Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
...ы купили дом на Лейки-стрит, он нуждался в капитальном ремонте и
поэтому обошелся нам дешево. Мы воевали с сыростью, мышами и расшатанными
опорами. Ремонт был похож на нанесение слоев лака — одним словом, шел очень
медленно. Мы делали ошибки — взять хотя бы несчастные стены цвета терракоты
в столовой, которые мы так и не перекрасили; ванную, спланированную в самом
неподходящем месте; неудобный, уродливый диван в комнате няни. Когда я
выбирала его, он казался мне симпатичным. О шторах с рюшечками на лестничной
площадке вообще помолчу (
Как трусы у шлюхи, — вынесла вердикт моя
подруга Ви, впервые увидев эти рюши. — У тебя темное прошлое, Роуз?
).
Теперь от старости занавески истрепались в бахрому.
Мы с Натаном пообещали друг другу, что когда дети вырастут, мы устроим в
доме ремонт. Но этого так и не произошло. Нам и так было уютно.
Субботнее утро прошло мирно: я сидела на кухне, разбирала беспорядок,
наводила чистоту и составляла список покупок. По радио передавали симфонию
Малера, полную отчаяния и горести, — жена композитора была ему неверна.
Время от времени я невольно прекращала дела и вслушивалась в мелодию.
Страдания Малера породили прекрасную музыку. Комнату наполнял свежий,
крахмальный запах выглаженного белья, смешанный с ароматом пчелиного воска
от полироли и легким благоуханием кофе. Петрушка иногда поднималась и
потягивалась.
Я вышла из кухни, чтобы отнести белье наверх, в сушилку, находившуюся в
комнате для гостей. Комната для гостей была роскошью, и по этой причине я
поддерживала в ней безупречный порядок. На двух кроватях красовались белые
хлопчатобумажные покрывала, вместо занавесок — бледно-розовая дымка
французского тюля; на стене висела картина, подарок Натана на день рождения
— белые розы на темном фоне.
Картина для нашей спальни, — сказал он,
вручая мне ее. — Художник — русский, он еще очень молод, и его картины
продаются контрабандой. Было нелегко с ним договориться, но я пригрозил
разоблачением. Стоило мне увидеть картину, как я понял, что она для тебя
.
Натан частенько получал подобные подарки. Он притворялся, что это выходит
само собой, но я подозревала, что муж поощряет игры с конфиденциальной
информацией, потому что ему льстит быть в центре событий.
Я в восторге,
Натан, — честно призналась я. — Прекрасная картина.
Он был
доволен:
Я рад, что выбрал ту, что тебе по душе. — В разговорах об
искусстве муж не был так уверен в себе, и меня это трогало. — Мне
нравится, что художник рисует в духе старых европейских традиций. Похоже,
влияние модернизма его не затронуло
, — осторожно добавил он. Я
согласилась.
Сочетание реализма и красоты, религиозности и верности правде, меланхолии и
глубины многое поведало мне о незнакомом художнике, и я не удивилась, что
картина запала Натану в душу. Изображенные в оловянной вазе, с четками,
брошенными на переднем плане, розы играли тысячей оттенков: серым, меловым,
грязновато-белым, но в результате возникал эффект сияния; бутоны были чувственно-
взъерошенны, хотя художник и добавил россыпь сорванных хрупких лепестков.
Темный фон скрывал тайны, но мне никогда не узнать, какие именно.
— Эти розы напоминают мне тебя в саду, сказал Натан. Мы стояли и вместе
рассматривали картину; наши отражения неясно мерцали на темном полотне.
Мы так и не договорились, где именно повесить картину в спальне. К тому же
мне казалось, что в комнате для гостей она будет как раз на своем месте.
Я сложила белье в шкаф: простыни в одну стопку, наволочки в другую,
встряхнула мешочки с лавандой, чтобы высвободить аромат, и вышла из комнаты.
Сэм приехал в Лондон на выходные и заглянул на ланч в воскресенье. Один, без
Элис.
Сэм был красивым статным парнем, но, к счастью, не придавал этому большого
значения. Он работал в научно-исследовательской компании, располагавшейся на
старой свиной ферме в окрестностях Бата. Нашего сына считали восходящей
звездой, и его зарплата и стиль жизни соответствовали этому мнению.
