Жанр: Любовные романы
Над бездной
...а?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
— Нет, это не письма от любовника. У меня никогда не было столь
сентиментального любовника, который бы утруждал себя писанием писем.
— Вам случайно не нужен такой? — спросил он, облокотившись о
бюро, — или вы рассматриваете сентиментальность как признак слабости?
Пейдж стала складывать рубашки и майки в другую корзину, в которой носила
вещи в прачечную.
— Сентиментальность — не признак слабости, хотя она, конечно, не
является также украшением первоклассного любовника.
— А что является отличительными чертами первоклассного любовника,
хотелось бы знать?
— Сила, индивидуальность, преданность — традиционные черты настоящего
мужчины, которые проявляются, к сожалению, чаще тогда, когда мужчина
находится в одиночестве. Добавьте к этому немного чувственности, и перед
вами, — тут она втянула в себя воздух, — что называется, истинный
муж.
— Как я понимаю, такой человек вам не встречался?
— Нет.
— Вы именно поэтому не вышли замуж?
— Я не вышла замуж, — ответила она, принимаясь вытряхивать в
корзину содержимое ящиков, где хранились трусики и чулки, — потому, что
институт брака как таковой меня не привлекает. Я не нуждаюсь в нем.
— Не хотите себя связывать?
— Не хочу тащить на себе ярмо.
— О какого рода ярме вы изволите толковать?
— О гнете. Обязательства угнетают человека. И еще ожидания, которым не
дано осуществиться.
— Насколько я понял, вы не хотите быть связанной с одним-единственным
человеком?
Она изобразила на лице небольшую гримаску, которая намекала на абсурдность
слов Ноа.
— Тогда объясните, что это за ожидания такие, которые не могут
осуществиться? — потребовал он.
— Прежде всего, я работаю — и не от звонка до звонка. Меня вызывают к
больным и по вечерам, и по субботам, и по воскресеньям. И заметьте, я люблю
свою работу. Если кто-нибудь стал бы ждать меня дома, ему бы пришлось ждать
слишком долго и часто.
— Вполне возможно, что у него будут свои дела, и он не станет
возражать.
— Может быть, и не станет. Но мне нужен еще один пустячок — для
совместной жизни мне необходимо по уши влюбиться в кого-нибудь из обитателей
Таккера.
— А почему не в меня?
— Первое: я не безумно влюблена в вас, второе — через год вы отсюда
уедете, поэтому вы не в счет. — На этом она закончила то, что искренне
считала про себя отповедью дерзкому человеку, покушавшемуся на ее права.
Неожиданно ее внимание привлекло движение в проеме дверей. Она выглянула в
коридор и заметила Сару, стоявшую рядом с дверью. — Привет, Сара, как
идут у вас дела, там, внизу?
— Ребеночек плачет. Можно я займусь девочкой? У меня дома есть
маленький брат, и я разбираюсь, что к чему.
Пейдж перевела дух.
— Ну конечно. — Она проследила за тем, как девушка стала
спускаться по лестнице, и повернулась лицом к Ноа, который поднимал с пола
разбросанную одежду и складывал ее в аккуратную кучку. — А я не знала,
что существует ребенок от второго брака.
Это усложняет положение Ноа еще
больше
, — подумала она.
— Вы что, все это стираете сами? — мрачно вопросил он.
Она покачала головой.
— Подвергаю сухой чистке. Сую все это в барабан.
— Но вам приходится проводить за этим занятием ночь?
— Любимое занятие не тяготит.
— Я отнесу одежду и белье в машину, — сказал Ноа и вышел.
Перед лицом Пейдж остались две корзины с бельем. Она поставила их одну на
другую и отнесла в ванную, где загрузила первую порцию белья в стиральную
машину, а потом пошла наверх в спальню Сами.
Сара сидела рядом с колыбелькой девочки и, перегнувшись через край,
внимательно ее разглядывала. Пейдж присела рядом и спросила шепотом:
— Она заснула?
— Я надеюсь. — Сара запустила руку в колыбель и коснулась котенка,
который тоже спал там, свернувшись в клубок. — Это он послал вас за
мной?
