Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
... это сияющий нимб, полупрозрачный конверт. Но
нет, это неправда. Не для всех. Некоторые из нас живут в скучном коричневом
конверте. Нужно побывать в Риме, чтобы увидеть сияющий нимб и полупрозрачный
конверт.
Ианта чуть не отговорила меня от путешествия: у меня не было приличной
летней одежды и обуви, и белье никуда не годилось, сказала она: разве что я
буду ходить в спортивных трусах и туфлях на резиновой подошве.
Моя крестная мать сжалилась над безденежным вдовьим существованием Ианты и
ее изголодавшейся, лишенной впечатлений дочери (которая читала Э. М.
Форстера и всерьез размышляла над судьбой Люси Ханичерч) и предложила
оплатить место в школьном экскурсионном туре. Ианта щелкнула языком и
произнесла речь примерно такого содержания: я — женщина из Йоркшира и никому
не позволю себя опекать, чтобы умаслить чужую совесть. Я была вынуждена
забыть о Люси Ханичерч и стать Джен Эйр:
Прошу тебя, мама, умоляю...
—
Неужели ты думаешь, что раз я бедна, неграмотна, невзрачна и незначительна,
я еще и бездушна и бессердечна?
Лишь после этого моя мать сдалась и
позволила крестной достать чековую книжку.
Возможно, Ианту на самом деле волновала скудость моего гардероба, хотя вряд
ли: она творила чудеса рукоделия и могла сотворить платье хоть из мешка. Я
нашла более подходящее объяснение. Из книжек мне было известно, что матерям
всегда трудно отпускать от себя обожаемых детей. Их страшило, что их роль
как женщин выполнена, и близится логический финал, то есть смерть. И я
оказалась в моральном тупике: стоит ли мне пожертвовать своей тягой к
путешествиям, чтобы вернуть матери ее предназначение?
Я рассчитала, что недельку она выдержит. И по возвращении решила положить
три фунта в благотворительную копилку: по тем временам сумма была
значительная, и потому совесть моя могла успокоиться.
Поджав губы, Ианта принялась готовить мой гардероб — в промежутках между
работой и домашними делами. Как всегда щепетильная, она перестирала все мои
вещи вручную и высушила их на сушилке в кухне.
За день до моего отъезда мама достала гладильную доску. На плите варился
окорок на косточке, и кухня наполнилась крахмально-бульонным паром. Из
радиоприемника доносилась тихая музыка. Ианта то и дело окунала кисть в
кувшин с водой и плескала капли на гладильную доску. Утюг с шипением касался
ткани. Закончив, она с безупречной аккуратностью стала складывать каждую
вещь.
Я мечтательно наблюдала за мамой. На ней были будничные туфли на плоской
подошве, отполированные до слепящего блеска; чулки прилежно заштопаны, но
волосы выбились из пучка; лоб прорезала морщина, и движения подчеркивали ее
чрезвычайную худобу, она то и дело смотрела на меня — я знала, о чем она
думает. Что я вобью себе в голову понятия, не подобающие моему статусу. Моя
мать очень старалась не завышать моих ожиданий.
— Роуз, — ее голос врезался в мои грезы, — не сиди без дела,
дошей платье. И не смотри на меня так.
Поражение далось маме нелегко, да я от нее этого и не ожидала; моя же победа
была слишком хрупка, чтобы ставить ее под угрозу. Я достала коробочку со
швейными принадлежностями и принялась подшивать платье, которому уже дважды
отпускали подол. Я резала и кромсала ткань, и наконец оставшийся дюйм
материала намного темнее по цвету был пришит на место. Я расправила платье.
— Смотреться будет ужасно.
— Нищие не выбирают. — Нервы Ианты были на пределе, но глаза
затуманились от расстройства. Она получила последнее доказательство — я
выросла и выходу из-под ее контроля.
И вот я оказалась в Риме: существо в льняном полосатом платье с явно
наставленным подолом, явившееся с холодного промозглого острова, существо
без прошлого, попавшее под очарование города, в котором было слишком много
впечатлений.
