Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
...bsp;— Поппи скрючилась и стала похожа на маленького
растерянного ребенка. — Не понимаю, почему я так ужасно себя веду.
Я молча натянула перчатки. Я понимала, что чувствует Поппи — еще бы мне не
понимать. Оливковые деревья и море, темное, как вино, брызги фонтанов на
солнце — они манили, сияли, заслоняя остальные мысли. Я осторожно сказала:
— Поппи, ты сделала выбор — вышла замуж. Дочь вышла из ступора и
взорвалась:
— Но я не хотела становиться скучной и бесцветной! — Она
попыталась пнуть ногой кучу белья. — И не понимаю, почему Ричард так
изменился. Раньше он был совсем другим. Как будто его кто-то проглотил, а
его место занял обманщик! Мелет всякую чепуху вроде
изволь приготовить
ужин, потому что я здесь один работаю
! Я знаю, что мне повезло, и я не
умираю с голоду, я не беженка, и моих родственников не убили во время резни,
но честно говоря, мне плевать, потому что настроение у меня все равно
ужасное!
Я обняла дочку так крепко, что ободок ее очков вонзился мне в щеку. Бедная
моя Поппи. Ей придется приспосабливаться, придется ломать себя.
— Подожди, Поппи. Подожди немного — скоро ты привыкнешь. Не раскисай и
не сдавайся. Ты пожалеешь, если опустишь руки.
Она вздохнула и прижалась ко мне.
— Что мне делать, мама? Ты же знаешь. Ты все это уже проходила.
— Нам с твоим отцом повезло: мы оба знали, чего хотим.
В моем случае ничего объяснять не пришлось: Натан сразу же понял, что мне
нужно. На пятом свидании, сидя рядом со мной в кино, он взял меня за руку,
пока шла реклама.
Я хочу завести семью, Роуз, и мне кажется, ты тоже этого
хочешь. — Он поднял мою руку и один за другим стал целовать мои
пальцы. — Я хочу на тебе жениться
. Чуть позже он сказал:
Отвези меня
в Йелланд. Хочу увидеть, где ты провела детство. Тогда я пойму самое важное
в тебе
.
Когда человек тебя понимает, он имеет над тобой огромную власть — понимание
творит чудеса. Из слов и образов воображение может сотворить любовь. Как я
была благодарна Натану за эти слова! Я ухватилась за мечту об устроенности и
любви, которую он посулил мне.
Я поцеловала спутанные волосы Поппи и повторила:
— Не сдавайся.
Дочка сдвинула брови.
— Он просто дьявол. Какого черта я за него вышла?
— Да что ты? — В дверях стоял Ричард, и мы с Поппи
вздрогнули. — Что-то раньше ты была другого мнения. Более того,
помнится, в Таиланде ты думала совсем по-другому.
Поппи вырвалась из моих рук.
— Да как ты смеешь подслушивать?
— Будь я слеп и глух, мог бы и не заметить эту трогательную
сцену. — Ричард зашел на кухню: он явно кипел от злости. На нем был
деловой костюм, но на манжете оторвались две пуговицы: это напомнило мне
прежнего Ричарда, увешанного четками. — У меня есть право находиться в
собственном доме.
Я сняла резиновые перчатки — перед дракой от них лучше избавиться.
— Здравствуй, Ричард.
Ричард проигнорировал меня и обратился к жене:
— Вот уж не думал, что ты из тех, кто чуть что бежит плакаться к
мамочке.
Поппи сжала руки за спиной.
— Я не из тех. Но если я решила так сделать, ты не смог бы меня
остановить.
— А как же преданность? — Муж сделал шаг вперед, и Поппи
попятилась. — Тебе вообще знакомо это слово? — Он сорвал пиджак и
набросил его на спинку стула. Я увидела его обиженное, недоуменное выражение
лица. — Вы не могли бы уйти, Роуз?
Не желая рисковать, я попятилась к двери.
— Запрещаю тебе уходить, — зашипела на меня Поппи.
— Твоей матери это не касается, — произнес Ричард.
— Касается, если я так сказала.
Ричард схватил Поппи за руку.
— Хочешь, чтобы твоя мать это видела? У нас что, театральное
представление?
— Мама останется.
Лицо Ричарда покрылось опасным румянцем.