Он был прекрасным, компетентным специалистом в области генетики, и
предвкушал рождение мира, где человеческими генами можно будет
манипулировать для удобства и здоровья людей. Сын свято верил в то, что нас
ждет лучшее будущее, и я горячо любила его за то, что он есть, за его
идеалы.
Однако в области личной жизни Сэм не был специалистом.
Пока я готовила ланч, сын зашел на кухню и занял место у окна. Я откинула на
дуршлаг сваренный на пару картофель.
— Зачем ты так делаешь? — спросил он. Я выложила картофель в форму
с горячим маслом.
— Так у картофеля появляется хрустящая корочка.
— Надо сказать Элис. Мы оба учимся готовить.
Я поставила форму в духовку. Сэму давно пора понять, что Элис не из тех
девушек, кто ценит кулинарные советы. Более того, ее безупречная внешность и
неприкрытые амбиции заставляют женщин в возрасте чувствовать себя неуютно.
— Как она поживает? — я избегала его взгляда.
— Нормально. — Сын замялся. — Наверное.
— Наверное?
— Она поехала в Австрию, кататься на лыжах. — Сэм засунул руки в
карманы и стал в точности, как отец. — Неисправимая любительница
развлечений.
Элис регулярно причиняла Сэму страдания. К его чести, он не распространялся
на этот счет, но мы с Натаном все видели без слов. В один прекрасный день
Сэм познакомился с золотоволосой Элис на конференции и моментально, не успев
выслушать ничьих предупреждений, влюбился. Теперь ничего поделать было
нельзя — лишь переждать.
К курице я планировала подать соус с эстрагоном, карликовую морковь, горошек
и стручковую фасоль. Чистить морковь было кропотливым занятием, и пришлось
сконцентрироваться.
Прекрати, мам
, — сказала бы Поппи. Но какой смысл
иметь детей и не вмешиваться в их жизнь? Вмешиваться так же естественно, как
и дышать.
— Знаешь, я попросил ее выйти за меня замуж.
Я задела ножом ноготь и пососала палец. Ответ Элис был ясен по виду Сэма. Я
понимала, что следует выступить в роли самаритянки, мудрого советчика, но
боль и разочарование сына расстроили меня, и я была в растерянности.
— Сэм, может, нам открыть бутылку вина?
— Ничего страшного, можем об этом поговорить.
— И что?..
— Элис не видит смысла в замужестве. У нее потрясающая работа и
потрясающая зарплата. Потрясающая квартира. Потрясающая машина. Все тридцать
три удовольствия. Зачем ей портить себе жизнь? — Его глаза потемнели от
тоски. — Но мне хочется завести семью.
— Ты ей это объяснил?
Сын пожал плечами:
— Разумеется. Элис кажется, что после свадьбы люди начинают вытворять
друг с другом немыслимые вещи. Она думает, что это неправильно — строить
жизнь на любви. Теперь женщины на это не клюют. Как у организационного
принципа у любви есть недостатки.
— И ты собираешься сдаться?
— Не знаю.
— Ох, Сэм... — Я взяла его руку и погладила, желая взять боль сына
на себя. Для чего еще нужны матери?
Когда цыпленок был готов, Натан отрезал пару кусочков от грудки и положил их
веером на тарелке для мистера Сирса. Я добавила печеный картофель, овощи и
отдельно приготовленную порцию соуса: мистер Сирс недолюбливал пряности.
Вернусь через пару минут
, — сказала я и оставила Натана помешивать
соус, а Сэма — накрывать на стол.
Мистер Сирс жил по соседству, в одиночестве, и был прикован к постели. Я
спустилась по каменным ступеням в подвал дома номер девять. Во время войны
Лейки-стрит частенько бомбили самолеты, и три дома были уничтожены. В
пятидесятые годы городской совет выклянчил деньги на постройку не слишком
красивых, но и не уродливых домов на их месте.
— Кто? — крикнул мистер Сирс, услышав мой стук.
— Роуз. — Я всегда оказывалась не тем человеком, которого он желал
увидеть. Им была Бетти, его дочь, которая много лет назад собрала чемоданы и
покинула его. Она навещала отца раз в год, да и то неохотно.
Я зашла в гостиную, где мистер Сирс сидел в кресле; вокруг было множество
газет и переполненных пепельниц.