— Нет, он на улице. Складывает вещи в мою машину.
— Вы ведь знаете, да?
Пейдж не стала притворяться несведущей.
— То, что он твой отец? — Ей не хотелось играть в сомнительные
игры с вполне сложившейся девушкой, тем более что некоторые из них казались
ей ничуть не глупее ее самой. Что касается Сары, она должна быть с ней
честной.
— Он вам говорил, что не доверяет мне?
— Нет. С какой стати?
— Потому что он лично мне не доверяет. Он знает, что я иногда лгу.
— Ну, не знаю. — Пейдж крутилась, как уж на сковородке, не
представляя, как ответить на такое откровенное заявление. — По крайней
мере, я ни разу не замечала этого.
— Сейчас узнаете. — Она взглянула на Пейдж с неприкрытым
вызовом. — У моей матери нет второго ребенка. Ей слишком много пришлось
возиться со мной, поэтому она не собиралась заводить второго ребенка. —
В голосе девушки звучала откровенная обида.
— Она сама тебе сказала об этом? — спросила Пейдж. Сара потрогала
пальцем лапку котенка.
— Нет, но я замечала. Все было прекрасно, пока я оставалась незаметной,
но со временем им стало все труднее делать вид, что меня нет на свете.
— Я знаю.
— Нет, вы не знаете. — Пейдж почувствовала, как девушка снова
напряглась.
— Нет, знаю. Мои родители произвели меня на свет, когда им было по
девятнадцать. Я оказалась весьма обременительным грузом для молодых людей,
которым хотелось путешествовать по миру, а не сидеть дома и воспитывать
ребенка.
— Но им все-таки пришлось?
— Сидеть со мной дома? Да, годика три они сидели, хотя и без
энтузиазма. А потом сразу улетучились.
— А кто же заботился о вас?
— Моя бабушка.
— И она была счастлива?
— Даже очень. Она повторила весь свой прежний родительский опыт. Она
чувствовала, что уж по второму кругу ошибок не допустит.
— Только не пытайтесь меня уверить, что мой папаша чувствовал то же
самое, потому что в первый-то раз он абсолютно ничего не делал.
— Вполне возможно, сейчас он понял, что совершил ошибку. И пытается ее
исправить.
Она ничего не ответила. Поиграв еще минуту с котенком, она придвинула
животное поближе к Сами.
— Он вам нравится?
— Твой отец? Конечно. Он очень приятный человек.
— Я не о том. Он вам по-настоящему нравится? — пробормотала она.
— Я недостаточно его знаю, чтобы ответить тебе, — точно так же
пробормотала Пейдж.
— Он чувствует себя у вас в спальне, как у себя дома.
— Он просто мне помогал собирать вещи. И оказывал моральную поддержку.
Видишь ли, такого рода события могут напугать кого угодно. — Она
окинула взглядом спальню. — Тот, кто был здесь, перерыл все детские
вещи. Зачем это ему понадобилось?
— Я не знаю. Я не занимаюсь взломом и кражей в квартирах. Я просто
иногда приворовываю в магазинах.
Пейдж вздохнула. Она обняла девушку за плечи и тихо произнесла:
— Я рада, что ты мне созналась в этом. Если ты приворовываешь только в
магазинах, значит я могу не опасаться за сохранность родительского серебра,
фарфора моей бабушки и бриллиантовых серег, который мой отец подарил мне на
шестнадцатилетие. — Она легонько подтолкнула Сару к двери. —
Пойдем и посмотрим, что происходит. Надеюсь, ты поможешь мне закончить
уборку у меня в комнате. Надеюсь, это получится у тебя лучше, чем у твоего
отца. Не мужское это дело.
Поздно вечером, когда в доме была восстановлена видимость порядка и все
разъехались, после того, как Сами выпила свою вечернюю бутылочку с молоком,
а Джилл отправилась спать, Пейдж, не чувствуя под собой ног от усталости,
заперла двери на новые надежные запоры и забралась под одеяло. Она с
отсутствующим видом поиграла напоследок с котенком, а затем открыла еще один
пакет с письмами Мары.