Здесь было все: великолепные фонтаны Треви и Баркаччиа, и более игривый
фонтан Черепах с бронзовыми черепашками, который я обнаружила на задворках
гетто; и крошечные фонтанчики на перекрестках улиц. Пышные женщины, стоящие
склонившись и выставив груди на всеобщее обозрение; морские боги, сжимающие
трезубцы, и нимфы, приютившиеся у их ног; белые дельфины, морские коньки,
львы и амфоры, выступающие из бронзы и камня. Мифические и легендарные
создания, собранные со всех частей света.
Эти стройные, сияющие статуи мужчин, женщин и зверей были нужны лишь для
того, чтобы из их раковин и ртов вытекала вода; охраняя водяные струйки под
солнцем, они казались мне такими счастливыми. Но я также решила, не без
помощи Китса, что они счастливы оттого, что с ними никогда ничего не
случалось.
Наш отель находился на виа Элизабетта, на углу, и его верхний этаж почти
соприкасался с соседним домом напротив. Это была простая гостиница с
жесткими кроватями и белыми хлопчатобумажными покрывалами. В каждой спальне
имелась крошечная ниша, где стояла пластиковая статуя Девы Марии: нас
предупредили, что ее нельзя трогать.
Спорим, тебе слабо, спорим, тебе
слабо
, — дразнила меня Марти, моя соседка по комнате. Марти предстояло
вырасти красавицей. Она происходила из обеспеченной семьи, и одежды у нее
было сколько угодно. Она меня презирала, и поскольку я ее боялась, то
приняла вызов и повесила на пластиковую руку Девы Марии ключ от номера.
Позднее той ночью я лежала в кровати, слушала гул проносившихся мимо машин и
ждала, пока Марти заснет. Убедившись, что она спит, я выскользнула из-под
шершавых простыней, прокралась к статуе и сняла ключ.
Матерь Божья, прости
меня. Я не ведала, что творю
. Где я это прочитала? В полусвете спящая
насмешница Марти казалась почти ангелом.
Виа Элизабетта тянулась через район Трастевере от Сан-Пьетро до Монторио,
мимо площади Санта Мария и вниз, к реке. Согласно расхожему мнению,
обитатели Трастевере говорят громкими хриплыми голосами, пьют много кофе, на
завтрак едят maritozzi, а на ужин — spaghetti cacio е рере (я лично
убедилась, что это так). В этом районе обычно обретались иностранцы и
нонконформисты. С древних времен здесь с пониманием относились к несхожести
и причудам разных народов.
Ессо.
Улица вилась серпантином, спускаясь к Тибру, но к концу второго дня я с
закрытыми глазами могла показать путь к прачечной или к магазинчику,
торговавшему изображениями Христа с обнаженным сердцем в окружении роз,
лилий и полевых цветов. Я в замешательстве разглядывала эти картинки,
которые казались мне слишком вульгарными, и ломала голову, отчего у Христа
такой вид, будто он перенес операцию на сердце.
Шагая к югу от Сан-Пьетро, первую остановку приходилось делать в уличном
кафе, чтобы набраться сил перед прогулкой на реку. (В наказание Марти
заставила меня дойти до реки.) Задолго до того как видишь воду, начинаешь
чувствовать ее поток, слышать древние звуки, и прежде чем появляется река,
виа Элизабетта расширяется и превращается в маленькую площадь, по краям
которой высятся розово-терракотовые здания. В центре площади был фонтан:
каменный юноша с зачехленным мечом, охраняющий женщину в струящихся
одеяниях, на голове которой была корона, а на плече — кувшин, из которого
лилась вода. На кувшине был выгравирован орнамент из пчел.
Здесь я и обнаружила кафе
Наннини
, семейное предприятие. Поутру синьора
Наннини колдовала над магическим автоматом, производящим эликсир под
названием кофе, который был ни капли не похож на тот кофе, который мне
доводилось пробовать: наверху у него была пена, а еще — тертый шоколад. Днем
ее место занимал синьор Наннини. На ломаном итальянском я расспросила его о
фонтане, который казался мне слишком роскошно украшенным для такой скромной
площади.
— Почему на нем пчелы?
— Это пчелы Барберини. Барберини дала деньги на постройку фонтана. Это
было очень давно.
— E la donna?
