жизнь здесь была очень тяжелой,
а переехав в поместье, крестьяне забыли о горестях и хотят, чтобы так
оставалось и впредь. — Он напряженно взглянул на меня. — Но это
мои проблемы, Дениза, и я намерен с ними справиться самостоятельно. Я имею в
виду, что, вырвавшись отсюда с твоей помощью и уехав в Америку, я,
естественно, не оставлю их без средств к существованию.
— Вырваться... из-под того давления, которое они на вас оказывают?
Он кивнул, внимательно глядя на меня.
— Но, — прошептала я, — не могу понять, как они могут вас
остановить? После того, что вы сделали для них и для всей Франции?
— Это правда. Я действительно заслужил имя одного из героических
лидеров Сопротивления, — медленно сказал дядя. — Но когда-то я,
как и многие другие, был неизвестен. Франция была разделена... фактически их
было две: Франция Виши и Франция де Голля. Петен подстрекал нас сотрудничать
с немцами, де Голль убеждал направить оружие против них. — Он пожал
плечами. — Кому было верить? Кто тогда знал, что будет лучше для
Франции?
—&
...Закладка в соц.сетях
