Жанр: Любовные романы
Свет в ночи
Чистая, нежная девушка, в младенческом возрасте разлученная с семьей,
возвращается к отцу и сестре. Но это, казалось бы, радостное событие
приносит ей нелегкие испытания. Отец вскоре умирает, мачеха ненавидит ее,
эгоистичная и избалованная сестра тиранит. Но героиня не теряет надежды на
счастье и находит в себе силы противостоять судьбе.
Дорогой Поль!
Я до последней минуты откладывала это письмо к тебе, так как все еще не была
уверена в том, что сделаю то, о чем попросил меня отец. Мне предстоит
отправиться в частную школу для девочек в Батон-Руж вместе с моей сестрой
Жизель. Несмотря на данное папе обещание, меня мучили ночные кошмары. Я
видела проспекты, посвященные школе. Гринвуд
— так называется это учебное
заведение — выглядит очень красиво. Школа включает в себя главное здание с
аудиториями, актовым и гимнастическим залами, и даже с бассейном, а также
три спальных корпуса, перед каждым из которых растут раскидистые ивы и дубы.
Есть даже собственное озеро с голубыми гиацинтами, красивые рощи красных
дубов и ореховых деревьев, земляные теннисные корты и спортивные площадки,
короче говоря, все, что только можно пожелать. Я не сомневаюсь, что здесь у
меня будет больше возможностей, чем в нашей школе в Новом Орлеане.
Но в Гринвуд
принимают только самых богатых и знатных молодых леди из
самых лучших креольских семей штата Луизиана. У меня нет никаких
предубеждений против людей обеспеченных, происходящих из хороших семей, но я
понимаю, что меня будут окружать десятки девочек, воспитанных точно так же,
как Жизель. Они станут думать, как она, одеваться подобно ей, похоже себя
вести и заставят меня почувствовать себя аутсайдером.
Мой отец очень мне доверяет. Он полагает, что я смогу преодолеть все
препятствия и что я ничуть не хуже ни одной из учениц с их снобизмом, с
которыми мне предстоит встретиться. Папа настолько уверен в моем
художественном даровании, что думает — в школе это немедленно признают и
захотят, чтобы я его развивала и делала успехи, так как их репутация от
этого только выиграет. Я догадываюсь, что он просто пытается помочь мне
преодолеть все мои сомнения и страхи.
Но независимо от моих чувств в связи с поступлением в эту школу, я
догадываюсь, что сейчас это лучшее, что я могу сделать. Во всяком случае, я
окажусь подальше от Дафны, моей мачехи.
Когда ты навещал меня, ты спросил, не пошли ли дела лучше, и я ответила
утвердительно, но я не сказала тебе всей правды. Истина такова — меня
отправили в санаторий для душевнобольных, где находится дядя Жан, брат моего
отца, и забыли обо мне. Моя мачеха сговорилась с директором, чтобы меня
оставили там. Благодаря помощи очень милого, но страдающего тяжелым нервным
расстройством молодого человека по имени Лайл я сбежала и вернулась домой. Я
рассказала отцу о том, что случилось. Между ним и Дафной произошла ужасная
ссора. После того как все улеглось, папа предложил мне отправить нас с
Жизель в Гринвуд
, в частную школу. Я заметила, насколько для него важно
удалить нас от Дафны и как радуется мачеха нашему отъезду.
Так что я испытываю противоречивые чувства. С одной стороны, я очень
нервничаю из-за предстоящей учебы в Гринвуде
, но, с другой стороны, я рада
уехать подальше от этого мрачного и унылого дома. Мне не хочется
расставаться с отцом. Кажется, что он сильно постарел за эти несколько
месяцев. В его каштановых волосах появились седые пряди, он стал сутулиться
и двигается совсем не так энергично, как в то время, когда я приехала. Мне
иногда кажется, что я чуть ли не бросаю его, но папе хочется, чтобы мы с
сестрой ходили в частную школу, а я стремлюсь сделать его счастливым,
облегчить его ношу, снять напряжение.