— Я принесла вам воскресный ланч.
Мистеру Сирсу было важно напомнить, какой сегодня день, потому что у него
было плохо с памятью. Времени в привычном смысле для него уже не
существовало, от календарей не было никакой пользы: он никогда в них не
заглядывал.
— Очень мило, — произнес старик с удивленным видом. — И зачем
вы это сделали? — Ну вот, опять: я приношу ему воскресный ланч уже пять
лет.
Я сходила на кухоньку, взяла поднос и поставила еду ему на колени.
— Цыпленок. Ваш любимый. Если только ваши вкусы не изменились.
Он потыкал вилкой морковку, и я поняла, что ему понадобится встряска.
— Возможно, вам будет интересно, мистер Сирс, что с восемьдесят
восьмого маршрута снимают
Рутмастеры
и запускают автобусы, где платишь
прямо водителю.
— Правда?
— Все этим недовольны. Организуется акция протеста.
Эта информация настолько взволновала мистера Сирса, что он съел первую
ложку, и я успокоилась.
Наша дружба развивалась постепенно и крепла в течение многих лет. До того
как мистер Сирс стал немощным, он целыми днями ездил на автобусах. Автобусы
были его страстью, он изучил сеть пересекающихся маршрутов и стал в этом
вопросе уникальным специалистом. Он знал о расписании, о билетах и вообще об
автобусах то, что не было известно никому. Так что в каком-то смысле
автобусы стали и моим хобби. Я рассказывала соседу о поломках, свежих
рекламных объявлениях на автобусах и иногда заезжала в депо в Стоквелле,
чтобы потом поделиться с ним новостями.
Другим пристрастием мистера Сирса была Петрушка, которая считала дом номер
девять своим вторым домом. Когда разговор об автобусах иссякал, мы
беседовали о ней и Рыжике, коте, который когда-то жил у мистера Сирса.
Я проверила график и узнала, какая из сиделок сегодня укладывает его спать.
— Сегодня вечером к вам придет Мэрилин, мистер Сирс. Ваша любимая
сиделка. — Я расслышала нотку фальшивой веселости, прокравшуюся в мой
голос, и поморщилась.
Мистер Сирс бросил на меня пронзительный взгляд.
— Надеюсь, ланч придется вам по вкусу.
— От курятины у меня голова болит, — ответил он в наказание мне.
Сразу после обеда Сэм уехал с Лейки-стрит, и я настояла, чтобы мы с Натаном
выпили кофе в саду.
— Вот видишь? — сказала я, распахивая французские окна. —
Идеальный сад.
Первые ростки гибрида мускусной розы боролись за пространство с дерзким
жасминовидным пасленом. Клематис
Мари Буало
уже покрылся зародышами
листиков, а ползучая роза готовилась позднее, по весне, пустить вдоль забора
крошечные, размером с кулачок младенца, кремовые бутоны. Все растения были
расположены так, чтобы раскрывать свою красоту постепенно, — это
ежегодное шоу. Лаванда белая, полынь
Серебряная королева
— мои милые,
нежные детки. Я почти забыла про оливковое дерево в каменном горшке. В
блеклом свете оно тоже отливало серебристым мерцанием.
Зимой камни покрывал мох, забираясь на скамейку. Его нужно было смачивать
дезинфицирующим средством и соскребать, и я взяла ведро. Натан потер камни
патио ботинком, счищая с них поросль.
— Ты сегодня очень тихий, Натан. — Я поскребла скамью и вытерла ее
тряпкой. Муж наблюдал за мной.
— Слишком холодно. — Он присел, но не взглянул на меня. И я
подумала, уж не сердится ли он.
Я сделала еще одну попытку:
— Думаю, я спасла клематис.
— Не понимаю, почему ты одержима белым. Неужели нельзя добавить немного
цвета, чтобы внести хоть какое-то оживление?
Мне уже не раз приходило в голову, что Натан ревнует меня к саду.
— Я не знаю. Мне нравится белый. Но может быть, ради разнообразия, я
выбрала бы красный.
И тут Натан сказал кое-что, что показалось мне странным:
— Мне кажется, Рози, что я никогда тебя не понимал.
Это было слишком серьезное заявление, и я решила воспринять его как шутку.
— И не надо меня понимать. — Я наклонилась и поцеловала
мужа. — В женщине должна быть загадка.
