Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
...sp;— вся утыканная фарфоровыми розочками, служившими
ловушкой для пыли. Но Натан ее обожал.
— Забери свой чек, — сказала я.
— Нет. — Он вздрогнул, увидев на каминной полке мое обручальное
кольцо, затем взял вазу. — Если не возражаешь, я заберу вазу.
У выхода Натан положил руку на задвижку и обернулся.
— Роуз, я знаю, что Хэл был на нашей свадьбе. Я его видел.
Я сглотнула комок, и груз прошлого тяжело осел на моих плечах.
— Он тогда приходил попрощаться, Натан.
Поскольку я понятия не имела, что следует делать после того, как муж
окончательно ушел из дому (предусмотрительно оставив чек на покрытие
непредвиденных расходов), я задумалась: а Флора Мэддер получила чек, когда
Чарлз Мэддер съехал к любовнице с экзотическими наклонностями? Может, сам
факт того, что от нее попытались откупиться, и стал последней каплей,
которая вынудила ее отыскать веревку и отомстить, оставив за собой долгий
след, который многие годы будет тянуться за теми, кто остался в живых?
В спальне было тихо. Заново обретший свободу Натан не потрудился закрыть
дверь шкафа и задвинуть ящики нашего общего комода. Комод мы оставили из
сентиментальных соображений, как память о тех безденежных днях, когда
наличных не хватало и мебели было мало. Нас забавляло, что наше белье лежит
вместе; это казалось символичным, и мы сохранили эту привычку.
Ящики были наполовину пустые. Подумав, что лучше начать неизбежный
болезненный процесс как можно раньше, я переложила ночную рубашку на
освободившуюся половину Натана. Движение потревожило мешочки с лавандой,
которые я хранила по углам ящика, и высвободило пряный запах.
Но даже запахи меня задевали — слишком ароматные, навевающие столько
воспоминаний, сладкие до тошноты. Так что я все бросила, спустилась вниз и
позвонила Мэйв.
— Привет, — сказала я. — Хотела узнать, как у тебя дела.
— О, Роуз, — ответила она, будто пытаясь понять, кто я такая или
даже вспомнить меня. — Как ты?
— Не очень. Просто не хотела терять связь. Узнать, как ты. Может,
пообедать вместе. Я у тебя в долгу, хочу тебя угостить. Можем встретиться на
нейтральной территории.
— Я сейчас очень занята, — торопливо проговорила подруга. —
Таймон затягивает петлю. У нас нет ни минутки свободной. Думаю, тебе
интересно узнать, как дела у Минти? — Что ж, мне действительно было
интересно. — Еще рано говорить. — Мэйв была начеку. —
Послушай, я бы с радостью с тобой пообедала... как-нибудь, но сейчас я так
занята, что не могу строить планы. В единственный свободный день в ближайшем
будущем я уже записалась к парикмахеру и не могу не пойти — надо закрасить
седину. — Она коротко рассмеялась. — Не могу позволить, чтобы все
видели мои седые волосы. Но, Роуз, не забывай меня.
Я надела старый серый макинтош, переживший многие годы карабканья по утесам
в Корнуэлле, и решила прогуляться. Шел дождь; тонкая, пронизывающая морось
забиралась за воротник и стекала по спине струйкой сырости.
Слегка задыхаясь, с урчащим животом, как частенько бывало в последнее время,
я прогулялась по парку, то и дело останавливаясь от слабости, и нырнула в
дверь церкви Святой Бенедикты.
Нефы были пусты, но недавно здесь закончилось венчанье или крестины: у
купели и алтаря стояли вазы с белыми лилиями, и крошечные букетики украшали
торец каждого ряда. Горела лишь одна свеча у статуи Мадонны, розовая краска
которой блестела, словно грим стареющей актрисы.
Я не понимала, зачем я здесь, не понимала, что надеюсь найти.
Я взяла свечу, зажгла ее и поставила в кованый подсвечник.
Как я сумею это пережить? Может, я обманывалась, считая, что когда трудные
времена наступят, я смогу справиться? Теперь, в этой ситуации, у меня не
было ни требуемых сил, ни мужества. Как бы я ни пыталась храбриться, у меня
ничего не выходило.
Свеча затрепетала, вспыхнула, но продолжала гореть.