Жизель так и не перестала жаловаться и хныкать. Она постоянно угрожает, что
не поедет в Гринвуд
. Сестра стонет и тяжело вздыхает из-за того, что ей
приходится передвигаться в инвалидном кресле, и заставляет всех в доме быть
у нее на побегушках, приносить ей желаемое и исполнять каждый ее каприз. Я
ни разу не слышала, чтобы она говорила, что автомобильная авария произошла
по их с Мартином вине — они просто накурились наркотиков. Вместо этого
Жизель предпочитает бранить этот несправедливый мир. Я знаю — истинная
причина ее нежелания ехать в Гринвуд
состоит в том, что она боится не
получить желаемого в то самое мгновение, когда ей этого захочется. Если
Жизель и была избалованной раньше, то это просто ерунда по сравнению с тем,
какова она сейчас. Мне очень трудно испытывать к ней жалость.
Я рассказала сестре все, что знала, о нашем происхождении, хотя она так и не
смогла принять тот факт, что нашей матерью была акадийская женщина.
Разумеется, она с готовностью поверила в мой рассказ о дедушке Жаке: как он
воспользовался беременностью нашей мамы, чтобы заключить сделку с дедушкой
Дюма и продать Жизель в эту семью. Жак не знал, что наша мать беременна
двойней, а бабушка Катрин скрывала от него это до дня нашего рождения,
отказываясь продать и меня тоже. Я сказала Жизель, что и она могла легко
оказаться той, кого оставили на протоке, а меня могли забрать в Новый
Орлеан. Подобная возможность заставила ее содрогнуться и на какое-то время
прекратить свои жалобы. И все-таки она всегда находит способ вывести меня из
терпения и заставляет пожалеть о том дне, когда я уехала с протоки.
Естественно, я частенько вспоминаю протоку и прекрасное время, проведенное
там с тобой, пока бабушка Катрин была еще жива и мы еще не знали правды о
нас обоих. Кто-то сказал, что незнание — благо, и был прав, особенно по
отношению к нам с тобой. Я понимаю, что тебе пришлось труднее, чем мне.
Тебе, может быть, в большей степени, чем мне, пришлось жить среди лжи и
хитростей, но если я чему и научилась, то это тому, что мы должны прощать и
забывать, если хотим радоваться хоть чему-нибудь в этом мире.
Да, я хотела бы, чтобы мы не были сводными братом и сестрой. Тогда я бегом
пустилась бы домой, к тебе, и мы начали бы строить вместе нашу жизнь на
протоке, где на самом деле живет мое сердце. Но Судьба предначертала нам
другой путь. Я хочу, чтобы мы навсегда остались друзьями, братом и сестрой,
а теперь, когда Жизель познакомилась с тобой, она хочет того же. Каждый раз,
когда я получаю от тебя письмо, сестра настаивает, чтобы я прочитала его
вслух. А когда ты упоминаешь о ней или передаешь ей привет, в ее глазах
вспыхивает интерес. Хотя с Жизель никогда нельзя быть уверенной, что это не
мимолетная прихоть.
Я люблю твои письма, но не могу не испытывать грусти, когда получаю их. Я
закрываю глаза и слышу симфонию пения цикад или уханье совы. Иногда мне
кажется, что я могу почувствовать запах стряпни бабушки Катрин. Вчера на
ленч Нина приготовила нам этуффе из раков, точно так же, как раньше готовила
бабушка Катрин — с подливкой из муки, поджаренной в масле, и посыпанное
мелко нарезанным зеленым луком. Разумеется, стоило Жизель услышать, что это
акадийский рецепт, как блюдо сразу же ей не понравилось. Нина подмигнула
мне, и мы улыбнулись друг другу, так как мы обе знали, что раньше сестрица
ела его за милую душу.
Что бы там ни было, обещаю написать тебе сразу же, как только мы устроимся в
Гринвуде
. И может быть, скоро ты приедешь навестить нас, если сможешь. Во
всяком случае, тебе будет известен адрес, по которому писать.
Мне бы хотелось, чтобы ты писал о протоке, о людях, особенно о бывших
подругах бабушки Катрин. Но больше всего мне хочется знать о тебе. Мне
кажется, какая-то часть моего существа желает узнать новости и о дедушке
Жаке. Хотя мне тяжело думать о нем и непросто забыть о тех ужасных вещах,
что он сделал. Могу себе представить, насколько дед жалок сейчас.
Так много печального случилось с нами в таком юном возрасте. Может быть...
может быть, мы уже испили до дна нашу чашу испытаний и неудач и наше будущее
будет наполнено радостью и счастьем. Не очень глупо думать так?
Я вижу, как ты улыбаешься мне, а в твоих любимых синих глазах озорные
искорки.