— Она была женой короля богов, но страдала оттого, что ее мужу
нравились красивые девушки.
Я вспомнила застывшее лицо из камня.
— Неужели ей было мало того, что она жена короля богов?
— Такова природа.
Люси Ханичерч и Джен Эйр в этом вопросе мне были не помощницы. Надеясь, что
на меня снизойдет озарение, я снова и снова всматривалась в лицо статуи, но
не нашла ответа.
— Рози, — сказал Натан, когда тем вечером я бросила на диван в
гостиной свою сумку с книгами. Сумка упала, и содержимое рассыпалось. —
Рози, нам надо поговорить.
Он стоял ко мне спиной, глядя на сад сквозь французские окна. Он не
переоделся и до сих пор был в деловом костюме темно-серого цвета с едва
различимыми красными полосками. Покрой был ему к лицу, и я просила, чтобы
муж надевал костюм почаще.
Иногда Натан говорил императивами. Но это еще ничего не значило. Я пришла
поздно, устала, ноги промокли, день был настоящим испытанием.
— Извини, что опоздала. Минти заболела, пришлось справляться в
одиночку. Ты, наверное, проголодался, сейчас, только переоденусь.
— Послушай... — У моего энергичного, напористого, амбициозного мужа был напряженный голос.
Я подошла к нему, обвила его руками и прижалась щекой к его плечу.
— Ладно. Говори.
И тут он обернулся и оттолкнул меня. И посмотрел мне прямо в глаза. По
крайней мере ему хватило смелости на это. Его глаза горели от волнения и
страха, которым я не могла найти причины.
— Разговор будет не из приятных.
Глава 5
Это просто необъяснимо: когда Натан так поступал, я всегда терялась. Он ушел
в себя. Попросту спрятал свои мысли в недоступное место и закрылся. Это была
его привычка, особенно заметная, когда муж собирался с духом перед
конфликтом на работе.
— Что-нибудь с детьми? — спросила я, и во мне встрепенулся вечно
таящийся страх.
— Нет, дети тут ни при чем. — Похоже, Натану некуда было девать
руки, и он засунул их в карманы. Этот же жест он проделал, когда потребовал,
чтобы я вышла за него замуж. Тогда его карманы чуть не лопнули от натуги и
стремления подчинить:
Скажи да
. Сейчас же
.
Он начал было говорить, потом замолчал и начал снова:
— Рози, мы же были счастливы, правда?
Можно произнести слова, написать их готическим шрифтом или пропеть, и вроде
бы всем ясно, что именно они значат. Но истинный смысл всегда таится в том,
как они были произнесены.
— Правда?
С изумлением я осознала, что Натан произнес эти слова с обреченностью. В
животе заныло от тревоги и непонимания. Я ответила:
— Да, конечно.
— Прежде всего, я хотел бы сказать, что был с тобой счастлив. Очень,
очень счастлив. Несмотря на то что был у тебя, как говорится, не первым.
— Натан...
— Давай решим раз и навсегда: я был счастлив. Несмотря... ни на
что, — пробормотал муж.
— О чем ты говоришь? — Я уставилась на него, постепенно начиная
понимать. — Неужели опять за свое? Не могу поверить, что ты до сих пор
коришь меня за роман, который... Да у каждого бывает роман до брака! Ты же
не воображаешь... не думаешь...
— Лишь потому, что ты сама об этом думаешь.
— Ничего подобного. Клянусь, это не так.
— Да брось, Рози. Мы знаем друг друга достаточно хорошо. Скажи мне
правду.
Я проглотила комок в горле.
— Ну я действительно думаю о Хэле — как бы смотрю со стороны, чтобы
напомнить себе о том, как я счастлива и как люблю тебя. Изредка я
задумываюсь, как все могло обернуться, но лишь когда мы ссоримся. Это
безобидные, глупые мысли. Почему ты заговорил об этом? Что произошло?
Муж схватил меня за руку, и его пальцы впились в мою кожу.
— Ты ни о чем не жалеешь?
Я улыбнулась, нежно и преданно.
— Ты же знаешь, что нет. Дурачок, — добавила я. — Ты знаешь,
как я тебе благодарна, что ты для меня значишь. И дети, и дом. Наша жизнь,
мы. — Я прикоснулась пальцем к его губам, очертив их контур: тихо,
мягко. — Натан, почему бы тебе не пойти принять ванну, а я пока
приготовлю ужин?
