Жанр: Любовные романы
Свет в ночи
...идущий по
ее владениям, представляет для нее больший интерес, чем она для него. Это
напомнило мне мою жизнь на протоке и то привычное для меня ощущение, что
животные постепенно привыкли ко мне.
Олень без страха подходил поближе. Лягушки выскакивали почти из-под ног,
утки и гуси летали так низко у меня над головой, что я чувствовала, как
ветер, поднятый их крыльями, шевелит волосы у меня на голове. Я была частью
того мира, в котором жила. Может быть, сова уловила наше сходство. Она не
заухала и никуда не улетела, а лишь чуть приподняла крылья, словно
приветствуя меня, и, подобно скульптуре, застыла на ветке, наблюдая.
Впереди показался огромный особняк, на галереях ярко сияли огни, хотя
большинство окон оставались темными. Подойдя ближе, я смогла услышать
мелодичные звуки рояля Луи. Я постучала в дверь большим латунным дверным
молотком и стала ждать. Через несколько мгновений появился Отис. Он с
беспокойством оглядел меня, но поклонился и отступил в сторону.
— Здравствуйте, Отис, — жизнерадостно произнесла я.
Дворецкий стрельнул глазами вправо, чтобы убедиться, что миссис Клэрборн не
наблюдает за ним из приоткрытой двери, и только потом ответил на мое
приветствие.
— Добрый вечер, мадемуазель. Месье Луи ждет вас в музыкальном салоне.
Сюда, пожалуйста, — проговорил он и быстро повел меня по длинному
коридору, но я посмотрела налево как раз вовремя, чтобы увидеть
закрывающуюся дверь, и мне показалось, что я мельком рассмотрела миссис
Клэрборн.
Отис довел меня до двери в салон, потом кивнул и удалился. Я вошла, Луи
играл еще несколько мгновений, прежде чем понял, что я здесь. Он надел
свободную спортивную куртку из темно-голубого вельвета, белую рубашку и
широкие синие брюки. С аккуратно причесанными волосами Луи выглядел
красавцем. Повернув голову к двери, он немедленно прекратил играть и вскочил
со скамейки. Я сразу же заметила, что Луи смотрит на меня совсем по-другому,
увидела новую уверенность в его походке.
— Руби! — Хозяин дома быстро прошел через комнату и взял меня за
руку. — Я могу ясно видеть твой силуэт, — объявил он. — Это
такое волнующее ощущение, даже если различаешь лишь свет и тень. Так
замечательно не беспокоиться о том, что налетишь на что-нибудь. И больше
того, иногда я вдруг вижу цвет. — Молодой человек протянул руку и
коснулся моих волос. — А вдруг я увижу твои прекрасные волосы еще до
конца вечера. Я постараюсь. Я буду думать об этом и попытаюсь. Если я как
следует сконцентрируюсь... Ох, — прервал он сам себя. — Я все
говорю и говорю о себе и даже не спрашиваю, как ты.
— Прекрасно, Луи.
— Этого не может быть, — возразил он. — Ты пережила ужасное
время. Давай, садись сюда и расскажи мне обо всем. — Луи, не отпуская
моей руки, повел меня к дивану. Мы сели рядом.
На его лице появилось новое сияние, более яркое. Как будто с каждым лучом
света, проникавшим сквозь темные шторы, закрывавшие его глаза, он
возрождался к жизни, все ближе и ближе подходил к миру надежды и радости,
возвращался туда, где он мог улыбаться, смеяться, петь, разговаривать и
вновь обрести способность любить.
— Я ничего не имею против твоего эгоизма, Луи, и твоих разговоров об
успехах. Мне бы не хотелось говорить о трагедии и о том, что мне пришлось
пережить. Все еще так свежо и так болезненно.
— Разумеется, — ответил он. — Я только собирался стать
сочувствующим слушателем. — Луи улыбнулся. — Тем человеком, на
чьем плече ты сможешь поплакать. В конце концов, я же на твоем плакал,
верно?
— Спасибо. Очень мило с твоей стороны предложить это, особенно в свете
твоих собственных проблем.