Сегодня очень теплый вечер. Вечерний бриз доносит до меня аромат зеленого
бамбука, гардений и камелий. Это один из таких вечеров, когда кажется, что
малейший звук летит на многие мили вокруг. Сидя у окна, я слышу шум машин на
Сент-Чарльз-авеню, где-то в соседнем доме играют на трубе. Мелодия так
печальна и так прекрасна.
А вот и голубь затосковал на перилах верхней галереи. Бабушка Катрин обычно
говорила, что я должна пожелать кому-нибудь что-то хорошее, как только
первый раз услышу вечером голубя, и сделать это быстро, иначе птица скорби
принесет несчастье тому, кого я люблю. Сегодня вечер мечтаний и пожеланий. Я
пожелаю кое-что тебе.
Выйди на улицу и вместо меня позови болотного ястреба. И пожелай что-нибудь
мне.
Как всегда с любовью,
Руби.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ Тук-тук, постукивание дятла разбудило меня утром, прервав сон, не принесший
отдыха. Я не спала большую часть ночи, ворочаясь с боку на бок от волнения и
мыслей о том, что принесет грядущий день. Наконец под тяжестью усталости мои
веки закрылись, и я почувствовала, что падаю в извилистый мир снов. И опять
мне приснился тот кошмар. В нем я плыву в пироге через болота. Вокруг меня
вода цвета темного чая. У меня нет багра. Течение таинственно несет меня в
темноту, задрапированную испанским мхом, напоминающим привидение, когда его
раскачивает легкий бриз. По поверхности воды скользят зеленые змеи, следуя
за моей лодкой. Светящиеся глаза совы с подозрением оглядывают меня сквозь
ночь, а я плыву все дальше и дальше к сердцу болот.
В этом ночном кошмаре я всегда слышу крик младенца. Он еще слишком мал,
чтобы отчетливо произносить слова, но его плач очень похож на зов:
Мамочка,
мамочка
. Течение несет меня дальше, но обычно я просыпаюсь до того, как
тьма поглотит меня. А сегодня ночью я преодолела этот барьер и продолжала
двигаться дальше в сумрачный черный мир.
Пирога сделала поворот, поплыла чуть быстрее, и я увидела сверкающие
белоснежные очертания скелета, указывающего своим длинным тонким пальцем
вперед, торопя меня взглянуть в темноту. Наконец я увидела ребенка,
совершенно одного, оставленного в гамаке на передней галерее лачуги дедушки
Жака.
Пирога замедлила свой бег, и тут, прямо у меня на глазах, дом деда начал
погружаться в трясину. Младенец заплакал громче. Я перегнулась через борт
лодки, попыталась грести рукой, но ее обвили зеленые змеи. Хибарка
продолжала тонуть.
— НЕТ! — закричала я. Хижина погружалась все глубже и глубже в
мрачную, грязную воду, пока на поверхности не остались только галерея и
девочка в гамаке. Ее маленькое личико напоминало жемчужину. Подплыв поближе,
я потянулась к ней, но едва мне удалось ухватиться за гамак, как галерея
тоже ушла под воду.
В это мгновение я и услышала стук дятла, открыла глаза и увидела, как сквозь
занавески пробивается утреннее солнце, освещая шелковое одеяло, отливающее
перламутром на моей темной, королевских размеров сосновой кровати. Словно
распускаясь, все краски на обоях с цветочным рисунком засияли под теплым
светом. И хотя я почти не спала, я обрадовалась пробуждению, сияющему
солнцу, особенно после моего ночного кошмара.
Я села, потерла лицо ладонями, прогоняя остатки сна, глубоко вздохнула и
велела самой себе быть сильной, ко всему готовой и не терять надежды.
Услышав голоса рабочих, вышедших подстричь изгородь, вырвать сорняки в
цветниках, смести банановые листья с теннисных кортов и очистить от них
бассейн во внутреннем дворике, я повернулась к окну. Моя мачеха, Дафна,
настаивала на том, чтобы дом и участок вокруг него выглядели так, словно
накануне вечером ничего не произошло, вне зависимости от порывов ветра или
силы дождя.
Вчера я выбрала и разложила одежду для путешествия в нашу новую школу. Я
ожидала, что Дафна придирчиво осмотрит, как я одета, и выбрала юбку
подлиннее и блузку в тон. Жизель в конце концов смягчилась и разрешила мне
вынуть и ее костюм, хотя она отправилась спать, желая никогда больше не
просыпаться. Ее угрозы и заявления до сих пор звучат у меня в ушах.