Мне кажется, я его люблю
, — писала она. Пейдж
поискала дату, но не смогла найти. Ясно было одно — письмо написано довольно
давно, поскольку Мара обращалась к Дэниэлю в настоящем времени. Дэниэль умер
лет четырнадцать назад.
Кажется, что я знаю его целую вечность, и половину этого времени
мы потратили на споры и препирательства. Но в нем есть такое, что мало кто
видит. Он всегда выглядит уверенным в себе, когда этого на самом деле нет.
Он был самым молодым в семье и меньше, чем кто-либо из его братьев, способен
на поступки, свойственные детям его возраста. Я похожа на него в этом и
поэтому способна понять его, как никто. Когда я однажды решила сказать ему о
своих наблюдениях, он рассердился. Ему самому совсем не кажется, что он не
защищен. Поэтому я не стала больше разговаривать на эту тему, но замечала
незащищенность почти в каждом его поступке. Неприступной внешностью он
просто укрывался, как щитом, но я-то вижу, что ему нужна поддержка с моей
стороны. Бедный парень. Он постоянно внушает себе, что на работе все
вертится вокруг него, хотя на самом деле это далеко не так. Он объединил
местных врачей в группу, но у него нет никакой деловой хватки. Его офис
располагается на противоположной стороне Таккера...
При чем здесь Таккер?
Когда мы приехали, Пейдж купила место поблизости от госпиталя, где
ему приходится проводить большую часть времени. Пейдж оказалась тем
человеком, который сплотил группу. Она привела в должный вид кабинеты,
оформила вывеску над входом и наняла на работу Джинни и Дотти. Пейдж отложила письмо в полнейшем удивлении. Мара писала о Питере. Она снова
схватила листки, исписанные рукой Мары, и продолжала читать:
Она, конечно, делала это преднамеренно. Однако все заслуги в
создании группы Пейдж приписала Питеру. Может быть, она делала это из
вежливости, а может быть, из дипломатических соображений. А может быть,
потому, что тоже знала, насколько он не защищен, слаб и самолюбив. Одного
только не знала она и тогда, и не знает сейчас — как упорно он боролся с
этими чертами своего характера. Он учился, как проклятый, в школе, то же
самое он делал в медицинском институте и вернулся в Таккер, чтобы доказать
всем, что стоит большего, чем о нем думали раньше. Я восхищаюсь им за это, а
еще потому, что он хороший врач. Иногда он выглядит слишком самоуверенным,
но временами он тот же маленький мальчик, сидящий в одиночестве в углу
школьного двора и отгоняющий от себя искушения. В такие времена я просто
начинаю таять. Пейдж говорит мне, что у меня особая тяга к несчастненьким,
но она не знает, насколько сильна эта тяга. Пейдж быстро пробежала глазами оставшиеся строчки, отложила письмо и
распечатала другое. В нем, где-то в середине, она, в частности, прочитала:
Он приходит ко мне среди ночи и никогда не остается надолго. Он
говорит, что, если о нашей связи узнают друзья, это плохо отразится на
работе группы. Может быть, он и прав. Пейдж и Энджи не поймут наших
отношений. Он иногда бывает ужасной врединой, но они и понятия не имеют, как
временами с ним бывает хорошо. В середине ночи, когда он приходит ко мне, он
мой истинный обожатель. Он держит меня в объятиях так крепко, словно боится,
что появится какой-нибудь злой волшебник и украдет меня. Возможно, я и
преувеличиваю, но мне наплевать. От этого мне по-настоящему
здорово
. Мара и Питер. Итак, это правда. А Пейдж даже не подозревала об их
отношениях.
Пейдж пробежала глазами оставшиеся строчки, потом взяла еще одно письмо,
потом еще. Она читала невнимательно, пропуская места, где Мара описывала
физическую сторону их отношений. В предпоследнем письме в пачке ее внимание,
однако, привлекли следующие строки:
Мне не следовало ничему удивляться. Ведь я же знаю, что не
способна поддерживать отношения с мужчиной продолжительное время, стать для
него необходимой. Всегда что-нибудь идет наперекосяк.