— Я целый день зарабатываю нам на хлеб, и мне не нравится возвращаться
домой и видеть помойку, и мне не нравится... — он смерил меня
презрительным взглядом, — мне не нравится, что ты позволяешь себе
злобно клеветать на меня своей матери.
Ричард был прав. Это их дело, их личное дело. Я взяла сумку и попрощалась.
Закрывая за собой дверь, я слышала слова Ричарда:
— Поппи, это непростительно... Как ты могла так поступить со мной?
Она судорожно зарыдала.
— Ричард, я не хотела... Не хотела тебя обидеть...
На следующее утро позвонила Мазарин:
— Я продала дом. И осталась в убытке. Но он был мне ненавистен.
Должно быть, ей было нелегко расстаться с таким ценным приобретением,
которое при нормальном стечении обстоятельств могло бы доставить немало
радости. Я подавила легкое сожаление оттого, что такая красивая вещь
выскользнула у нее из рук.
— Dommage, — добавила она.
— Так будет лучше.
— Думаешь?
— Даже не сомневаюсь.
— Роуз, я рада, что ты моя подруга, — облегченно сказала она.
— Я тоже. — Мы задумались над этими приятными словами. В трубке
слышались удары. — Ты где?
— В галерее. Мальчики устанавливают экспонаты. Ты обязательно должна
приехать. У нас здесь выставка, посвященная влиянию мусора на человеческую
психику. Ты будешь в восторге. Просто приезжай и взгляни.
Она словно сбросила гору с плеч. Я пообещала приехать в июне и записала дату
в ежедневник. И еще рассказала ей новости о Сэме и Джилли.
— Природе ненавистна пустота, — заметила подруга.
Только я положила трубку, как кто-то замолотил во входную дверь. К моему
удивлению, это был Сэм. Он был в шоке и задыхался.
— Мам, слава богу, что ты здесь. Не представляю, к кому еще пойти.
Нужна твоя помощь. Мне только что позвонили из Бата, из больницы. Элис...
судя по всему... я не могу поверить... она пыталась покончить с собой. Ее
нашла уборщица и позвонила мне.
— Я только возьму сумку.
Его лицо посветлело:
— Правда, мам? Мне так нужна поддержка.
— Где ее родители?
— В Австралии, в отпуске. Они приедут только послезавтра. — Он
провел ладонью по волосам. — Не могу представить, как там Элис одна.
Дежурная медсестра в больнице спросила, кто мы такие. Мы объяснили, и она
уставилась на Сэма:
— Не думаю, что вам стоит к ней идти. Но когда я сказала, что больше из
родных никого нет, она согласилась пойти на переговоры со мной.
— Должен же хоть кто-то с ней побыть, — сказала я.
Элис лежала в изолированной палате в конце отделения; там было одновременно
душно и холодно, пахло дезинфекцией и чем-то еще... Если бы у отчаяния был
запах, оно пахло бы именно так.
Когда я вошла, девушка лежала неподвижно, отвернувшись к окну. Я придвинула
жесткий больничный стул и села.
— Здравствуй, Элис. — Она не ответила. Я вспомнила золотоволосую,
сияющую красавицу. Сейчас она выглядела похудевшей; светлые волосы
рассыпались по подушке и казались ломкими, как щепа. Я заговорила опять: —
Элис, это я, Роуз.
— Боже, вы-то зачем пришли? — прошептала она.
— Мы же знаем друг друга, хоть и немного. Я подумала, что кто-то должен
быть с тобой, пока не приедут родители.
Ее губы едва шевелились:
— К чему такое беспокойство? У нас с вами больше нет ничего общего.
Я сжала ее безжизненную руку.
— Мне жаль, что ты дошла до такого отчаяния...
— Что вы об этом знаете?
— Я знаю, что значит быть брошенной. Поэтому и сопереживаю другим,
оказавшимся со мной в одной лодке.
Как мало нужно, чтобы уничтожить человека.
Последовала долгая пауза; казалось, Элис собирается с мыслями.
— Забавно, правда? В конце концов нас подводят достойные, добрые люди.
Ты так привыкаешь к их порядочности, что забываешь, что на самом деле мы все
одинаковые. Что порядочные люди, как и все остальные, не упустят главного
шанса в своей жизни.
По отношению к Сэму это было несправедливо.
— Он ждал слишком долго, Элис, и думаю, он просто опустил руки. Думаю,
Сэм почувствовал, что есть предел, до которого можно любить и ждать, когда
другой человек ответит взаимностью. В конце концов, он просто решил
продолжать жить своей жизнью.