— Не говори глупости.
Почему мне нравился белый цвет в саду? Бесспорно, некоторые книги,
попадавшие на мой рабочий стол, предлагали различные толкования периода
увлеченности белым в истории садоводства. У Пикассо был синий период, и
немало трудов посвящено его анализу. Возможно, белые сады символизировали
неосознанное стремление к чистоте. Но скорее всего, плотные, невинные
бутоны, пробивающиеся сквозь шоколадного цвета землю, нежная, неизменная
добродетель сада создавали прямой контраст происходящему в мире. Однако
любому дураку известно, что важны не толкования, а сам сад. Мои белые
красавицы не сдавались, пробивали себе дорогу среди гниющих заборов и
простирались прохладным пологом над усталой городской почвой. Возможно, я и
вправду испытывала тягу к ясности и прямоте, символом которой является
белый. Этого я объяснить Натану не могла. Однако истинный смысл крылся в
очевидной красоте белого цвета. Натан поднялся:
— Я иду в дом.
— Не хочешь прогуляться? Я могу заняться этим как-нибудь в другой раз.
— Нет. Я знаю, тебе хочется расправиться со мхом. Я и сам могу
прогуляться.
— Отлично.
Я наполнила ведро из уличного крана, налила дезинфицирующего средства,
встала на четвереньки и начала скрести. Раствор был вяжущим и пах чистотой;
кожу защипало. Слышно было, как Натан ходит по дому. Он помыл посуду,
поговорил по телефону, а потом я услышала, как хлопнула входная дверь.
Чистящая щетка была новой и с силой вгрызалась в мох. Открылся кусок
свежеотчищенной каменной плитки. Это был дешевый заменитель известняка,
привезенный из Индии. Камень был очень старый, на некоторых плитках остались
следы доисторических растений — листок с замысловатым узором. Рыбная
косточка папоротника.
Я провела по папоротнику мокрым пальцем. Безграничное разнообразие природы
основано на десяти основных рисунках: завитки, спираль, кристалл, ветвь и
так далее. Я узнала об этом, когда училась в Оксфорде. Мне нравилась эта
теория. Строгость природы меня утешала: ведь я до сих пор хранила серебряную
медаль с гравировкой:
Роуз Аттли: за опрятность и пунктуальность. Третий
класс
. Мне была по душе идея природного порядка и простоты — одна из
причин, по которой я вышла за Натана.
И так далее, и так далее.
Закончив убираться в патио, я занялась садовой мебелью. Работа была не из
легких, и я приятно согрелась. Время от времени я поднимала голову и
смотрела на ждущий весны сад в коричнево-зеленых тонах — просто так, ради
удовольствия оглянуться вокруг. При въезде в дом меня приветствовали сорок
пять футов блеклой, выщелоченной лондонской глины, покрытые мусором и
колючими кустами, — все тот же агент с богатым воображением называл
этот садик
зрелым и перспективным
. Мне же казалось, будто сад говорил:
Я
бросаю тебе вызов. Попробуй меня одолеть
.
В глубине располагался фонтан: вода вытекала из кувшина, который держала
женщина в драпированных одеждах, и капала в кирпичный бассейн, куда я
сложила камешки, собранные Сэмом и Поппи на пляже в Хастингсе. Этот фонтан
представлялся мне чем-то вечным: все менялось, — но оставалось прежним.
Я перевела взгляд на сирень — старую, разросшуюся. И все же даже она была
проникнута ожиданием — как и розы, и пучки листьев, из которых появится черно-
белый мак, и мои драгоценные рыже-коричневые медвежьи ушки, — как и все
вокруг. Близилась весна. В который уже раз все в природе повторяется.
Глава 4
В понедельник наш офис сотрясал скандал с Чарлзом Мэддером. По всему зданию
надрывались телефоны, велись консультации с адвокатами, со всех сторон
обсасывались улики. Обстановка воцарилась враждебная, напряженная, и, думаю,
все это чувствовали.
Особенно раздражал запах плохого кофе из автоматов. Кто-то пролил чашку на
красный ковер как раз недалеко от моего рабочего места; осталось темное
пятно, похожее на кровь, и мне приходилось по нему ступать.