Когда она оплавилась наполовину, я поднялась, смахнула капли с плаща и
направилась к двери. Как обычно, на столике в беспорядке валялись книги
песнопений и памфлеты. Вряд ли кто-то станет возражать, если я сложу их
аккуратной стопочкой.
Глава 12
— Тебе это ни к чему, — провозгласила Ианта, когда я сообщила, что
собираюсь учиться в Оксфорде. Она выпятила губы, глаза потемнели от
недовольства, как часто случалось, когда я росла и становилась более
независимой. Мама почуяла, что я рвусь к свободе. Оксфорд представлял собой
более серьезную, осуществимую угрозу, чем мечты о путешествиях в джунглях и
пустынях Патагонии. — Тебе нечего там делать, — повторила
она. — К тому же, это не для девушек, что бы ни говорил тебе мистер
Роллинсон. — Она задумалась. — Не стоит ему вбивать всякие мысли
тебе в голову. Таких людей, как мы, туда не берут.
— Он специально со мной занимается. Считает, что я способная.
— Как же, так тебя там и ждут!
В ту минуту я ненавидела свою мать, которая, как всегда, мастерски поддела
ножом мое неуверенное эго и разнесла его в прах. Но я выстояла.
— Увидишь, — ответила я.
Мне было восемнадцать, уже почти девятнадцать. В первый день семестра, в
первый год обучения Ианта проводила меня на такси, и по ошибке мы оказались
у церкви Христа, а не у колледжа Святой Хильды. У входа Ианта окинула
взглядом анфиладу двориков и внушающее доверие здание и бросила на землю
дешевый чемодан.
— Здесь попрощаемся, — сказала она. — Дальше пойдешь одна.
Так будет лучше.
Целуя ее, я ощутила соленый вкус слез и легкий, едва уловимый аромат
лавандовой туалетной воды. Ианта порывисто обняла меня. Потом оттолкнула.
— Иди, — проговорила она. — Радуйся своей новой жизни.
Что чувствовала мать, садясь в такси и уезжая на Пэнкхерст-Парейд, к своим
билетам и расписаниям в турагентстве? Она оставила на мне груз своих
опасений и неодобрения, но я часто вспоминаю эту опрятную, упрямую
удаляющуюся фигурку в твидовом пальто. Наверное, ей казалось, что я сбросила
ее, как орех — скорлупку. Что ее женская роль окончена. Или, может быть,
Инта думала, что теперь может до конца отдаться своему несчастью и
исследовать его глубины.
— Господи Иисусе. Я ее убил.
По словам Мазарин, именно так отреагировал Хэл Торн, когда месяцем позже
сбил меня с велосипеда на улице, когда я ехала на велосипеде.
Еще она рассказала, что Хэл вел себя безупречно: бережно уложил меня, вызвал
полицию, приказал Мазарин, которая ехала вместе с ним, записать имена всех
свидетелей. Его действия были полны героизма, и он это понимал. Последние
слова Мазарин произнесла с присущим ей легким оттенком иронии.
Водителем Хэл был паршивым, но все же не таким плохим, чтобы задавить меня
насмерть. Я не видела, как его белый фургон подкрался сзади, не слышала
скрипа тормозов, но меня до сих пор преследует воспоминание о том, как перед
падением я выставила руки, чтобы защититься.
Было еще одно воспоминание... о том, как Хэл сидел рядом с каталкой и
скручивал мои чулки в клубок, а низкое осеннее солнце светило сквозь окна и
высвечивало нимб вокруг его головы. Память сообщила мне, что он положил
чулки рядом с аккуратно сложенными страничками моего эссе по Донну и
велосипедными фарами, которые почти не пострадали.
Прошлое и настоящее беспомощно завертелись в моем сотрясенном мозгу, и мне
представилось, будто я снова в Риме, в скверике на виа Элизабетта...
Странный светловолосый парень, столь заботливо приводивший мои вещи в
порядок, моему обманчивому видению казался столь же идеальным, что и
каменный юноша, хранитель фонтана Барберини.
Должно быть, я шевельнулась, и мои ушибленные кости хрустнули. Я застонала,
и он вздернул голову:
— Привет. — Парень наклонился и нежно взял мою руку, будто знал,
как обращаться с людьми, которые испытывают боль. — Меня надо
пристрелить. Это я виноват, и к сожалению, вашему велосипеду уже ничто не
поможет. Да и вы чудом уцелели.