Глаза Элис наполнились слезами. Я наклонилась и вытерла их.
— Я так устала, черт возьми, — проговорила она. — И чувствую
себя полной дурой.
— Элис, у тебя на работе знают, где ты?
— Понятия не имею.
— Хочешь, я с ними поговорю?
— Мне все равно, — ответила она. — Делайте что хотите.
Через несколько минут я оставила Элис и отправилась искать Сэма.
Вместе мы сочинили историю про грипп, и он взял на себя переговоры с
работодателями Элис. Мы договорились, что я побуду с ней до вечера, а потом
он за мной заедет.
Я вернулась в палату. Вскоре Элис заснула, и день потихоньку стал клониться
к вечеру.
По коридору проскрипела тележка. Зазвонил телефон. В комнату заглянула
сестра, проверила пациентку и ушла. Наконец Элис открыла глаза и посмотрела
мне прямо в лицо.
— Мне казалось, что Сэм будет рядом вечно. Он обещал, что так оно и
будет. Мне казалось, что я могу не торопиться, прежде чем... ну, прежде чем
меня затянет семейная жизнь и так далее. — Она нахмурилась. — Сэм
именно этого хотел, но с какой стати все должно быть так, как хочет он? Я
должна была понять, что он не станет ждать вечно.
Мне нечего было ответить.
Вошла вторая медсестра с подносом, и мы помогли Элис сесть. Я протянула ей
чашку чая.
— Выпей, — приказала я. Она сделала пару глотков и сразу
почувствовала себя лучше. Я расчистила место на тумбочке, чтобы можно было
поставить чашку и блюдце.
Ее глаза жгли мне спину.
— Почему я все сделала не так? Это на меня не похоже. Обычно я такая
предусмотрительная.
— Может, потому, что не хотела? — Я повернулась к ней.
По ее бледным губам пробежала слабая улыбка.
— А вы думали, что так будет?
— Нет.
Элис замолкла, а потом спросила:
— Какая она, эта Джилли? Что в ней такого, чего нет у меня?
Я осторожно подбирала слова.
— Джилли совсем другая. Она... более обычная, что ли.
— Можете не продолжать. Прекрасно представляю. — Элис откинулась
на подушки и прикрыла глаза рукой. — Сэм заслуживает милую женушку, ту,
у которой он бы стоял на первом месте. Я никогда не стану такой. Я не милая.
И я должна сама заботиться о себе. Не спорьте.
Видимо, Элис привезли в спешке — ее одежда в беспорядке лежала на стуле у
окна. Я взяла ее серые фланелевые брюки — они были в пятнах и пахли рвотой.
Черный кашемировый свитер был не в лучшем состоянии. Красивые, дорогие вещи
— я знала, что они ей дороги. Я сложила их осторожно. — Отнесу в чистку
и скажу, чтобы доставили сюда, — сказала я. Рука ее бессильно
опустилась.
— Зачем вы все это делаете, Роуз? Я же никогда вам не нравилась.
— Мне не нравилось видеть, как Сэм страдает.
— Так почему же?
— Потому что ты всегда была честной, — ответила я. — Пусть ты
заставляла Сэма страдать, но ты никогда не направляла его по ложному пути. И
никогда не давала невыполнимых обещаний.
Нас обеих объединял опыт, к которому мы не стремились, но мне казалось, что
Элис потребуется больше времени на выздоровление. Я пригладила ее волосы.
— Элис, ты обещаешь больше этого не делать?
Она залилась румянцем.
— Как знать? — проговорила она с оттенком прежнего
высокомерия. — Может, это пришлось мне по вкусу.
Элис продолжила со мной общаться. После выписки из больницы ей дали месячный
отпуск, и, пребывая в депрессии и отчаянии, она звонила мне. Очевидно, с
родителями у нее были не очень близкие отношения. Мне пришла идея отправить
ее к Мазарин в Париж — помочь с организацией выставки.
Они отлично поладили.
— По крайней мере, — доложила мне Мазарин, — она способна на
великую боль и страсть. — И наградила Элис редким комплиментом: В этом
отношении она больше похожа на француженку, чем на англичанку. Но я все
равно поведу ее по магазинам.
Глава 27
Я все время ставила свечки у статуи Мадонны в церкви Святой Бенедикты: за
Поппи и Ричарда, за Сэма и Джилли, за Натана, Ианту, Элис. И поставила одну
за себя. А что тут такого?
