Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
...ым и пропитался отчаянием, как и я сама. Я лежала
неподвижно, не проявляя ни любопытства, ни даже страха. Если в дом вломится
безумный маньяк с топором, который приходил к Поппи в кошмарах, моя смерть
от его руки будет легкой. Не более чем тихий вздох согласия и мольба
довершить дело побыстрее.
— Мама? — В дверном проеме показалась голова Сэма.
Меня пронзила мимолетная радость, и я выпрямилась на кровати.
— Сэм... ты пришел.
— Конечно. — Сын вошел в комнату, наклонился и поцеловал
меня. — Я не мог оставить тебя одну. Вчера вечером позвонил отец и
сообщил о своем экстраординарном решении. Я даже не знал, что мне сделать.
Разве что какую-нибудь глупость, например принести тебе цветы. — Он
виновато взглянул на меня. — Я и не догадывался ни о чем.
— Добро пожаловать в наш клуб.
Он потянулся ко мне и взял мою руку. Я прижалась к нему.
— Ты, наверное, проснулся ни свет ни заря, чтобы добраться сюда, —
сказала я.
Сэм наверняка завел будильник в холостяцкой спальне своей элегантной
городской квартиры, выскользнул из кровати, где лежала спящая Элис, тихонько
оделся, чтобы не потревожить ее. Может, он даже не сказал ей, куда
направляется. А может, Элис рядом с ним и не было.
Сэм никогда не умел справляться с накалом эмоций и неуклюже погладил меня по
ноге.
— Ты ужасно выглядишь. Когда ты в последний раз ела?
— Не знаю. Наверное, вчера, но я совершила набег на папино виски...
Ладно, понимаю, это плохо, но это не войдет в привычку. И мне необходимо
было выпить.
Сын вздохнул:
— Пойду-ка я лучше приготовлю тебе завтрак. — Петрушка
протолкнулась в спальню, открыв дверь головой. Сэм поднял ее и посадил мне
на руки. — Вот, возьми свою бесполезную кошку. — Прежде чем
усесться рядом, она смерила меня настороженным взглядом своих зеленых глаз,
словно усомнившись, можно ли мне доверять.
Он зашагал по комнате, раздвинул шторы, сложил мою одежду на стул — я
разбросала ее по иолу, что было для меня нехарактерно. Черт с ними, подумала
я, сражаясь с джинсами и свитером, которые никак не слезали с меня вчера
вечером. Может, у одежды тоже есть точка зрения и она протестует против моей
судьбы?
Задумываться о вчерашнем вечере не стоило, и я зарылась лицом в теплую
шерстку Петрушки и попыталась утихомирить разбушевавшийся желудок.
— Сэм, я кофе не буду.
— Ты и так пьешь слишком много кофе. — Он вышел и закрыл дверь.
Петрушка взбунтовалась, и я ее выпустила.
Вернулся Сэм с подносом чая и тостов. Чай пролился на блюдце, а тост был
намазан невероятно тонким слоем масла, но сердце мое все равно растаяло.
— Съешь сейчас же, — скомандовал сын.
Тост растаял во рту. Я мимоходом вспомнила прошлые завтраки, которые я
делила с Натаном: толстые, белые куски булки, ломти масла и слой
горьковатого джема. Мне уже казалось, будто все это было давным-давно, в
другой жизни.
— Когда ты говорил с папой, с ним все было в порядке? — спросила
я.
Брови Сэма сошлись на переносице.
— Вроде да. — Он пытался оградить меня от всего, что могло бы
причинить дополнительные несчастья. И в то же время не хотел слышать
жестоких гневных слов в адрес отца.
Я закрыла глаза и попыталась вызвать в себе лояльное отношение к Натану: еще
вчера это выходило так легко, почти автоматически. Мне не хотелось, чтобы
Сэм выгораживал Натана. Я с жадностью стремилась заполучить верность и
любовь детей до последней капли. Перед глазами поплыли цветные круги,
дыхание стало прерывистым, и в ушах зазвенело.
— Мам, — произнес Сэм, — не смотри так. Я взяла себя в руки.
— Сэм, м-можно еще чаю?
Одевшись, я спустилась и прошла на кухню. Сэм листал
Санди таймс
, краем
глаза присматривая за беконом, который поджаривался на гриле. Ему нравились
горячие завтраки. Как и Натану. Только не по воскресеньям, конечно. Ощущая
легкое головокружение, я облокотилась о косяк и несколько секунд наблюдала
за сыном. Поворот головы, движение мускула — вылитый отец.