— Нам лучше перестать беспокоиться о себе и начать думать о
других, — возразил Луи. — Не правда ли, я говорю, как какой-нибудь
мудрый старик. Мне жаль, но в последние годы я столько времени сидел здесь и
размышлял. В любом случае, — продолжал он после паузы, — я решил
уступить бабушке и поехать в следующем месяце в Швейцарию, в клинику. Врачи
пообещали мне, что я останусь там только на короткое время, но одновременно
я смогу посещать консерваторию и продолжать занятия музыкой.
— Как замечательно, Луи!
— И вот еще что, — сказал он, беря мою ладонь в свою и понижая
голос, — я спросил моего врача, почему мои глаза неожиданно вернулись к
жизни, и он заверил меня, что это оттого что я нашел человека, которому могу
доверять. — Луи улыбнулся. — Мой врач это нечто большее, чем
просто психиатр, — быстро добавил он. — Доктор так описывает мое
состояние: мой мозг опустил темную пелену на глаза и не давал ей подняться.
Он сказал, что я сам не позволял себе выздороветь, потому что боялся снова
видеть. Я чувствовал себя в безопасности в замкнутом мире темноты, позволяя
моим чувствам изливаться только сквозь мои пальцы и исключительно на клавиши
рояля. Когда я описал тебя и то, какие чувства ты у меня вызываешь, врач
согласился со мной, что ты стала основной причиной того, что я вновь обретаю
зрение. Пока ты рядом со мной... пока я могу положиться на тебя, надеяться,
что ты будешь проводить со мной время...
— Ой, Луи, я не смогу нести такую ответственность. Он рассмеялся.
— Я так и знал, что ты скажешь что-нибудь в этом роде. Ты слишком
нежная и бескорыстная. Не беспокойся. Вся ответственность на мне.
Разумеется, — добавил он, понизив голос, — моя бабушка совсем не в
восторге от всего этого. Она так рассердилась, что хотела пригласить другого
доктора. Бабушка позвала сюда кузину, чтобы та постаралась убедить меня,
будто я чувствую себя так, как чувствую, оттого, что я очень уязвим. Но я им
сказал... я сказал им, ты не можешь быть девушкой того сорта, что они
описывают, одной из тех, кто потворствует мне и при этом ищет выгоды.
А потом я сказал им... — Луи помолчал, черты его лица стали
тверже. — Нет, не сказал, а потребовал, чтобы тебе разрешили навещать
меня, когда ты сможешь, пока я не уеду в клинику. На самом деле я ясно дал
им понять, что не сделаю этого, если не смогу видеться с тобой так часто,
как мне этого хочется, и... конечно, так часто, как этого захочешь ты. Но ты
ведь хочешь видеться со мной, правда? — спросил молодой человек. Его
вопрос больше походил на мольбу.
— Луи, я ничего не имею против того, чтобы приходить сюда, когда смогу,
но...
— О, замечательно. Все решено, — объявил он. — Скажу тебе,
что собираюсь сделать, — я буду продолжать писать симфонию. Буду
работать весь месяц и посвящу ее тебе.
— Луи, — заговорила я, мои глаза наполнились слезами. — Я
должна сказать тебе...
— Нет, — возразил он. — Я уже все решил. Если честно, часть
ее уже написана. Именно эту музыку я играл, когда ты вошла. Хочешь
послушать?
— Конечно, Луи, но...
Он встал, подошел к роялю и заиграл, прежде чем я смогла произнести хоть
слово.
Мое сердце разрывалось. Каким-то образом я погрузилась в мир Луи настолько
глубоко, что казалось невозможным вырваться без того, чтобы жестоко не
ранить его. Может быть, после его отъезда в клинику, когда к нему полностью
вернется зрение, я смогу заставить его понять, что меня связывают любовные
отношения с другим. Тогда он сможет выдержать разочарование и идти своим
путем, подумала я. А до тех пор я могу лишь слушать его прекрасную музыку и
подбадривать Луи в его усилиях снова обрести зрение.
Его симфония была красивой. Мелодия взлетала и падала с таким изяществом,
что я почувствовала, как меня уносит куда-то. Я расслабилась, закрыв глаза,
и позволила симфонии Луи возвратить меня назад во времени, пока я снова не
увидела себя маленькой девочкой, бегущей по траве. А позади слышится смех
бабушки Катрин, когда я визжу от удовольствия при виде птиц, устремляющихся
к воде, или леща, прыгающего в пруду.