В офисе Ким завалил меня работой. Иногда я приходила рано утром и уходила
поздно вечером. Поговаривали, что тиражи
Депеши
растут, и ребята из
рекламного отдела ходили чуть ли не вприпрыжку.
Я стала меньше спешить — в этом не было необходимости. В тот день, проходя
через парк, я с удовольствием слушала пение птиц, шелест листьев, гудение
приземляющегося самолета. Мой отец хорошо умел слушать. Ему нравились пение
птицы, звук льющейся воды и шорох травы. Звуки, которые сейчас слушала я,
принадлежали городу, но и они вознаграждали за внимание. Они были линией,
соединяющей меня с жизнью, простой и непримечательной на первый взгляд.
Над тропинкой, вьющейся вдоль реки, наливались каштановые почки. Под кленом
цвели розовые тюльпаны; я наклонилась и рассмотрела ближайший бутон. Над
вогнутым внутренним лепестком, испещренным крошечными зелеными жилками,
роилась тля. Это было хорошо: значит, природа не сдавалась.
Размахивая сумкой с книгами, я свернула на Лейки-стрит и увидела Хэла. В
глубине души я верила, что он когда-нибудь придет, поэтому не удивилась. Он
уютно расположился на верхней ступеньке дома, читая вечернюю газету: как это
похоже на него. Рядом с ним стояла корзинка с крышкой.
— Давно ждешь?
Он поднял голову и вскочил.
— Здорово, что ты пришла. Я хотел прождать еще двадцать минут, а потом
попробовать зайти в другой день.
Неловкое молчание прервалось возней из корзинки.
— Что у тебя там?
— Если пустишь меня в дом, то покажу.
В коридоре он опустил корзину на пол и открыл ее.
— Иди сюда. У меня для тебя подарок.
Я встала на колени, заглянула в корзину и почувствовала, как сжалось сердце:
там был маленький котенок, рыже-коричневый, словно тигр. Я прикоснулась
пальцем к его голове... и вот я будто снова шагаю по дому, прижимая к груди
кричащих детей, а на полке над радиатором посапывает кошка.
— Бездомный, — объяснил Хэл. — Моя бывшая жена, Аманда, нашла
на дороге. Но боюсь, у него была повреждена лапка, так что он не очень
хорошо ходит.
Киска позволила прикоснуться к ней, но я почувствовала, что у нее не очень-
то покладистый характер. Дерзкий взгляд зеленых глаз говорил о том, что эта
бродяга привыкла жить своим умом. Понадобятся время и хитрость, чтобы
умаслить и приручить ее.
Я взглянула на Хэла.
— Ты даже не представляешь, как я скучаю по Петрушке.
— Можешь взять ее, если хочешь. — Он присел рядом со мной. —
Бедняжка.
Мы отнесли котенка в полуразобранную кухню и попытались поставить его на
лапки. Увечье стесняло движения, но немного пошипев и поизгибав спину, кошка
все-таки свернулась калачиком на моем старом свитере и уснула.
Хэл положил руку мне на плечо.
— Роуз? — Он словно спрашивал разрешения — можно ли перейти от
простого обмена информацией к более важным вещам? Я не знала, не знала, что
попрошу у него взамен.
Он сжал мое плечо.
— Ты хорошо выглядишь.
— Да? — Я заметила, что на нем были дорогие брюки и пиджак. —
А ты похож на преуспевающего человека.
— Вообще-то, — произнес он, — я пришел попросить тебя кое о
чем.
Я вдруг почувствовала себя неловко, как школьница.
— Может, останешься на ужин? Я могу приготовить пасту. Тогда и
попросишь, о чем хотел.
— Лучше я приглашу тебя в ресторан.
— Я бы не предлагала, если бы не хотела, чтобы ты остался.
— В таком случае, я останусь. Только не возражаешь, если я позвоню
Аманде? Она ждала меня в гости. Не волнуйся, она не будет против, а ее муж и
подавно.
Пока Хэл звонил, я носилась по кухне, готовила соус карбонара, варила пасту,
накрывала на стол, и тут случайно выглянула в сад.
Он выглядел запущеннее, чем обычно, теперь здесь царили незнакомый хаос и
буйство, но клематис Мари Буало выставил напоказ целый сервиз белоснежных
цветков-тарелочек.