Почувствовав мой взгляд, он обернулся.
— Я не успел позавтракать. — Сэм выдвинул стул из-под стола
ногой. — Иди, садись.
Я села и стала смотреть, как он уничтожает бекон и тост.
— Я только хотел сказать, что не знаю, что творит папа, но прошу, не думай о нем слишком плохо.
В этом был весь Сэм. С младенчества он был светлым, скромным человечком с
врожденным чувством природной справедливости. Даже когда новорожденная Поппи
столь активно вторглась на его территорию, Сэм продолжал жить своей
маленькой жизнью и тихо смирился с тем, что больше не является центром
внимания.
— Я не знаю, что и думать, Сэм. Точнее, у меня слишком много мыслей, и
я никак не могу их охватить. Но прежде всего я чувствую себя позорной дурой.
Даже идиоткой.
— Ты и в самом деле не догадывалась?
Я покачала головой.
— Твой отец сказал, что ему нужна свобода, причем говорил об этом так,
будто потом уже будет слишком поздно. Конечно, вполне естественно испытывать
такие эмоции, но... — Мой голос сорвался.
Сэм нахмурился, и я осознала, что амбиции Натана не имели для него никакого
смысла, были выше его понимания. Я закусила губу.
— Мне придется постараться, чтобы его простить.
— Значит, ты думаешь, что отец еще вернется? — Я пожала плечами, и
Сэм прямо спросил: — Хочешь, я с ним поговорю?
— Нет.
Сэм отодвинул тарелку.
— Тебе придется разобраться с Минти.
— Я уже думала об этом.
Сын мрачно улыбнулся:
— Не хотел бы я оказаться на ее месте. — Он встал и обнял меня за
плечи. — Я почти уверен: папа поймет, что совершил ошибку.
Поддержка Сэма напомнила мне, что среди всей этой неразберихи есть важные и
неизменные вещи, за которые я могу ухватиться. Мне повезло: в некоторых
семьях нет такой сплоченности общими воспоминаниями.
— Давай мне Поппи. — Натан удержал равновесие на дорожке, ведущей
по обрыву к пляжу. Он протянул мне корзинку для пикника и подхватил Поппи на
руки. Дочка взвизгнула от восторга и прижалась к нему. — Не дергайся,
зайка. — Отец чмокнул ее в шею и начал осторожно спускаться.
Спуск был непростой. Я склонилась к Сэму:
Не отставай от папы
. Схватив
лопатку и ведерко, он засеменил вслед за Натаном, осторожно ставя одну
сандалию впереди другой, обходя расшатавшиеся камни и выбоины. Я набросила
коврик на плечи на манер пледа (как солдат, идущий на войну, сказал Сэм) и
завершила шествие, позвякивая термосами в корзинке для пикника.
— Я самая первая! — крикнула Поппи. Стояла сухая, жаркая погода, и
тропинка местами осыпалась. Вдоль обрыва с обеих сторон виднелись пучки
армерии и дикого майорана; высоко над головой перекликались стрижи. Мы
спускались по краю до каменистого выступа пляжа. В последний момент тропинка
исчезла, и пришлось прыгать.
— Спускайся. — Натан опустил Поппи на землю, и она, словно эльф в
желтых шортах, побежала по камешкам к блестевшему на летнем солнце морю. Сэм
спрыгнул и поднял глаза на меня: удостовериться, что я видела его геройство.
— Рози? — Натан обернулся. Я собиралась было тоже спрыгнуть, но он
поймал меня и закружил. За то короткое прикосновение я услышала ровное
биение его сердца. Мое же сердце металось от усталости. — Легкая, как
перышко, — соврал Натан.
От жары скалы вибрировали, было слишком душно, и мы сели у камня,
окруженного прохладными, защищающими от тепла морскими водорослями. Натан
расстелил коврик, и я прижала его камнями. Худенькие белые ножки и ручки
Поппи извивались, как лапки насекомого, когда я стягивала с нее майку и
шорты. Она вырвалась и, совсем голая, принялась скакать вокруг, пытаясь
попасть ногой в купальник. Я поймала хихикающую дочь и засыпала ее
поцелуями. У соседней скалы Сэм устроил полевой лагерь для своих вещей и
подошел к нам, попросить, чтобы его пожитки не трогали. Я заверила мальчика,
что они будут в неприкосновенности.