— Итак, — заговорил Луи, перестав играть, — это все, что я
уже написал. И как тебе?
— Это красиво, Луи. И очень необычно. Ты станешь известным
композитором, я уверена.
Он снова засмеялся.
— Пошли, — сказал Луи, — я попросил Отиса приготовить кофе
по-акадийски и подать пирожки с начинкой, привезенные из
Кафе дю монд
в
Новом Орлеане. Все это ждет нас во дворике под стеклянной крышей. Ты сможешь
рассказать мне о своей сестре и о тех ужасных вещах, что она делает, —
добавил он. Луи согнул локоть, чтобы я могла взять его под руку, и мы ушли
из музыкального салона. Пока мы шли по коридору, я оглянулась лишь однажды.
Я уверена, что в тени позади нас видела миссис Клэрборн. Она стояла и
смотрела нам вслед. Даже на таком расстоянии я ощущала ее неудовольствие.
Но только на следующее утро, в школе, я обнаружила, насколько твердым было
желание миссис Клэрборн и миссис Айронвуд выбросить меня из жизни Луи.
13
ЛОЖНЫЕ ОБВИНЕНИЯ Воспитатель-наставник только начал читать расписание на этот день, как
пришел курьер из офиса миссис Айронвуд с приказанием мне немедленно явиться.
Я посмотрела на Жизель и увидела, что она выглядит такой же смущенной и
заинтересованной, как и все остальные. Не говоря ни слова, я вышла из класса
и быстро пошла по коридору. Когда я вошла в офис миссис Айронвуд, миссис
Рэндл стояла у внутренней двери с папкой в руке.
— Проходи, — сказала она, отходя в сторону и давая мне дорогу.
Сердце у меня билось так часто, что мне казалось, сейчас взорвется грудная
клетка. Я вошла в кабинет миссис Айронвуд. Она сидела за своим столом,
жестко выпрямившись, поджав губы, а в ее глазах полыхала такая ярость, какой
мне прежде не доводилось видеть.
— Садись, — скомандовала директриса. Она кивнула миссис Рэндл,
которая вошла следом за мной и закрыла дверь. Та быстро села на стул рядом
со мной и положила на колени блокнот. В руке была зажата ручка.
— Что случилось? — спросила я, не в силах дольше выдерживать
гнетущее молчание, окружавшее меня.
— Не могу припомнить другую ученицу, которую вызывали бы столь же часто
в мой кабинет за такое короткое время, как я вызываю тебя, — начала
миссис Айронвуд, сведя в одну линию темные брови. Она взглянула на
секретаршу, желая получить подтверждение своим словам, и миссис Рэндл едва
кивнула.
— В этом нет моей вины, — ответила я.
— Гмм, — пробормотала Железная Леди. Она взглянула на вторую
женщину, словно они слышали голоса, которых не слышала я. — Они никогда
не признают своей вины, — сказала директриса с глуповатой улыбкой, и
секретарша снова кивнула, как и в первый раз. Она напоминала марионетку, чьи
нити находились в руках миссис Айронвуд.
— Итак, зачем вы за мной послали? — спросила я. Прежде чем
ответить, миссис Айронвуд еще дальше отвела назад плечи, став еще прямее и
тверже.
— Я попросила миссис Рэндл вести протокол, так как я начинаю
официальное слушание об исключении.
— Что? Что я сделала на этот раз? — воскликнула я и посмотрела на
миссис Рэндл. На этот раз та не подняла головы. Я перевела взгляд на миссис
Айронвуд, глядевшую на меня так пристально, что мне казалось, я чувствую,
как ее взгляд проходит сквозь меня подобно лазерному лучу.