Я заметила, что у него американский акцент, и нахмурилась. Это было ошибкой,
потому что хмуриться было больно. Я захныкала, и незнакомец поспешил меня
утешить:
— На голове у вас порез, но слава богу, он скрыт под волосами, и полно
ушибов. Но рентген показал, что переломов нет. — У него была умная,
уверенная и загадочная улыбка. — Я не разрушил вашей красоты: этого я
бы в жизни себе не простил.
Все еще находясь в полубессознательном состоянии, я больше беспокоилась о
том, что чуть не умерла, чем о разрушении своей возможной красоты.
— Вы ангел? — Я хотела проверить, не обращается ли ко мне ангел,
прежде чем отправить меня в преисподнюю.
— Если хотите, стану ангелом. Со временем.
Я следила за движением его губ, наклоном головы. Статуи из фонтана принесли
с собой сияние тропического солнца, жалящий полярный холод, шорох травы
саванн и безмолвие пустыни, — и одна из фигур сидела рядом и держала
меня за руку. Тогда все и началось.
Хэл навещал меня в больнице каждый день, в течение недели. Он был
стипендиатом Родса с американского Среднего Запада, изучал археологию и
антропологию. В женскую палату госпиталя Энни Брюэр он приносил такие вещи,
которые вовсе не вязались с капельницами и утками: одеяло из племени туарег,
фотография обнаженной женщины работы Нодета — пухлой, с жемчужной кожей,
похожей на откормленного зерном цыпленка, — все это было частью моего
странного выздоровления.
В последний день пребывания в больнице он явился в солдатской форме цвета
хаки, с повязанным вокруг шеи красным шарфом, и протянул мне кусок колючей
проволоки.
— Ранний образец, такую использовали первые американские поселенцы.
Коллекционная вещь.
Мое лицо было все еще покрыто синяками, опухоль не спала, и мне было больно
разговаривать.
— Неужели кто-то коллекционирует колючую проволоку?
— Есть целый музей. — Хэл вложил проволоку мне в руку, и колючки
странной формы впились в ладонь. — Первопроходцы изобрели проволоку,
чтобы обозначать границы своих домов и ферм.
Я представила себе кольца колючей проволоки, опутывавшей сухую пыльную
равнину. Внутри огороженной территории слышались гогот гусей и кур, собак,
шум детей, пахло домашней выпечкой; там были женщины в выцветших розовых
платьях и соломенных шляпках, грубая деревянная мебель и колодец. За
пределами проволоки, на дикой территории прятались осторожные краснокожие
индейцы, буйволы, рыскали койоты и луговые собаки.
— Может, чтобы защищаться? Это же агрессивная штука. В этом ее
предназначение.
— Очень смешно, — сказал Хэл и отобрал проволоку. Потом
замялся. — Конечно, владение — это и есть воровство.
Я откинулась на подушки.
— Ты переступил эту границу.
Он наклонился и быстрым движением разгладил упругий завиток моих волос.
— Разумеется. Мы постоянно воруем друг у друга.
Оказалось, что Хэл живет в маленьком домике без отопления, в венгерском
гетто, в районе Оксфорда, который назывался Джерихо, вместе с двумя другими
студентами, получившими стипендию Родса, и парой иностранных студентов,
одной из которых была Мазарин. (
Она очень роскошная, истинно bon chic bon
genre, — говорил Хэл смешливым тоном, — вот я, напротив, всего лишь
неотесанная деревенщина
. Меня это удивляло; его знания и уверенность в себе
намного превосходили мои).
В доме было полно народу; хозяин совершенно не заботился о его содержании;
здесь оказалось неудобно — и волшебно. Когда врачи выпустили меня из
больницы, посоветовав держаться подальше от ненормальных водителей, Хэл
забрал меня на своем белом фургончике, и перед ужином мы ненадолго заглянули
к нему.
— Хочу познакомить тебя с Мазарин: она тебе понравится.
Он был прав на все сто, подметив, что мы с ней одного поля ягоды.
У Хэла в комнате постоянно лежал собранный рюкзак: бутылка с водой, сухой
паек на день, спальный мешок для любой погоды, легкие спортивные брюки и
таблетки для очистки воды. Он объяснил, что всегда может схватить рюкзак и
уехать без предварительных сборов, если вдруг сидеть в заточении станет
невыносимо, поэтому ему необходимо иметь при себе наготове рюкзак.