Ко вторнику страсти улеглись. Появилось сообщение, что Чарлз Мэддер ушел в
отставку с поста министра, чтобы проводить больше времени, заботясь об
избирателях. Избиратели пришли к единому мнению: министр получил по
заслугам. Лишь один человек заявил, что Мэддер был хорошим и достойным
человеком. Кораблик продолжил плавание, оставляя за собой грязный след: жена
экс-министра, Флора Мэддер, захлебывалась от шока и горя.
— Не раскисай, — бросила Минти, когда мы стояли в очереди в
столовой и я сказала, что мне жаль эту женщину. — Жена должна знать,
что ее муж гуляет. Что касается сокрытия доходов, они наверняка действовали
заодно. Так что она тоже по уши влипла. — Тут подруга осеклась. —
Роуз, не надо так на меня смотреть. Ты не хуже моего знаешь, что иногда
лучше называть вещи своими именами.
Я привыкла к цинизму Минти, но такая жестокость была не в ее стиле.
— Если ты имеешь в виду, что люди никогда не говорят напрямую, то
да, — ответила я.
Минти вдруг покраснела, и только тогда до меня дошло, что, возможно, у нее
роман с женатым мужчиной. Я ощутила укол... чего? Вины от невольного
соучастия? Не совсем, скорее любопытства, хотя нет, наверное, зависти. И
облегчения оттого, что я свой выбор давно сделала.
Я пристально посмотрела на подругу. Покраснев, она выглядела моложе и
наивнее.
— Что ты задумала, Минти?
Она взяла обезжиренный йогурт.
— Ничего.
Давным-давно я устроилась так, как хотела, — я стремилась быть хорошей
матерью, хорошей женой (для Натана, разумеется) и при этом делать карьеру.
Мне хотелось, чтобы в моей жизни был кто-то, о ком я могла бы заботиться. Не
слишком грандиозные амбиции, отнюдь не потрясающие мироздание, а кто-то и
вовсе скажет — скучные. Удобный выбор? И да и нет. Мы должны определиться,
найти себе какое-то пристанище, и мои амбиции поглотили меня целиком и
постоянно менялись.
Минти не переставала напоминать мне, что она другая. Подруга была дерзкой, а
по мнению Ианты, даже шокировала окружающих своей откровенностью. Она была
храброй и прямолинейной (
Я хочу побывать везде
). У нее не было семьи, о
которой можно было бы рассказывать (
Кому она нужна?
), ей претила даже
мысль о детях (
Зачем вешать хомут себе на шею?
). Примером для подражания
Минти служили голливудские звезды и телеведущие. Она не принимала наркотики,
но считала, что для успеха необходима красивая внешность. Минти нравился
секс, она ценила имидж и пиар, она твердила, что это свойственно ее
поколению, такой уж у него менталитет.
Иногда Минти казалась очень взрослой, иногда она вела себя, как ребенок в
кондитерской: ей так хотелось попробовать все липкие сладости — и почему
нет? Моя подруга словно прилетела с другой планеты; меня она завораживала. В
свои двадцать девять она была умной, резкой, роскошной, независимой —
абсолютно ничего общего со мной в том же возрасте.
— Ненавижу свою грудь, — поделилась она во время нашего первого
совместного ланча, когда устроилась в офис. — Многообещающе выглядит,
но на деле — пшик. И все равно приходится использовать.
— Понятно. — Маленькую грудь Минти с лихвой компенсировала смесью
честности и алчности.
— Мужчин так легко водить за нос, — добавила она, и ее темные
глаза вспыхнули тайным знанием. — Это проще простого. Особенно если
сказать им, что между вами нет никаких обязательств.
— Но зачем водить их за нос? — спросила я. Она пригвоздила меня
тем самым немигающим, успокаивающим взглядом.
К среде Чарлз Мэддер переместился на пятую страницу; шумиха утихла, и на ее
место пришли другие новости: внимание сосредоточилось на скандале в сфере
медицины. Из-за острой нехватки финансов привратника больницы, не имеющего
медицинского образования, взяли на сменную работу медбратом в отделение
Скорой помощи
. В результате его некомпетентности погибла женщина.
Журналисты кипели злобой, превратившись в воплощенное сознание нации,
разоблачая болезни общества. В четверг...
В четверг Минти заявилась на полтора часа позже, что было на нее не похоже.