— Чего только ты не сделала? Лучше вопрос поставить так. —
Директриса покачала головой и посмотрела на меня сверху вниз с высоты своего
презрения. — С самого начала, по твоему происхождению, о котором мне
откровенно рассказала твоя мачеха, по высокомерию и презрению, которое ты
проявила во время нашей первой встречи, по твоему отношению к нашим
правилам, когда ты практически сразу же нарушила запрет на выход с
территории, по манере, с которой ты пренебрегла моими пожеланиями, я поняла,
что твое пребывание в
Гринвуде
— гигантская ошибка, попытка, обреченная на
провал. Наказания, предупреждения, даже дружеский совет оказались
бесполезными. Люди твоей породы редко меняются к лучшему. Неудача у тебя в
крови.
— В чем конкретно меня обвиняют? — с вызовом бросила я.
Вместо того чтобы немедленно ответить, директриса откашлялась и надела очки
для чтения в перламутровой оправе. Затем взяла бумаги, лежавшие у нее под
рукой, и начала читать.
— Этим мы делаем первый шаг к процедуре исключения, как предписывает
устав школы
Гринвуд
, утвержденный советом директоров. Ученица, о которой
идет речь, — читала она, поглядывая на меня поверх очков, — некая
Руби Дюма была вызвана, чтобы ее информировали о том, что состоится слушание
по обвинениям, выдвинутым против нее администрацией школы
Гринвуд
.
Первое, — продолжала директриса еще более уверенным голосом, — она
сознательно и добровольно пошла в помещение, не разрешенное для посещения,
расположенное на территории школы, и оставалась там после отбоя.
— Что? — воскликнула я, глядя на опустившую голову миссис Рэндл,
быстро строчившую в своем блокноте. — Какое помещение?
— Второе, она сознательно и добровольно допустила аморальное поведение,
находясь на попечении школы.
— Аморальное поведение?
— Перечисленные выше обвинения будут выдвинуты, и по ним будет принято
решение на официальном слушании об исключении сегодня в четыре часа дня в
этом кабинете.
Миссис Айронвуд положила бумаги и сняла очки.
— Информирую тебя, в чем состоит процедура. Решение принимают два
преподавателя и председатель школьного совета Дебора Пек. Мы заслушаем
обвинения, обсудим доказательства и вынесем решение. Естественно, я буду
наблюдать за происходящим.
— Какие обвинения? Какие доказательства?
— Я прочитала тебе, в чем тебя обвиняют, — сказала директриса.
— Я ничего особенного не услышала. Что имеется в виду под моим уходом с
территории? Особняк? Об этом речь? — требовательно спросила я. Щеки
Железной Леди покраснели, она бросила быстрый взгляд на секретаршу, затем
взглянула на меня.
— Едва ли, — отрезала она. — Тебя видели после отбоя возле
эллинга.
— Эллинга?
— Куда ты ходила на недозволенное свидание со служащим, Баком Дардаром.
— Что? Кто меня видел?
— Одна из преподавательниц, всеми уважаемый член преподавательского
корпуса, много лет работающая в школе, должна добавить.
— Кто? Я могу узнать имя обвинителя? — спросила я, но директриса
колебалась.
— Миссис Грей, твоя преподавательница латыни. Так что не может быть и
речи о том, что она обозналась, — заключила миссис Айронвуд.
Я покачала головой.
— Когда?
Директриса взглянула на документы так, словно ей потребовалось для этого большое усилие, и сказала:
— Тебя видели входящей в эллинг вчера вечером в семь тридцать.
— Вчера вечером?
— И ты оставалась там после отбоя, — добавила она. —
Остальные детали свидетельских показаний миссис Грей будут оглашены на
официальном слушании.
— Меня с кем-то спутали. Я не могла быть в эллинге в семь тридцать
вчера вечером. Просто позовите Бака и спросите его, — посоветовала я.
Железная Леди ухмыльнулась.
— Неужели ты считаешь, я не сообразила, что надо предпринять? Его
первым делом вызвали в этот кабинет сегодня утром, и он сделал письменное
признание, — ответила директриса, доставая еще один документ, —
подтверждающее то, что видела наша свидетельница.
— Нет, — возразила я, тряся головой. — Он ошибается или лжет.
Вы увидите, когда Бак придет на слушание, увидит меня и поймет...
— Бака Дардара уже здесь нет. Его освободили от его обязанностей, и он
уже покинул школу, — ответила миссис Айронвуд.
— Что? Его уволили из-за этих ложных обвинений против меня? Но это
нечестно.