С нашего места открывался вид на бесконечное водное пространство; за утесами
спряталась россыпь бунгало и домиков, нависшая над дикой пустотой. Кроме нас
на пляже никого не было. От солнца слезились глаза, кокосовый запах
солнцезащитного лосьона на коже испарился под дуновением соленого ветра.
Дети побежали было к морю, но обожгли стопы о горячие камни; скачками они
добрались до кромки воды и завизжали, когда волны плеснули им на ноги. Натан
сел на коврик и снял рубашку.
— Дети уже большие, правда?
Детям было шесть и четыре, так что он немного преувеличивал.
— Им еще долго расти, — сказала я.
Натан всегда обгорал, если я не предпринимала мер. Он был не из тех, кто
чувствует себя комфортно в жарком климате. Я открыла бутылочку с лосьоном,
вылила лужицу на ладонь и стала втирать ему в спину.
— Еще, — потребовал муж, — вот здесь. — Мои пальцы
массировали участок вокруг шеи — зажатый, болезненный от напряжения.
Вскоре Натан встал и присоединился к детям. Я достала книгу, легла на живот
и стала читать. Время от времени я поднимала голову и смотрела, как моя
семья пытается перехитрить море. Читать надоело, и я уронила голову на руки.
Я слышала гул моря, тихое шипение песка, гонимого ветром, и щелканье камней.
Я подумала, что если буду лежать достаточно неподвижно и тихо, то смогу
слиться с миром стихий: солнцем, водой и широким открытым горизонтом.
Прибежал Сэм, неся пригоршню ракушек: показать мне, прежде чем отнести в
свой лагерь.
— Там Поппи их не найдет, — сказал он. Я села и обняла сына за
плечи, которые казались хрупкими, как у младенца.
— Поппи достается не все, что она хочет, — заверила я его.
Сэм с вызовом взглянул на меня.
— Нет, все.
Должно быть, я слишком сильно сжала его руку, и он поморщился.
— Нет, не все, — успокоила его. — Вот увидишь.
Он высвободился.
— Сэм, может, поможешь мне организовать пикник?
Он выложил на коврик четыре пластиковых тарелки разного цвета и раздал
каждому по отдельному свертку с сэндвичами, которые я приготовила и
пометила: на свертке Сэма нарисовала улыбающуюся рожицу, на свертке Поппи —
большого плюшевого медвежонка, на свертке Натана — солнечные очки. На своем
я написала:
Сон
. Потом Сэм достал одинаковые пластиковые чашки, тщательно
подбирая цвета под цвет тарелок.
Мы ели сэндвичи с сыром и огурцом и пили апельсиновый сок. Поппи отказалась
есть сыр и огурец и отдала их мне. На десерт мы распечатали пачку
шоколадного печенья и пакет с яблоками.
Я села рядом с Натаном, чтобы наши бедра соприкасались. Твердые, упругие
мышцы по соседству с мягкой, присыпанной песком кожей. Хотя у меня большой
размер ноги, ступни Натана еще больше, и, как ни забавно, по сравнению с ним
я всегда чувствовала себя женственной и беззащитной.
— Ты счастлив? — спросила я.
Муж наклонился и нежно потерся носом о мой нос.
— Как никогда.
Я довольно вздохнула. Натан выпрямился и потер краснеющие плечи.
— Мне больше нечего желать, — сказал он. — Как думаешь?
— Мне пора возвращаться, — заявил Сэм. Он сложил руки на столе,
соединив большие пальцы. — Думаю, вам с папой надо увидеться.
Он хотел уехать с чувством надежды, и я с облегчением поняла, что надо о нем
позаботиться.
— Я приготовлю тебе сэндвичи.
Я нарезала хлеб и намазала его маслом, с удивлением заметив, насколько
уверенны мои движения; чеддер был нарезан тонкими ломтиками. На стол падали
крошки, я смела их рукой.
Сэм взял аккуратный сверток из фольги.
— Не стоило этого делать.
— Стоило. Ты и не догадываешься, как мне это было нужно. Спасибо, что
разрешил.
— Я тут подумал, — проговорил он, — если вы с папой так и не
помиритесь, может, ты захочешь поехать в Грецию в июле — со мной и Элис?