— Я скорее умру в этой кровати, — хныкала Жизель, — чем
отправлюсь завтра в это противное путешествие в
Гринвуд
. Неважно, какую
одежду ты для меня выберешь — она будет на мне в момент моего последнего
вздоха. И в этом тоже будешь виновата ты! — объявила сестра, театрально
откидываясь на подушки.
Сколько бы я ни прожила вместе с моей сестрой-близнецом, я так никогда и не
привыкну к тому, насколько мы отличаемся друг от друга, несмотря на
фактически точное воспроизведение одинаковых лиц, фигур, глаз и цвета волос.
И дело тут не в том, что мы выросли в разных условиях. Я уверена, что мы не
уживались даже в материнской утробе.
— Я виновата? Почему это моя вина?
Жизель быстро приподнялась на локтях.
— Потому что ты на все согласилась, а папа делает только то, на что ты
даешь свое согласие. Тебе следовало плакать и спорить. Тебе нужно было
устроить истерику. Я думаю, что ты теперь знаешь, как это делается. Неужели
ты ничему у меня не научилась с тех пор, как сбежала со своих болот? —
спросила она.
Научиться устраивать истерики? На самом деле Жизель хотела сказать: стать
избалованным отродьем, а уж без этого урока я смогу обойтись, даже если моя
сестрица полагает, что оказывает мне любезность, пытаясь превратить меня в
собственное подобие. Я справилась с приступом хохота, понимая, что это лишь
еще больше выведет ее из себя.
— Я делаю то, что, как мне кажется, лучше для всех, Жизель. Я думала,
ты понимаешь это. Папа хочет, чтобы мы уехали. Он считает, что так жизнь
станет полегче и для них с Дафной, да и для нас тоже. Особенно после того,
как все это случилось! — подчеркнула я, округлив глаза так же, как это
сделала бы она.
Сестра снова рухнула в постель и надула губы.
— Я не должна ничего делать ради кого-нибудь другого. Только не после
того, что со мной случилось. Все должны думать в первую очередь обо мне и
моих страданиях, — простонала она.
— Мне кажется, все так и поступают.
— Кто это делает? Кто? — резко бросила Жизель, с неожиданной
энергией и силой. — Нина готовит то, что любишь ты, а не я. Папа
интересуется твоим мнением прежде, чем спросить меня. Сюда является Бо,
чтобы встретиться с тобой, а не со мной! Почему... почему наш сводный брат
Поль пишет только тебе и никогда мне?
— Он всегда передает тебе привет.
— Но ни одного отдельного письма, — подчеркнула моя сестра.
— Ты-то ему ни одного не написала, — парировала я.
Она с минуту обдумывала мои слова.
— Мальчики должны писать первыми.
— Молодые люди, с которыми ты встречаешься, может быть, но не брат. С
братом не имеет значения, кто напишет первым.
— Тогда почему Поль мне не пишет? — запричитала Жизель.
— Я скажу ему, чтобы написал, — пообещала я.
— Нет, ты не станешь этого делать. Если он не догадывается сам, значит,
так тому и быть. И буду я лежать здесь, обреченная разглядывать потолок, как
всегда, и гадать — чем там занимаются другие, как они веселятся, как
веселишься ты, — с горечью добавила она.
— Не лежишь ты здесь и ни о чем не гадаешь, — ответила я, не в
силах сдержать улыбку. — Ты ездишь, куда тебе угодно, и тогда, когда
тебе этого хочется. Тебе достаточно шевельнуть пальчиком, и все начинают
скакать вокруг тебя. Разве папа не купил фургон, чтобы ты могла всюду ездить
со своим креслом?
— Я ненавижу этот фургон. И терпеть не могу сидеть в инвалидной
коляске. Я выгляжу так, как доставляемый товар, например хлеб или... или
коробки с бананами. Я в него не сяду, — настаивала она.
Папа хотел нас отвезти в
Гринвуд
в фургоне Жизель, но сестра поклялась,
что ноги ее не будет в этой машине. Отец подумал о таком варианте из-за того
количества вещей, которое Жизель собиралась взять с собой. Она часами,
настаивая на всяких пустяках, стараясь еще больше затруднить сборы, держала
в своей комнате свою горничную Венди Уильямс, которая укладывала все до
мелочей. Мои слова о том, что в спальном корпусе у нас будет мало места и
нам придется носить форму, ее не переубедили.