Хэл говорил торопливо и беззаботно, с уверенностью, которую я сама так
желала обрести. Может, она передалась ему от матери?
Мой золотоволосый
мальчик, — наверное, говорила она, отчаянно покрывая его
поцелуями, — ты никогда не будешь смущаться. Не станешь сомневаться и
делать ошибки. Я смогу тебя защитить
. А может быта, Хэл сам выработал
уверенность в себе, выковывая ее из невзгод и горестей взросления?
Мазарин слушала, как он рассказывает мне о рюкзаке. Она была в черной юбке и
обтягивающем свитере. Эта девушка оказалась образованнее и изящнее всех
студенток моего колледжа. С сильным французским акцентом она произнесла:
— Должна заметить, он заставляет девушек стирать носки... Не позволяй
ему допоздна тебя задерживать — ты, наверное, еще слишком слаба.
Хэл отвел меня в марокканский ресторан, недавно открывшийся на окраине
города и, как и все новое, невероятно популярный.
— Самое меньшее, что я могу сделать в качестве извинения, — сказал
он, провожая меня в зал.
Здесь было полно студентов, потягивающих коктейли и сворачивающих
самокрутки, но в моих ослепленных глазах Хэл выделялся среди них подобно
маяку.
Он сел напротив, положил руки на пластиковую столешницу и принялся меня
изучать.
— Могло быть и хуже. Мне нравится твоя блузка — юная, ослепительная
красавица против старой одежды. Угадай, кто выйдет победителем в этом
состязании? Даже несмотря на синяки. — Он прикоснулся к моей щеке.
Я почувствовала, как к лицу приливает румянец, и стала теребить кружевную
манжету. У меня было так туго с деньгами, что я кое-как одевалась в вещи из
секонд-хэндов: сейчас на мне красовалась муслиновая блузка с кружевной
отделкой. Поношенная и мягкая, она хранила смутное воспоминание о чужих
жизнях.
— Если бы на моем месте была старушка, неужели ты бы не угостил ее
ужином?
— Вряд ли. Скорее подарил бы большой букет гвоздик.
— Не люблю гвоздики.
— И зря. У них интересная история. Гвоздики пришли в Европу от арабов,
те называют их
qaranful
. В разных языках существуют разные вариации:
греческое
karpybillon
, латинское
caryopbyllus
, итальянское
garofolo
и
французское
giroflue
, но гвоздики — очень английские цветы. Они должны
тебе нравиться.
Это было первое из его многочисленных поддразниваний, но я не собиралась
уходить от темы. Я до сих пор чувствовала себя так неопределенно, уязвимо,
неуверенно до дрожи, но все же собралась с мыслями.
— Я хочу выступить в защиту пожилых дам. Это возрастная дискриминация,
а возраст не может быть причиной для отказа.
Переход от поддразнивания к суровой серьезности произошел мгновенно.
— Как раз наоборот. Если исходить от того, что все на этом свете —
деньги, удача, твое жизненное пространство — имеет конец, можно
предположить, что старушка уже получила свою долю судьбоносных и важных
встреч и потому не должна жадничать. У тебя же, в силу твоего возраста,
наоборот, их недостаток.
Я была поражена и уставилась на Хэла околдованная его голубыми глазами. Они
напомнили мне горечавки на альпийском лугу, насыщенно-голубой наряд
итальянского аристократа с картины, чистейшую глубину сапфира.
— Ты серьезно в это веришь?
— А ты как думаешь?
— Я бы пожадничала.
— К счастью, Роуз, тебе до старости еще далеко. И мне тоже. Но мы
должны вырабатывать правильную жизненную позицию, чтобы отодвинуть это
время. Путешествовать. Все время быть в движении.
— Бедная старушка, — сказала я, и сердце мое стало легким и
затанцевало, как перышко. — Бедная старушка, оставшаяся без ужина.
— Вообще-то ее лишили ужина, потому что ты оказалась на ее
месте. — И снова его уверенная и нежная рука провела по контуру моей
ссадины. — Слава Богу.
Беспомощные, неудержимые эмоции, которые скапливались в моей душе, пока я
лежала в больнице, запалились, вспыхнули и взорвались ярким пламенем. Я
осторожно подняла руку. Наши пальцы сплелись, и биение моего сердца стало
громким, как барабан.