Но на этот раз была не моя вина. Мы убирались в его
фотолаборатории после того, как отпечатали ряд снимков, когда я наткнулась
на неизвестные мне фотографии, упрятанные под грудой других. Сначала я
думала, что он вырезал их из какого-нибудь журнала — уж слишком они поражали
воображение, но потом я узнала девочку, которую он фотографировал. Она
закончила Маунт-Корт два года назад. Питер утверждал, что в момент, когда он
делал снимки, она была совершеннолетней — возможно, она ему так и сказала,
но где же были его глаза? Он мог узнать о возрасте девочки в истории
болезни, если бы захотел. Ей едва исполнилось семнадцать, и если бы история
выплыла наружу, то за фотографирование ее в обнаженном виде его бы могли
упрятать надолго за решетку. Он утверждает, что это искусство. А я считаю, что это недостойный
поступок. Он говорит, что с моей стороны смешно говорить о недостойном
поведении после того, как я дала своему мужу таблетки, которые умертвили
его. Хотя его утверждение нисколько не соответствует действительности.
Проблема заключается в том, что, если он поднимет этот вопрос, я могу
распрощаться со своей карьерой врача. Таким образом, получается, что мы
заключили сделку — я молчу о его поступке, а он — о моем. Пейдж сложила письмо дрожащими руками. Больше ей читать не хотелось, по
крайней мере, сегодня ночью. Она чувствовала, что у нее начинает кружиться
голова.
Сегодня утром Питер узнал о существовании писем. Потом у него неожиданно
объявился семинар врачей-аллергиков, которого не было в расписании. Пока
Питера не было в офисе, кто-то влез в дом Пейдж и учинил в нем обыск.
Слишком много совпадений, чтобы это оказалось простой случайностью.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Пейдж позвонила Питеру на следующее утро очень рано и договорилась о встрече
с ним в кафе неподалеку от больницы. Конечно, у него дома можно было бы
поговорить обо всем без помех, но Пейдж не чувствовала себя в безопасности
наедине с ним. Если самое худшее подтвердится, и он окажется виновным во
всех грехах, которые она приписывала ему во время долгих ночных размышлений,
значит он совершенно другой человек, отличающийся от того, которого, как
считала Пейдж, она знает очень давно и досконально изучила.
— О, она знала, что Питер живет в вечном ожидании подвоха по отношению
к себе. Уж слишком часто он принимался защищать себя, даже тогда, когда
этого не требовалось. Более того, она всегда подозревала, что отношение
Питера к Маре значительно глубже и сложнее, чем он хотел показать. Энджи
называла его чувства симбиозом любви и ненависти, и Пейдж с ней соглашалась.
Но все остальное чрезвычайно трудно принять и оценить.
— Привет, Пейдж, — крикнул он, и она отметила, что Питер как
всегда элегантен — одет в твидовый пиджак и тщательно отутюженные брюки. Он
подмигнул кассиру, который пробирался к столику, где расположилась
Пейдж. — Так что случилось? — Он пододвинул к себе стул и сел
рядом.
— Кофе выпьешь?
— Разумеется. — Он с готовностью пододвинул кофейник к себе. Пейдж
налила ему кофе, но собственную чашку перевернула и поставила на блюдце
донышком вверх. Она была слишком возбуждена и без кофеина.
Он добавил сливки, две ложечки сахару и отпил. Кофе понравился, и Питер
сделал еще глоток, затем поставил чашку на стол.
— Итак, какие проблемы?
— Не знаю, как сказать. — Пейдж попыталась приободриться, но
безуспешно. Он был тем же самым беззаботным вермонтцем, как и много лет
назад, когда они впервые встретились. Впрочем, его беззаботность была
кажущейся; вполне возможно, она была наигранной. — Просто ты
единственный человек, который знает правду по интересующему меня вопросу.
— Выкладывай.
— Я хочу поговорить о письмах Мары, о которых я рассказала вам вчера.
— Гм. — Он снова схватился за чашку и отпил глоток.
— Вчера вечером я прочла еще некоторые из них. И в пачке нашлось
несколько штук, которые имеют непосредственное отношение к тебе.
Питер со стуком поставил чашку на стол.
— Это тебя удивляет? Я же говорил, что она была без ума от меня.