Я кинулась к нему, обняла и поцеловала.
— Конечно, нет, но ты — самый замечательный сын на свете, раз такая
мысль вообще пришла тебе в голову.
Он крепко обнял меня.
— Я подумал, что стоит предложить.
— Это слишком большая жертва.
— Ты с Поппи разговаривала?
— Пока нет, но поговорю.
— Ей будет нелегко.
— Я знаю.
Когда Сэм уехал, в доме номер семь по Лейки-стрит опять воцарилась тишина. Я
включила радио, но передавали концерт для скрипки. Каждая сладкая,
безупречная нота врезалась в меня ножом. Я глотнула воздуха, подавилась,
выключила приемник и вылетела из кухни.
Мой кабинет находился на лестничной площадке первого этажа — в пространстве,
украденном у поворота лестницы. Окно выходило на сад и было плохо пригнано.
В холодные дни я накидывала на стул теплый плед и заворачивалась в него,
сидя за столом, который мне удалось втиснуть в тесную комнату. Вся семья
смеялась, когда я называла комнатушку
кабинетом
: их смешил сам факт, что
мне понадобился кабинет. С годами дети выработали собственный метод выражать
неодобрение: они нарочно топали вверх-вниз по лестнице как можно громче.
Шшш, мама работает в кабинете
, — предупреждали они друг друга
шепотом, который наверняка донесся бы до самой Вавилонской башни. И теперь я
сидела здесь, замерзнув так сильно, что пришлось дважды завернуться в плед.
Я сняла трубку и позвонила Поппи.
— Дорогая, с тобой все в порядке?
— Мам, может хватит со мной возиться? Все у меня нормально. — Ее
голос смягчился. — Но я рада, что ты позвонила.
— Папа тебе вчера не звонил?
— Я пришла только утром, мам.
— Дорогая, мне нужно тебе кое-что сказать. Боюсь... боюсь, папа
нашел... — Это звучало так грубо, и я подумала, что Натан заслуживает
лучшего. — Он полюбил другую женщину и ушел из дома.
В трубке раздался пораженный возглас Поппи:
— Кого? Какую женщину?
— Минти.
Последовала долгая-долгая тишина. Когда Поппи заговорила, у нее был совсем
другой голос — голос старого человека, будто вся ее веселость потухла и
умерла.
— Старый козел. Мой папа превратился в старого козла.
— Пожалуйста, не говори так о нем.
— Но это же правда.
— Все немного сложнее. Видимо, в его жизни наступил момент, когда он
почувствовал, что ему необходимы перемены.
— Ничего не хочу слышать! — закричала Поппи. — Зачем ты
вообще мне позвонила? Мама, я не могу об этом говорить. Давай поговорим
позже.
— Разумеется.
На этом Поппи успокоилась.
— Я должна утешать тебя... и я буду утешать, мама, обещаю, но сначала
мне нужно оправиться от шока.
Затем я позвонила домой Таймону.
Жена Таймона, Мэри, была очень недовольна, когда по выходным ее мужа
беспокоили. Пару раз мы обсуждали это на офисных вечеринках, и она
объяснила, что применяет к звонящим замораживающую тактику. Когда она
подошла к телефону, я прочувствовала ее ледяное обращение на себе. Я
объяснила, что в жизни не позвонила бы в воскресенье, но возникла крайняя
необходимость.
— Тогда ладно, — ответила она, вероятно, из любопытства, — но
у нас гости. — И протянула трубку Таймону.
— Роуз, что-то случилось?
На заднем плане взревел блендер, ему вслед многозначительно зазвенели
кастрюли.
— Думаю, я должна предупредить тебя, что в понедельник собираюсь
уволить Минти.
— Понятно, — ответил Таймон. — Подожди минутку. Я возьму
другой телефон. — Когда он снова взял трубку, шум прекратился. —
Расскажи все в подробностях.
И я рассказала.
— Натан ушел от тебя к Минти. — Таймон коротко рассмеялся, словно
говоря: <И кто бы мог подумать, что у этого старого кобеля еще есть
силы? — и я обиделась за Натана. — Понятно, что возникнут определенные
сложности, — произнес он.
— Ее в моем офисе не будет. Понимаешь?
— Подожди-ка. — Таймон заговорил официальным тоном: — Существуют
правила и предписания, Роуз. Ты не можешь просто так увольнять людей. Лучше
предоставь это мне.