— Уверяю тебя, — миссис Айронвуд холодно улыбнулась, — он
счел мое предложение абсолютно честным. Ты несовершеннолетняя. Если бы не
возможный скандал, я бы сдала его полиции.
— Но это неправда. Просто спросите вашу тетю, где я была прошлым
вечером.
— Мою тетю? — миссис Айронвуд съежилась, словно гармошка. —
Ты хочешь, чтобы я вовлекла миссис Клэрборн в эту вульгарную и
отвратительную историю? Как ты смеешь предлагать подобное? Неужели нет
предела твоей безнравственности?
— Но вчера вечером я была в особняке и вернулась в общежитие задолго до
отбоя.
— Уверяю тебя, — медленно проговорила миссис Айронвуд, —
миссис Клэрборн никогда не согласится подтвердить подобное. —
Директриса выглядела такой самодовольно-уверенной.
— Но тогда просто позвоните Луи...
— Слепому человеку? Ты хочешь его в это втянуть? Ты собираешься
опорочить эту достойную семью? Это твой мотив? Своего рода болезненная
акадийская ревность?
— Конечно же, нет, но все это ошибка, — закричала я.
— Это решит наш совет в четыре часа. Не опаздывай. — Железная Леди
моргнула. — Ты можешь привести кого-нибудь, кто выскажется в твою
защиту. — Она помолчала, потом нагнулась вперед с легкой улыбкой на
губах. — Разумеется, если ты хочешь избежать всех этих неприятностей,
ты можешь сознаться, признать обвинения и согласиться с исключением.
— Нет, — гневно ответила я. — Я хочу посмотреть на моих
обвинителей. Я хочу, чтобы все, кто участвует в этой лжи, взглянули мне в
глаза и поняли, что они делают.
— Как тебе будет угодно. — Директриса снова выпрямилась. — Я
знала, что ты будешь вести себя вызывающе до конца, и у меня было мало
надежды на то, что ты облегчишь положение своей семьи, особенно после той
трагедии, которую только что пережила твоя мачеха. Мне тебя жаль, но,
вероятно, тебе лучше вернуться к себе подобным.
— Ах, миссис Айронвуд, вопрос не в том, как мне лучше поступить, —
возразила я. — Подобные мне люди не смотрят свысока на тех, кому не
случилось разбогатеть или быть родом из знатной семьи. Люди моей породы не
устраивают заговоров и ничего не замышляют, — бросила я. Векам стало
горячо от выступивших слез, но я сдержалась, чтобы не доставить директрисе
удовольствия насладиться моим унижением. — Но я не хочу, чтобы меня
вышвырнули отсюда под предлогом сфабрикованных обвинений и хитрости,
основанной на ненависти.
Железная Леди посмотрела на миссис Рэндл, которая тут же опустила глаза на
свой блокнот.
— Для протокола, — снова начала диктовать миссис Айронвуд, —
следует записать, что ученица Руби Дюма отрицает все обвинения и желает
присутствовать на официальном слушании. Ее информировали о ее правах...
— Правах? Какие у меня здесь права? — поинтересовалась я с
саркастическим смешком.
— Ее информировали о ее правах, — подчеркнуто повторила
директриса. — Вы все записали, миссис Рэндл?
— Да, — быстро ответила та.
— Дайте ей подписать протокол, как предписывает устав, — велела
миссис Айронвуд. Секретарша повернула ко мне блокнот и придвинула его
поближе, одновременно протягивая ручку.
— Ты должна подписать здесь, — проинструктировала она меня,
указывая на черту, проведенную внизу страницы. Я вырвала ручку у нее из
пальцев и начала подписывать.
— Ты не хочешь сначала прочесть? — спросила директриса.
— А зачем? — поинтересовалась я. — Это отлично
отрепетированное представление с заранее известным концом.
— Тогда зачем продолжать? — тут же задала она вопрос.
Действительно, подумала я, зачем продолжать? Потом я вспомнила о бабушке
Катрин, о том, сколько раз она говорила, что надо принимать самый суровый
вызов, все неизвестное, темное. Бабушка всегда охотно боролась за правду,
несмотря на то, насколько ужасными были препятствия на пути к успеху.