— Те письма, которые я прочитала вчера, отличаются несколько
специфическим содержанием, — сказала Пейдж, понизив голос. — Они
повествуют о любовных отношениях, а также об обвинениях, которые вы
выдвигали друг против друга — что-то вроде того, что если один из вас будет
молчать, то и другой обязуется делать то же самое.
Казалось, Питер был чрезвычайно взволнован полученной информацией.
— Мара была не совсем здорова психически.
— В своих письмах она говорит вполне разумные вещи, — возразила
ему Пейдж. — И они имеют совершенно отчетливо выраженный смысл. Они
компрометируют тебя, но не меньше — и самого автора.
— Компрометируют? Но в чем? В том, что озабоченная женщина надумала?
Пейдж почувствовала, что она уже с меньшей симпатией смотрит на Питера.
Мара, вполне возможно, и в самом деле была до какой-то степени
озабоченной
, но и Питер ничуть не меньше, только по-своему.
— Не отмахивайся от писем Мары так уж сразу. В них содержатся указания
на вполне конкретные действия. Я не могу взять и так просто отмести их.
Питер изобразил на лице глубочайшее отвращение.
— Ты имеешь в виду фотографии? Уж слишком она расшумелась по их поводу.
Она просто из себя вышла. И знаешь, почему? Да потому, что они оказались
сделаны куда более искусно, чем все, что когда-либо делала она. На самом
деле мои фотографии просто безупречны.
— Она не возражала против их достоинств.
— Прежде всего они не были порнографическими. Пейдж нагнулась поближе к
собеседнику.
— Но она утверждала, что твоя модель была несовершеннолетней, а если
это так, то проблема становилась куда более серьезной.
— Ей было восемнадцать.
— Даже тогда, когда ты делал эти фотографии?
— Она говорила мне, что ей уже исполнилось восемнадцать.
Пейдж прижала кончики пальцев к вискам.
— Проблема заключается в том, — начала она, стараясь говорить как
можно более спокойно, в то время как ей хотелось просто наорать на
Питера, — что девочка, возможно, лгала. Мне не приходилось видеть
снимки, поэтому я не знаю, как отреагировал бы на них суд присяжных...
— Суд! Господи, Пейдж, разве ты не понимаешь, что все это делалось
тайно? Но теперь все прошло и быльем поросло.
Она протестующе подняла руку.
— Выслушай меня. Я не знаю, где проходит граница между искусством и
порнографией, зато я точно знаю, что ты детский врач. Ты зарабатываешь себе
на жизнь тем, что лечишь детей. Ты состоишь в группе врачей, которые
занимаются совместной практикой, объектом которой опять же являются дети. Ты
представляешь, что произойдет с тобой — со всеми нами, — если хоть кто-
нибудь когда-нибудь увидит эти снимки?
— Значит, ты заранее предполагаешь, что фотографии имеют непристойный
характер? — спросил он с осуждением и начал подниматься со
стула. — Благодарю тебя за подобную уверенность.
Она схватила его за руку.
— Прошу тебя, Питер. Это касается всех нас. И я ничего не хочу
предполагать заранее. Именно поэтому я с тобой и разговариваю. Я даже Энджи
не сказала ни слова. Это только между нами. Сядь.
Он угрюмо взглянул на нее, но повиновался.
— Спасибо. — Она перевела дух. — Не думай, что для меня все
это очень просто. Ведь это еще одна неприятность в целой куче всевозможных
гадостей. Все, что я хочу сделать, — это как-то прояснить обстановку.
Питер защелкал костяшками пальцев.
— Прояснить. Но только за мой счет.
— Нет. Ты часть того целого, которое я хочу удержать вместе. Ты мне
нравишься, Питер — и всегда нравился. И я уважаю твои способности врача.
Если бы это было не так, я никогда бы не связала свою судьбу с тобой и уж
тем более не переманила в Таккер еще двоих наших друзей. —
Ответственность и в самом деле лежала на ней, и Пейдж это отлично
сознавала. — Может быть, для Мары было бы лучше вообще никогда не
приезжать в Таккер.
Лицо Питера приняло напряженное выражение.