Хэл вернулся в комнату.
— О чем ты думаешь?
Сирень цвела тяжелыми и одинокими соцветиями, а паслен забрался на решетку
ограды. Бутоны Айсберга под окном выглядели многообещающе.
— О том, что во втором моем саду будет больше цвета. Я все устрою там
по-другому.
Хэл выглянул наружу, но он ничего не знал о моем
белом периоде
. Возможно,
в один прекрасный день я ему расскажу. Мысль об этом зажгла во мне искру
интереса, даже волнения. Я усадила гостя, вручила ему бокал вина и стала
искать глубокие тарелки в полупустой кухне.
— Аманда рада, что ты взяла кошку.
Я откинула пасту на дуршлаг и перемешала ее с соусом.
— Долго вы были женаты?
Хэл сел за стол.
— Девять лет. Аманда добрый, терпеливый человек, но даже она не вынесла
моего постоянного отсутствия. Что ж теперь у нее есть Эдвард, и она очень
счастлива.
— И ты не был против? — Я поставила перед ним тарелку и села.
— Был. Даже очень. — Наши взгляды встретились. — Я был
дураком.
Я принялась сосредоточенно раскладывать пасту. Не хотелось расставлять все
по полочкам: это хорошо, это плохо, это безразлично — но мне было важно
знать, что Хэл расстраивался из-за неудавшегося брака.
— Кажется, быть дураком — это моя специальность, не так ли, Роуз?
Моя вилка зажила собственной жизнью и выпрыгнула из рук на тарелку.
— О чем ты?
Хэл отодвинул тарелку, положил руки на стол и откашлялся.
— Давай обсудим это раз и навсегда. Я так и не извинился перед тобой за
то, что ты потеряла ребенка и за то, как я с тобой обращался. Я хотел
извиниться — и теперь могу это сделать.
На первом лестничном пролете Я обернулась и увидела Такую же фигуру,
обернувшуюся из-за перил...
Я не знала, стоит ли обсуждать этот вопрос. Пожалуй, лучше не надо.
— Мне не стоило соглашаться ехать с тобой, Хэл, но я болела любовью и
не могла думать. Я не понимала, что мне грозит опасность — я была невеждой.
— Но мне надо было лучше о тебе заботиться. Не надо было оставлять тебя
в Кецеле, как бы ты ни просила. Мне казалось, что я поступаю правильно, что
это доказательство правильности наших решений. Но я поступил не по-
взрослому.
Я не отрываясь смотрела на него.
— В то время это было... выходом из ситуации.
Хэл даже не попытался прикоснуться ко мне, и я подумала, что он хочет
сократить пропасть между нами и поступает правильно: нам нужно было обсудить
эту проблему, ни на что не отвлекаясь.
— Мне жаль, мне очень, очень жаль. Я так и не простил себя за то, что
бросил тебя в таком состоянии, в том грязном отеле, где ты могла бы
подхватить страшную болезнь. Ты болела, тебе нужно было внимание. Но я
отчаянно хотел закончить то, что задумал... я уже настроился работать с
яномами. Я не мог свыкнуться с мыслью, что мой любовный роман грозит
превратиться во что-то, что свяжет меня по рукам и ногам, я думал только о
себе. Тогда я сделал выбор.
— Это был и мой выбор, — проговорила я. Голос подчинялся мне с
трудом.
— Да, но правильнее, лучше жить, когда думаешь не только о себе, но
заботишься и о других. Или друг о друге. Ты прощаешь меня?
Зазвонил телефон, но я не шелохнулась. Наконец звонок замолк, и кухню
наполнила давящая тишина. Я улыбнулась Хэлу:
— Я простила тебя много лет назад. Мне пришлось, иначе я не смогла бы
быть замужем за Натаном. Мне надо было освободиться от тебя. Я спрятала тебя
в самую глубину моих мыслей и стала жить другой жизнью.
— Ты жалеешь об этом?
— Нет, ни капли. Я была очень счастлива. И не хотела, чтобы все это
закончилось. Но так уж случилось.
Похоже, мой ответ его удовлетворил, и Хэл кивнул. Голубые глаза по-прежнему
были цвета горечавки, цвета ткани дорогого камзола, цвета спокойствия и
решимости.
Он отодвинул бокал.
— Расскажи еще.