— Я буду продолжать для того, чтобы все, кто участвует в этом заговоре,
смогли посмотреть мне в лицо и дали мне возможность объясниться с
ними, — ответила я.
Глаза миссис Рэндл раскрылись от удивления и некоторого одобрения, которое,
она была уверена, миссис Айронвуд не заметит.
— Теперь ты можешь вернуться к занятиям, — произнесла Железная
Леди. — Ты должна прийти ровно в четыре. Если не появишься, тебя будут
судить заочно.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, — ответила я и встала. У меня
чуть было не подкосились ноги, но я закрыла глаза и мобилизовала всю свою
силу воли. Распрямив плечи и высоко подняв голову, я повернулась и вышла из
кабинета миссис Айронвуд, ни разу не споткнувшись. Только когда я уже сидела
на первом уроке, я осознала, что произошло, и какая-то парализующая слабость
овладела мной.
Весь день я ходила словно зомби. Я никому не рассказала о моей встрече с
директрисой, о том, в чем меня обвиняют и что за этим должно последовать. Но
не было никакой необходимости делиться с этим хотя бы с одной живой душой.
Как только Деборе Пек сказали, что она будет присутствовать на слушании об
исключении, новости разлетелись по всем коридорам и классам быстрее, чем
угорь на болоте бросается за добычей. После полудня девочки уже все знали и
говорили обо мне. Перед последним уроком Жизель перехватила меня в холле,
сначала набросившись на меня за то, что я не пришла со своей проблемой прямо
к ней, а потом выразив свое удовольствие, потому что, раз меня выгоняют из
Гринвуда
, значит, и ее тоже.
— Я не сказала тебе именно из-за того, как ты себя ведешь,
Жизель, — сказала я. — Я знала, как ты обрадуешься и станешь
злорадствовать.
— Зачем тебе возиться с этим слушанием? Давай просто позвоним Дафне и
скажем ей, чтобы она прислала лимузин.
— Потому что все это вранье, вот почему, и я не собираюсь спускать
этого Железной Леди, если только смогу, — возразила я. — Я не хочу
уехать отсюда, осыпанная бранью, вымазанная дегтем и обваленная в перьях.
— Что ж, если ты не прекратишь это, ты просто будешь упрямой акадийской
дурой. Ты не пойдешь на слушание, Руби, — приказала Жизель. —
Слышала, что я сказала? Ты не пойдешь.
— Я должна идти на урок, Жизель. Я не хочу добавлять еще и опоздание ко
всему прочему и давать директрисе еще один повод, чтобы вцепиться в
меня, — произнесла я, начиная обходить кресло.
Сестра схватила меня за рукав блузки.
— Просто не ходи туда, Руби. Я вырвала руку.
— Пойду, — отрезала я. В моих глазах было столько ярости, что мне
опалило щеки.
— Ты теряешь время, — крикнула мне вслед Жизель. — Дело того
не стоит! Это место не стоит того! — воскликнула она. Я пошла быстрее и
вошла в студию живописи как раз со звонком. Мне хватило одного взгляда на
лицо мисс Стивенс: она все знает и очень огорчена из-за меня. Учительница
настолько расстроилась, что, дав задание остальным, отвела меня в дальний
конец класса и попросила обо всем рассказать.
— Я не виновата, мисс Стивенс. Это ложные обвинения. Я не могла быть в
эллинге вчера вечером. Миссис Грей ошиблась.
— Почему этого не могло быть? — спросила Рейчел. Я рассказала ей о
моем визите к Луи.
— Только они говорят, что миссис Клэрборн не станет свидетельствовать в
мою пользу, и не хотят дать и Луи такую возможность, — объяснила я.
Учительница покачала головой, ее глаза потемнели от тревожных мыслей.
— Не могу представить себе миссис Грей участницей срежиссированного
заговора с целью выгнать тебя из
Гринвуда
. Она отличная женщина, очень
добрый человек. Ты справляешься с латынью? — спросила она.
— Да, конечно, у меня А с плюсом.
— Миссис Грей отнеслась ко мне как мать, — сказала мисс
Стивене, — советовала
...Поділитися у соцмережах