Хэл опустил руку и взял меню.
— Таджин из курицы? — В его устах это звучало невероятно
экзотично.
В середине ужина он вдруг опустил нож и вилку.
— Я влюбляюсь в тебя, Роуз. Забавно, правда?
Меня пробрала дрожь.
Хэл часто уезжал на раскопки, и Мазарин, с ее твердым разумным взглядом на
жизнь, полностью это одобряла.
Боль — это необходимость, — заявляла она, — иначе как мы познаем,
что такое наслаждение?
Я подумала, что она рассуждает так из неведения, поскольку на тот момент
своей жизни умная и хорошенькая Мазарин еще не познала боли. Я сказала, что
верность аргумента может быть доказана только на личном опыте.
Неужели? — фыркнула она.
Не считая неприятного онемения в одном бедре, я быстро поправилась после
аварии. Любовь и прилив адреналина в кровь, курсирующую по венам, особенно
способствовали выздоровлению. С одной стороны, онемевшее бедро было даром
свыше, поскольку у меня появилась куча времени для учебы в последующие два
семестра.
У студентки есть все шансы стать лучшей, — писал мой
довольный куратор в конце летнего семестра. — Посмотрим, сумеет ли она
ими воспользоваться
.
Хэл заботился обо мне: суетился вокруг меня, вызывал такси, следил, чтобы я
не замерзала; мне казалось, будто кроме меня, других женщин на земле не
существует.
Я тебя вылечу, — говорил он. — Тогда у нас появится
время для нас двоих
.
Он никогда не задавал вопросов — мое прошлое его не интересовало. И о своем
он тоже рассказывать не хотел. Совершенно неважно, кем и чем мы были раньше,
объяснял он, важно только настоящее.
Как он был прав! Солнце никогда еще не светило так ярко; небо никогда не
было таким голубым. Мое тело стало невесомым, пульсирующим, ненасытным. Меня
переполняли безумный восторг и благодарность, благоговение оттого, что это
произошло со мной.
Он был незнакомцем, приехавшим из чужих краев; он был той второй половинкой,
которую я искала.
В последний день летнего семестра мы гуляли у реки в ботаническом саду;
журчание воды заглушало шум транспорта. Небо заволокла легкая дымка облаков;
нос щипал сладкий аромат земли после дождя. Я растерла между пальцами
стебелек лаванды с клумбы.
Хэл улыбнулся.
— Название
lavandus
, — хитро произнес он, — произошло от
латинского глагола
мыться
. Римляне использовали лаванду в качестве мыла.
Я взяла его руку, разворошила сиренево-голубые соцветия, и листья выдохнули
свой аромат. Я прижала его пальцы к своему лицу и вдохнула.
— Я купаюсь в тебе.
Хэл резко притянул меня к себе и поцеловал.
— Прекрасная Роуз, — пробормотал он. — Что я буду без тебя
делать?
На следующий день, когда я собрала вещи и была готова уезжать, я позвонила
ему домой.
— Дорогая, — у Мазарин был встревоженный голос, — Хэл уехал
сегодня утром и забрал рюкзак.
Я похолодела.
— Он оставил сообщение?
— Нет. Я думала, ты знаешь.
— Вот видишь, — пробурчала Ианта, когда я вернулась домой,
несчастная, с заплаканными глазами. — Говорила тебе, до добра это не
доведет.
Хэла не было три недели, и все это время я балансировала на грани и снова и
снова перебирала в памяти: что же я сделала неправильно? Почему? Я ставила
под сомнение все: свой ум, свое тело, сексуальную неопытность, которую Хэл
находил столь трогательной. Я пыталась определить, где же дала осечку, чем
его не устроила, где допустила ошибку и почему он бросил меня, не сказав ни
слова.
Три недели спустя раздался звонок — я открыла дверь и увидела Хэла. Он
загорел и постройнел, но ему не помешало бы принять душ, а все пальцы были
заклеены пластырем.
— Надевай ботинки, мы едем в Корнуэлл. Едва не потеряв дар речи, я
спросила, смеясь:
— Где ты был? Я понятия не...
Он был искренне удивлен:
— Разве я тебе не говорил? На раскопках, на севере. Изучал Древний Рим.
Я почувствовала, как белею от ярости.
— Нет, не говорил. Почему ты не предупредил?