— Они предоставят мне достаточно пространства. Папа сказал, что
администрация сделает все возможное, чтобы мне было удобно, — не
уступала Жизель. — А что касается ношения формы, это мы еще посмотрим.
Она хотела взять с собой своих плюшевых зверей — всех до одного, свои книги,
журналы, альбомы с фотографиями, почти всю одежду, все туфли. Жизель даже
заставила Венди упаковать все, что стояло на туалетном столике!
— Ты пожалеешь об этом, когда вернешься домой на каникулы, —
предупредила я ее. — Здесь у тебя не окажется нужных вещей и тогда...
— И тогда я просто пошлю кого-нибудь за ними в магазин, —
самодовольно закончила она и неожиданно улыбнулась. — Если будешь
продолжать настаивать, папа увидит, насколько ужасен этот переезд, и,
вероятно, изменит свое решение.
Поведение сестры не переставало удивлять меня. Я говорила ей, что, стоило ей
приложить к выполнению своих обязанностей хотя бы половину той энергии, что
тратилась ею на уклонение от них, Жизель добилась бы успехов во всем.
— Я делаю успехи тогда, когда мне этого хочется, когда мне это
нужно, — парировала она, и я сдалась. Очередная беседа двух сестер ни к
чему не привела.
И вот наступило утро нашей поездки в школу, а я просто боялась войти к ней в
комнату. Я не нуждалась в одном из хрустальных шаров Нины, чтобы
предсказать, как меня встретят и чего мне следует ждать. Прежде чем зайти в
комнату Жизель и посмотреть, как она там справляется, я оделась и
причесалась. В коридоре мне встретилась Венди, торопливо уходящая прочь,
почти в слезах. Она что-то бормотала себе под нос.
— Что случилось, Венди?
— Господин Дюма послал меня наверх, чтобы помочь мадемуазель одеться,
но она совсем меня не слушает, — пожаловалась девушка. — Уж я ее
просила-просила шевельнуться, а она лежит там, будто зомби, закрыв глаза и
притворяясь спящей. Что я должна делать? — захныкала горничная. —
Мадам Дюма будет кричать на меня, а не на нее.
— Никто не будет на тебя кричать, Венди. Я заставлю ее встать, —
сказала я. — Только дай мне немного времени.
Служанка улыбнулась сквозь слезы и вытерла их со своих пухлых щек. Венди
была ненамного старше нас с Жизель, но после восьмого класса она перестала
ходить в школу и стала работать на семью Дюма. А после несчастного случая с
моей сестрой она превратилась в мальчика для битья, принимая на себя
основной удар — приступы ярости и истерики Жизель. Папа нанял
профессиональную медсестру ухаживать за искалеченной дочерью, но та не
выдержала приступов дурного настроения Жизель. Не смогли этого ни вторая, ни
третья медсестры, так что забота о нуждах моей сестры, к несчастью,
прибавилась к обязанностям Венди.
— Не знаю, почему вы заботитесь о ней, — заметила горничная. Ее
темные глаза горели от гнева, словно два сияющих диска из черного оникса.
Я постучала в комнату сестры, подождала и, так как она не ответила, вошла.
Жизель выглядела точно так, как ее описала Венди, — все еще под
одеялом, глаза закрыты. Я подошла к окну и выглянула. Комната Жизель
выходила на улицу. Булыжник тротуаров блестел под утренним солнцем, машин
было мало. Вдоль нашей высокой ограды расцвели азалии, желтые и красные
розы, гибискус, создавая захватывающую дух цветовую гамму. Неважно, как
долго я прожила в этом особняке в Садовом районе — знаменитом квартале
Нового Орлеана, — я все так же восхищалась его домами и ландшафтами.
— Какой прекрасный день, — заговорила я. — Подумай обо всех
замечательных вещах, что мы увидим во время поездки.
— Это скучное путешествие. Я уже была в Батон-Руже, — отозвалась
сестра. — Мы увидим страшные нефтеперегонные заводы, извергающие дым.
— О, мой Бог! Она жива! — воскликнула я, всплеснув руками. —
Хвала небесам. Мы все думали, что этой ночью ты отошла в мир иной.