Я с трудом подавала раздражение.
— Хорошо. Но в моем офисе она сидеть не будет. Придется перевести ее
куда-то в другое место.
Таймон откашлялся.
— Роуз, учитывая обстоятельства, может, тебе отдохнуть? Это совершенно
нормально. Возьми неделю выходных.
— Нет, — проговорила я, — ты не понимаешь. Работа для меня
важна, я бы в жизни ее не бросила.
— Как хочешь. — Он задумался. — Предоставь все мне и заходи в
одиннадцать тридцать в понедельник.
Закончив разговор, я почувствовала себя лучше. По крайней мере, я хоть что-
то да сделала. Опередила Минти.
Завернувшись в плед, я сидела и размышляла о предательстве. Как можно быть
любовниками так долго и ничем себя не выдать? Как ни странно, Натан и Минти
вызывали у меня даже восхищение: не думаю, что мне хватило бы ума и выдержки
хранить такой секрет. Как Минти умудрялась проявлять такой интерес к моей
одежде, мыслям, семье — я знала, что интерес был искренен — и при этом
делить постель с моим мужем?
Как, к примеру, Натану удалось настоять на том, чтобы я села и вместе с ним
проверила пенсионные фонды? Ведь он знал, что скоро его не будет рядом.
Возможно, когда хранишь серьезную и страшную тайну, это так отупляюще
действует на сознание, что обычные, рутинные вещи начинаешь выполнять на
автопилоте, действуя совершенно нормально.
Может, все мы живем несколькими жизнями и совмещаем их, даже не задумываясь
об этом? Может, люди так привязываются к повседневным привычкам, что те
становятся самой их сущностью, и отказаться от них уже нет возможности, хоть
и понимаешь, что по всем законам здравого смысла это сделать следует.
Глава 8
В понедельник утром я готовилась к выходу на работу. Села за туалетный
столик и слой за слоем нанесла на лицо крем. От слез кожа высохла и
покраснела, став наощупь как потрескавшаяся оберточная бумага.
Солнечный свет в спальне не скрывал ничего: пронзительно-синяя вена на ноге
от переживаний — темные круги под глазами, а ведь когда-то все было
безукоризненным. Минутку. В зеркале — какая-то другая женщина. На самом деле
я молода и счастлива.
Я выбрала летнюю футболку, льняной брючный костюм и черные лодочки без
каблуков. Накрасила ресницы, провела по губам красной помадой и причесала
волосы, все еще блестящие и послушные. Затем, пока Петрушка колонизировала
мои колени, накрасила ногти воинственно-красным лаком. Это было мое
обмундирование, лучшее, что у меня имелось, но когда я поднялась и Петрушка,
протестуя, соскользнула на пол, я обнаружила на невысохшем лаке прилипшую
кошачью шерсть.
— Ну ты и негодяйка, Петрушка.
Зеленые глаза воззрились на меня.
А ты дура, Роуз
, — казалось,
говорили они.
Отодрав с ногтей шерсть, я спустилась на кухню. Дотронулась до кофейника, но
передумала пить кофе; попыталась съесть банан, но не смогла.
Погода на улице обещала быть славной, и, как консьержка или смотритель
музея, я обошла все комнаты, раздвинула шторы, взбила подушки, вытерла пыль,
ища утешение в обыденных, привычных действиях. В неподвижной тишине тиканье
часов в гостиной казалось необычно громким.
Сумка с книгами была там, где я ее оставила. Я проверила, все ли на месте:
статья, которую я должна была отредактировать; пара писем, которые следовало
прочесть; роман, кулинарная книга и биография — обычно я просматривала
книги, прежде чем отправить их на рецензию.
Перекинув сумку через плечо, я вышла, оставив за дверью прохладную гостиную
с тикающими часами; сад с каплями легкого дождика на траве; супружескую
спальню, где когда-то давно Натан шептал мне, как ему повезло, какой он
счастливчик, что у него есть я, и в ответ на его слова я с благодарностью
вздыхала в ночи.
Я вышла из офисного лифта, заставляя себя успокоиться и быть естественной.
Дженни из отдела кадров ждала лифт. При взгляде на меня выражение ее лица
сменилось легкой паникой, и я подумала: надо же, как быстро все стало
известно. Правда, я и не надеялась, что сплетни минуют нас с Натаном. Давая
Дженни возможность собраться с мыслями, я сделала вид, будто перекидываю
тяжелую сумку с одной руки на другую.