На подруге красовалась летящая юбка, узкий топик с лайкрой и туфельки на
тонких каблучках цвета розового сахара. У нее был расслабленный вид, лицо
раскраснелось, но вместе с тем выглядела она решительно.
— Прости меня, Роуз.
Сегодня мы выпускали номер, времени было в обрез, и телефон звонил
беспрестанно: в основном авторы и издатели жаловались на несправедливое
обращение с ними. И всех нужно было утихомирить.
— Могла хотя бы позвонить.
— Я уже извинилась.
Я редко выходила из себя, но на этот раз не выдержала:
— Иди выясни у Стивена, не вырежут ли нас на этой неделе.
— По-моему, лучше не стоит. — Минти повесила жакет.
— Почему?
Она села за стол и включила компьютер.
— Нам нужно быть поосторожнее.
Впервые у нас возникли открытые разногласия по поводу нашей стратегии, и я пришла в замешательство.
— Минти, я не знаю, что происходит в твоей личной жизни, но не могла бы
ты делать то, что прошу я, и не перечить? Если у тебя другое мнение, можем
обсудить это позже.
— Перечить? — переспросила она. Я взглянула на часы.
— Мне все равно, как это называть; просто делай то, что я сказала.
Прошу, иди и поговори со Стивеном.
Трезвонили телефоны, жужжали компьютеры, тележка с почтой, которую толкал
Чарли, кружила между столами. Нахмурившись, Минти поднялась — такой же вид
был у Поппи, когда ее оставляли в дураках. Я невольно улыбнулась:
— Мы, наверное, обе встали сегодня не с той ноги. Давай останемся
друзьями, а стратегию обсудим потом. Начнем редактировать рубрику.
Подруга на минутку задумалась.
— Вот в чем твоя проблема, Роуз. Ты все переводишь на личные отношения.
Очень по-женски.
— Ты тоже.
— Не до такой степени.
Так мы заключили перемирие. Своего рода.
В конце дня Минти поднялась из-за стола, надела жакет и пожелала мне
приятного вечера. Постукивая тонкими сахарно-розовыми каблучками, она даже
не оглянулась.
В пятницу члена королевской семьи сфотографировали в компрометирующей
ситуации, и разразился спор о личном пространстве: как далеко можно зайти?
где предел? кто имеет право? Отдел новостей варился и гудел в своем
аквариуме для золотых рыбок.
Когда ровно в девять я явилась на работу, Мэйв Отли, бледная и молчаливая,
сгорбившись сидела за своим столом — приступ ревматизма. Я заварила
сослуживице чай и занялась ее работой, — момент для выражения
сочувствия был неподходящий. Чарли принес гору писем и несколько коробок с
книгами.
Позвонила Минти:
— Я не могу прийти. У меня... мигрень. Это было несвойственно для нее.
— Может, позвонить попозже, проверить, как у тебя дела?
— Нет. — У подруги был сдавленный голос. — Не надо. В этом
нет необходимости.
— Надеюсь, ты скоро поправишься. Но Минти уже повесила трубку.
Лето на пороге, пора планировать работу на будущее, и я провела весь день,
придумывая, как обновить июньские рубрики. Путеводители и обзор курортного
чтива невозможно было изменить, но я обыгрывала идею цикла статей о книгах,
которые можно прочитать во второй раз.
В разделе путеводителей на этой неделе мы представили книги об Индии,
Таиланде, Греции,
Тысячу оливковых деревьев
Хэла Торна, разумеется, и
толстый иллюстрированный каталог-путеводитель по Риму.
Давным-давно, еще в бытность мою Роуз-путешественницей, я отправилась в Рим.
Солнце пекло мои обнаженные руки; пот на спине едва не закипал. Ноги в
дешевых сандалиях намокли, и я знала, что натру мозоли. Но мне было
наплевать. Мне было шестнадцать, я оказалась в Риме и впервые в жизни
влюбилась — влюбилась в этот город, в сам факт своего пребывания за
пределами Англии. Рим был шумным, пропитанным запахами — кофе, усталости,
пота, раскаленных зданий, — и волны жизни, гвалта, эмоций растекались
по моим венам, наполняя их густым, приятным ощущением.
Я словно находилась под действием наркотика: я была в Риме.
Жизнь, писала Вирджиния Вулф,
...Закладка в соц.сетях