— Ты хочешь сказать, вам бы всем этого хотелось, — сердито
проворчала Жизель, но осталась лежать. Вместо того чтобы сесть в кровати,
она повернулась и зарылась головой в большую пухлую подушку, вытянула руки
вдоль тела и надулась.
— Я думала, что ты наконец согласилась ехать и не будешь устраивать
шума, раз уж ты можешь взять с собой все, что хочешь, — снова терпеливо
начала я.
— Я только сказала, что сдаюсь. Я не говорила, что согласна ехать.
— Мы с тобой просматривали буклет. Ты признала, что место выглядит
красивым, — напомнила я. Жизель сощурившись посмотрела на меня.
— Как ты можешь так легко... соглашаться? Знаешь ли, ведь тебе придется
оставить здесь Бо, — заметила Жизель. — А когда нет кота в дому,
мыши ходят по столу.
Когда я впервые сказала Бо о нашем отъезде в
Гринвуд
, он воспринял это
очень тяжело. Нам и так нелегко приходилось, так как мы продолжали
встречаться. С тех пор, как Дафна обнаружила, что я тайком рисую Бо, нам
пришлось скрывать наш роман. Он позировал мне обнаженным. Мачеха нашла
рисунок и обо всем рассказала его родителям. Бо сурово наказали, а нам
запретили видеться наедине. Но шло время, и постепенно его родители
смягчились, к тому же Бо пообещал ухаживать и за другими девушками. На самом
деле он этого не делал, и, даже если Бо приходил с кем-нибудь на танцы или
ездил с кем-то на прогулку в своей спортивной машине, он все равно
возвращался ко мне.
— Бо пообещал приезжать так часто, как только сможет.
— Но он не давал обещания стать монахом, — быстро проговорила
Жизель. — Я знаю с полдюжины девочек, готовых запустить в него коготки.
Для начала Клодин и Антуанетта, — радостно выпалила она.
В нашей школе Бо был самым популярным мальчиком, красивым, словно звезда
мыльной оперы. Стоило ему только взглянуть на девочку своими голубыми
глазами и улыбнуться, как ее сердце принималось настолько бешено стучать,
что она тут же начинала задыхаться и говорила или делала какую-нибудь
глупость. Бо, высокому и хорошо сложенному, одной из школьных звезд футбола,
я отдала всю себя, а он поклялся в своей глубокой любви ко мне.
До моего появления в Новом Орлеане Бо Андрис был приятелем Жизель, но ей
нравилось дразнить и мучить его, флиртуя и встречаясь с другими. Она так и
не поняла, насколько чувствительным и серьезным может быть этот парень. Для
нее, в любом случае, все мальчишки были одинаковыми. Жизель смотрела на них,
как на игрушки, не стоящие ни доверия, ни верности. Авария не умерила ее
пыл. До сих пор, встречаясь с молодым человеком, она не могла не изводить
его — сестра либо поводила плечиком, либо шепотом обещала сделать нечто
непристойное, когда они окажутся наедине.
— Я не держу Бо на поводке, — ответила я. — Он может делать,
что ему угодно и когда угодно, — добавила я так небрежно, что у Жизель
округлились глаза. Разочарование затопило ее лицо.
— На самом деле ты так не думаешь, — стояла она на своем.
— Да и он меня к себе не привязывает. Если недолгая разлука послужит
поводом для того, чтобы Бо нашел другую, которая ему понравится больше,
значит, это бы произошло в любом случае.
— Ах, вечно ты со своей верой в Судьбу. Я полагаю, ты скажешь мне, что
Судьба предопределила мне оставаться калекой на всю жизнь, так?
— Нет.
— А что же тогда? — требовательно спросила она.
— Я не хочу говорить плохо о мертвом, — ответила я, — но мы
обе прекрасно знаем, чем вы с Мартином занимались в день аварии. Ты не
можешь обвинять Судьбу.
Жизель сложила руки на груди и молча кипела от гнева.
— Мы пообещали папе, что поедем в школу и дадим
Гринвуду
шанс. Ты же
знаешь, как здесь сейчас обстоят дела, — напомнила я сестре.
— Дафна ненавидит тебя больше, чем меня, — возразила Жизель. Ее
глаза горели.
— Не будь в этом так уверена. Мачехе не терпится выбросить нас обеих из
своей жизни. Ты знаешь, почему она нами недовольна. Мы знаем, что Дафна
...Закладка в соц.сетях