— Теперь я здесь, значит все в порядке, не так ли?
— Уходи.
Хэл просунул в дверь ботинок.
— Я купил тебе рюкзак. Хороший.
Несмотря на его обезоруживающую мольбу о том, что он всего лишь
невежественный американец, который хочет как можно лучше изучить остров, и
лишь я способна быть его проводником, Ианта возражала: незамужним девушкам
не положено таскаться по сельской местности с молодыми мужчинами. Но мне
было наплевать, и я оставила ее стоять на пороге с гневным лицом.
Когда я вернулась, на щеках у меня играл румянец, ступни покрылись коркой,
бедро зажило, и я привыкла к звукам моря. Я рассказала Ианте о Пензансе,
Маразионе, Хелстоне, Сент-Мозе... о том, как мы гуляли по прибрежной
тропинке, наблюдая, как горные породы меняются от гранита к сланцу; как по
вечерам сидели в пабах, пили пиво и сидр и ели рыбу с жареной картошкой.
Естественно, я не рассказывала ей о ночах, бело-фиолетовых ночах, когда я
сдирала пластырь с его изувеченных пальцев и одну за другой целовала ранки,
нанесенные молотком и резцом. Или о том, как Хэл переворачивал меня, меняя
позы до тех пор, пока мне не начинало казаться, что я сейчас умру — не от
удовольствия, а от любви.
Это было не просто увлечение. Я не собиралась вести себя как развеселая
независимая девчонка. Мне нужны были серьезные отношения. Я не хотела, чтобы
эти невероятные чувства промелькнули и улетели прочь, как птицы,
покружившись над кукурузным полем. Мне хотелось, чтобы Хэл оставил на мне
отпечаток, а я — на нем. Хотелось, чтобы наш роман обрел вес и глубину;
хотелось с пониманием перейти от невинности к неизведанной страсти,
пронизывающей каждое нервное окончание, пульсирующей в каждом ударе сердца.
В Фоуи мы свернули на Сент-уэй, ведущий в Падстоу: проселочная дорога длиной
примерно в тридцать миль.
Путь торговцев бронзового века и миссионеров из
Уэльса и Ирландии
.
Мы любовались церквями и серыми надгробиями, эпитафиями утопленникам,
жертвам чумы, и я подумала: не стоит обманывать себя, дух кельтов до сих пор
властвует здесь — это страна огня и страсти.
В Порт-Айзек дорога свернула на север, и местность стала более холмистой.
Хэл то и дело устраивал привал, чтобы помассировать мне спину в тех местах,
где лямки рюкзака впивались в кожу, но мы продвигались быстро. Наконец за
очередным поворотом мы остановились.
Под нами ревело море, чайки кружились над термальными источниками. Перед
нами поднимались монументальные черные утесы; на их вершинах виднелись
остатки стен с соляными потеками. Руины замка Тинтагель.
Я сняла рюкзак и села на жесткий и упругий торф. Я устала, губы и кожа
пропитались солью. Хэл опустился на корточки позади меня.
— Надеюсь, это не последнее путешествие.
— Я тоже, — ответила я.
Хэл обхватил колени и стал рассказывать о подъемах в горы, о пересечении
пустыни и о поисках долины, где выращивают жесткие абрикосы, а потом
вымачивают их в родниковой воде.
Море, безразличное и беззаботное, омывало пляж. Мне вдруг стало холодно. Я
подумала о рогаликах, которые пекла Ианта, о пламени, потрескивающем в
камине; о том, как далеко все это от долины, где растут жесткие абрикосы.
Потом, спрятавшись за утесом на пляже, мы ели сэндвичи и рассказывали
истории о замке.
Осторожно ступая по сланцу, перешагивая через затопляемые во время
прилива водоемы, беременная королева Югрейна запахнула на раздавшемся теле
отороченную мехом накидку и с треском захлопнула дверь. Поднявшись наверх и
приготовившись родить сына по имени Артур, она поблагодарила Бога за
убежище, где могла укрыться от насилия, погубившего ее мужа. Чайки проносились мимо высоких арочных окон, где когда-то король
Марк поручил своей жене Изольде, чья талия была не шире ладони, властвовать
утесом и морем. А потом в замке остановился юный рыцарь, чтобы принести
присягу королю. Его звали Тристан. ...Закладка в соц.сетях