Старея, мы что-то теряем — волшебство детства и веру, первые вспышки желания
и преданность, но также приобретаем нечто неожиданное. Пока мы с Хэлом
разговаривали, раскладывая прошлое доступными для понимания кирпичиками,
наше желание вновь загорелось обжигающим пламенем, и прежняя ненасытность и
вера возродились заново. Я не умерла, со мной еще не все кончено. Я не
невидимка, и я не побеждена. Меня овевает свежий ветер.
Позднее — не знаю, сколько времени прошло — мы обсудили все наши прошлые
дела и поговорили о планах на будущее. Хэл собирался снова отправиться в
Намибию, к яномами, и на оливковую ферму в Умбрии. Я хотела заново выстроить
карьеру, самой зарабатывать на жизнь и обустроить новый дом.
— Мне пора, — наконец произнес он. — Когда мы снова увидимся?
Почему бы тебе не зайти ко мне в гости? — Он улыбнулся. —
Привидения там не водятся. — Он накинул пиджак. — Или приезжай на
ферму, пока не наступила жара. Сейчас там лучше всего.
Опустив ладонь на дверную ручку, Хэл остановился.
— Я рад, что все-таки рискнул и пришел к тебе.
Я уснула не сразу, но когда это все же произошло, мне приснилось, что я
плыву по пронизанному солнцем воздуху, легкая и свободная, как перышко,
вылетевшее из крыла ангела.
Когда на следующее утро я спустилась вниз, котенок так и лежал на моем
свитере, но я почувствовала, что он беспокоен и настроен враждебно. Я все же
погладила его — шерстка у него была мягкая, золотая. Я приготовила кошачий
обед из любимого печенья Петрушки, которое до сих пор лежало в буфете, и
подогретой подливки и сказала котенку, что он очень красивое существо. Он
внимательно слушал и следил за мной.
В кошачью корзинку он залез без проблем, но начал протестовать, когда я
вышла из дома и спустилась к мистеру Сирсу.
— Это ты, Бетти? — крикнул мистер Сирс.
На улице становилось все теплее, и в комнате было душно. И все равно мистер
Сирс спрятался под покрывалами. Он казался таким маленьким, таким побитым
жизнью — он беззвучно плакал. Я опустилась перед ним на колени и поставила
на кровать корзинку.
— Мистер Сирс, я вам кое-что принесла. Подарок.
— Если он из городского совета, отошлите обратно.
Я открыла корзинку, и котенок наградил меня злобным взглядом зеленых глаз.
— Веди себя хорошо, — наказала я ему. — А то опять окажешься
на улице.
Я вытащила котенка и положила его на колени мистеру Сирсу.
— Ему нужен надежный дом, и я подумала, что вы захотите его приютить.
За ним нужно ухаживать: малыш повредил лапку. Если хотите взять его, мистер
Сирс, я отвезу его к Киту на обследование.
Мистер Сирс громко зарыдал, и его руки скользнули по покрывалу. Котенок
напрягся, поднял голову и переключил внимание с меня на мистера Сирса.
Тот вытянул палец с загрубевшим ногтем.
— Лежать, — приказал он, нарушая все правила дрессировки котов. Но
каким-то чудом котенок выгнул спинку, подобрал больную лапку и выполнил
команду.
Мистер Сирс торжествовал:
— Есть вещи, которые никогда не разучишься делать.
Я ушла на кухню, а когда вернулась, котенок уже устроился на кровати, и они
с мистером Сирсом общались без слов, как японцы. На меня они внимания не
обращали.
Я позвонила Хэлу:
— Я отдала котенка. Кое-кому он нужен больше, чем мне, а еще...
— Что еще?
— Взять его означало бы вернуться назад. Попытаться возродить период
жизни, который уже в прошлом. Не уверена, что могу это объяснить. Прости,
надеюсь, ты не обиделся.
— Очень интересно, — сказал Хэл. — Нет, я не обиделся. —
Я чувствовала, что он говорит искренне.
— Хэл, пойдем со мной на вечеринку в честь свадьбы одного моего друга?
Думаю, тебе будет весело.
— При одном условии: ты пойдешь со мной за покупками.
— И что сначала?
— Сначала за покупками.
Вот так и вышло, что я, в французском льняном платье и французском белье,
отправилась с Хэлом на ланч в честь свадьбы Чарлза Мэддера, которая должна
была быть пока секретом для всех.
Но пресса в
...Закладка в соц.сетях