— Я не виноват в ее смерти.
— Я не сказала этого, но совершенно очевидно, что она нуждалась в чем-
то, что никто из нас не смог ей дать. В своих письмах она постоянно твердит,
что ее жизнь не сложилась, что она неудачница, и это надрывает мне сердце.
Когда ее отец приехал на похороны, он только заметил, что трагедии бы не
произошло, если бы она осталась дома в Юджине.
— Но тогда она не стала бы врачом. А это был главный источник, из
которого она черпала силы для жизни.
— Я тоже ему сказала об этом. Тем не менее бывают моменты,
когда... — Тут она замолчала и постаралась сдержать себя. —
Бесполезно. Как ты говоришь —
было и быльем поросло
. — Потом она
снова обратилась к Питеру: — Но мы живы и по-прежнему работаем. И мне
хочется, чтобы так продолжалось и дальше. Мне нравится, как мы живем, вот
почему все неприятности, которые случаются с нами, я принимаю так близко к
сердцу. Питер оттолкнул от себя пустую чашку.
— Для особой печали нет причин. Фотографий больше не существует. Я их
уничтожил, и негативы тоже.
— Но почему, если ты считал их произведением искусства?
— Потому, что я не идиот, Пейдж. Ты права. Мы не имеем представления,
как суд присяжных может посмотреть на подобные упражнения в фотографии. Если
бы они попали в дурные руки, я мог бы оказаться в дерьме по уши. Они того не
стоят. — Он сделал паузу. — Ну, почему ты не радуешься?
Предосудительные улики уничтожены, и совместная практика спасена. Теперь
никто не сможет обвинить педиатров группы, что они позволяют себе вольности
с пациентами.
Пейдж внимательно посмотрела на свои руки, не зная, как преподнести то, что
сказать было необходимо. Питер мог выглядеть невинным, как ягненок, когда
чувствовал угрозу по отношению к собственной персоне, а такая угроза,
несомненно, теперь существовала. Она тихо произнесла:
— Улики, возможно, канули в Лету, но проблема осталась. — Она
схватила его за руку, прежде чем он успел подняться. — Только не
горячись. Ответь мне. Что больше опечалило Мару — качество твоих снимков или
сам факт того, что ты их делал? Мне необходимо знать это, Питер. Мы имеем
дело с детьми. Я не могу позволить, чтобы кому-нибудь из них причинили вред.
— Ты оскорбляешь меня, — так же тихо, как Пейдж, промолвил он.
Она сжала его руку.
— Я просто спрашиваю.
— Если бы ты меня знала или доверяла, тебе не пришлось бы спрашивать.
— Это не имеет никакого отношения к тому, доверяю я тебе или нет. Это
связано с тем, что могут подумать о нас люди, а их мысли далеко не всегда
можно контролировать.
Питер освободил свою руку. Он обеими ладонями ухватился за пустую кофейную
чашку, посмотрел Пейдж прямо в глаза и сердито выдавил:
— Я скажу тебе раз и навсегда. Я люблю детей, потому что они невинные и
доверчивые существа и по своей сути не способны на дурное, но я не испытываю
к ним никаких сексуальных желаний. В этом плане я предпочитаю женщин. Это
вполне здоровое чувство, свойственное всякому здоровому мужчине. Уж коль
скоро я затронул эту тему, то позволь тебе сказать следующее: не переступая
рамок закона, я имею право трахнуть любую восемнадцатилетнюю девицу, которая
мне понравится.
— Я прекрасно все понимаю, но не беру юридическую сторону дела. Просто
я могу тебе гарантировать, слышишь — гарантировать, что, если в городе
станет известно, что у тебя связь с восемнадцатилетней девчонкой, ты
потеряешь половину своих пациентов.
— Ты совершенно права. Вот почему я никогда не сделаю этого.
— А как насчет того, что ты ворвался ко мне домой? — бросила
Пейдж, которая искренне считала, что быть жуликом и вором куда лучше, чем
фотографировать детей в обнаженном виде. Поскольку Питер как-то ухитрился
выслушать ее по поводу фотографирования и не устроил истерику, она
надеялась, что он
...Закладка в соц.сетях