— Доброе утро, Дженни.
— Послушай, — пробормотала она, — я хочу, чтобы ты знала...
В офисе над Дженни жестоко подшучивали: хотя на бумаге она была специалистом
по персоналу, в реальности общение с людьми у нее не выходило, и она никогда
не могла закончить предложение. На этот раз она попросту влетела в лифт;
двери, щелкнув, закрылись.
Не очень хорошее начало. По пути к рабочему месту я призывала на помощь
самообладание и чувство юмора: они мне понадобятся, чтобы пережить долгий
день. Затем я с потрясением осознала, что мне даже не хочется, чтобы
наступил вечер. Ощущая тошноту и дрожь, я рухнула в кресло, и на глаза мне
попалась фотография.
Лицо Натана улыбалось мне, и я попробовала мысленно переключиться. По мнению
Ианты, в этом мире мы проходим испытание. Я всегда смеялась при этих ее
словах, говорила, что она слишком старомодна, слишком предана Новому Завету.
Я возражала маме, даже когда понимала, что она права.
Автомат с кофе щелкнул и выплеснул струю. Ксерокс выплевывал горячие листы
бумаги с едким запахом. Трескотня и шум офисной жизни окутали обитателей
здания, изолировав их толстыми полистироловыми стенами привычки.
Зазвонил телефон — это был автор, чей роман получил плохую рецензию. Я
вежливо выслушала поток желчи, который завершился словами:
Вы все на меня
ополчились
.
— Вовсе нет. Суть рецензии в том, что книга будет прекрасно
продаваться. Мне жаль, что рецензенту не понравился роман.
Он огрызнулся:
— Вам не понравилось то, что я заработал кучу денег.
— Как мило с вашей стороны.
Краем глаза я увидела Натана... в сером костюме, он направлялся в кабинет
Таймона. Он не посмотрел ни направо, ни налево. Застигнутая врасплох, я
бросила трубку и спрятала лицо в ладонях.
— Роуз, — ко мне подковыляла Мэйв Отли, — ты неважно
выглядишь. Я принесла тебе чаю. — Она поставила чашку на мой стол. У
нее были шишковатые руки, которые всегда болели. — Положи сахар. Давай,
давай, он тебе понадобится.
Мэйв была очень проницательна, но скрывала это. Она мимоходом коснулась
моего плеча. Ее сочувствие не было навязчивым, но я никогда бы не подумала,
что принять его будет так сложно.
— Спасибо, — выдавила я.
Мэйв возилась с манжетами малинового платья: она предпочитала длинные
рукава, чтобы прятать руки. Кажется, она размышляла о том, как бы не
переборщить с поддержкой.
— Не позволяй им себя сломать, — наконец произнесла она и
вернулась к своему столу.
Мне не хватило ни сил, ни способности сосредоточиться, чтобы понять, что она
имела в виду, и я взяла первый попавшийся предмет из ближайшей корзинки на
столе. Это оказалась отвергнутая рецензия на книгу Хэла.
Автор книги —
мошенник
, — самодовольно заявлял критик. Я держала листки между
пальцев, похолодевших от шока при взгляде на Натана. Хэл писал слишком
хорошо и убедительно, чтобы получать положительные рецензии. К тому же в нем
всегда присутствовал специфический английский ген, притягивавший к себе
самое худшее. Качество и талант, смешанные с завистью, порождали
язвительность.
Я установила правило — никогда не смотреть на книги Хэла — и свято его
придерживалась. Но сейчас я достала
Тысячу оливковых деревьев
из июньской
стопки. Когда-то мне казалось, что лицо Хэла останется в моей памяти навеки.
Но я ошибалась. Детали и резкие контуры стерлись, и остался лишь образ,
расплывчатые очертания — как и с другими так называемыми неискоренимыми
воспоминаниями. Словно старый камень, стертый и иссушенный непогодой. Словно
песок, перемещающийся в дюнах. Я перевернула книгу и увидела Хела: он
похудел, стал старше, светлые волосы поредели и выгорели на солнце, но
выглядел он так, как я себе и представляла.
Натан резал цыпленка. Кухня наполнилась паром и ароматами приправ; играло
радио. Я измельчала морковь
...Закладка в соц.сетях