Насчет сожалений я немного соврала. Невозможно жить и принимать решения без
сожалений: по крайней мере я такого мнения. Но свои сожаления я держала при
себе; даже мои лучшие подруги Ви и Мазарин не знали, что иногда я с
ностальгией вспоминала о тех днях, когда была беззаботна и неопытна. И уж
тем более этого не знал Натан. К сожалениям следует прибегать как к
последнему средству. К тому же людям скучно их выслушивать.
Пальцы Натана крепче вцепились в мою руку.
— Может, отпустишь руку или хотя бы не будешь так впиваться? —
спросила я.
Он сразу же выпустил меня.
— Мне трудно говорить об этом, Рози, поэтому я скажу сразу.
Но сразу он ничего не сказал. Слова растворились в тишине, Натан развернулся
и опять принялся разглядывать сад, который был ему неинтересен. Наконец, он
громко вздохнул и произнес:
— Я встретил другую.
Шок от услышанного был сравним с ударом кувалды.
— Что? — я схватилась за подлокотник кресла в поисках
поддержки. — Что ты сказал?
— Я встретил другую и влюбился в нее. — Натан повернулся ко мне
лицом. — Мне очень жаль. Честное слово.
Я сказала первую же идиотскую вещь, которая пришла мне в голову:
— Это невозможно. Я бы знала.
Он повел плечами. Я сделала еще одну попытку:
— Я тебе не верю.
Он покачал головой, словно говоря:
Не надо. Ты делаешь только хуже
.
Я попыталась рассуждать здраво. Интрижки случаются у многих, но только не у
нас с Натаном: мы — счастливая супружеская пара.
Я ухватилась за ниточку, тянувшуюся с подлокотника кресла. Мне всегда
хотелось сидеть на солнце у окна, и обивка кресла, которая когда-то была
яркого синего цвета, с годами выцвела до нежнейшей пастели.
— Послушай. — Натан сел напротив и сгорбился. — Я встретил
другую, и мы должны это обсудить.
Я посмотрела на свои ладони. Мне говорили, что у меня замечательные руки с
длинными пальцами, и простота массивного обручального кольца лишь
подчеркивает их красоту.
— Я не знаю, что сказать.
— Взгляни на меня, Рози.
Я так и сделала, но все мои мысли сосредоточились где-то на уровне груди:
сердце билось в непривычном ритме.
— Я не понимаю, — прошептала я. Он смерил меня долгим
сочувственным взглядом, и кровь отхлынула у меня от щек. — Натан, ты
казался абсолютно счастливым.
Его молчание поведало мне другую версию — реальную. Он был счастлив с кем-то
другим. Я вернулась к созерцанию своих ладоней, которые внезапно показались
мне тонкими, истертыми и хрупкими; крошечная шишка на суставе безымянного
пальца стала более заметной. Я сделала усилие и взяла себя в руки.
— Зачем ты мне все это рассказываешь?
Натан устало поднялся на ноги.
— Разве это не очевидно?
— Нет, не очевидно. Я что, должна открыть бутылку шампанского или
сделать еще что-нибудь?
— Рози...
Крещендо эмоций в моей груди достигло пика, и к горлу подкатила тошнота. Я
вскочила и побежала в ванную, где склонилась над раковиной и уставилась на
краны. Натан никогда не поступал со мной жестоко. Временами он был беспечен
и слишком занят, это да. Он был человеком, который хотел слишком многого от
своей работы и прилагал все возможные усилия, чтобы получить это. Он был
настойчив. Предсказуем. За это я его и любила, именно это мне было нужно. Но
жестоким он никогда не был.
Мало-помалу я была вынуждена признать следующее: если мои суждения верны, то
Натан настроен серьезно.
Через пару минут я почувствовала себя спокойнее. Выпила немного воды из-под
крана, вытерла лицо и собралась с духом, чтобы предстать перед Натаном,
который маялся у входа.
— Ты в порядке?
— А ты как думаешь? — Его бестолковый вопрос рассердил меня, и это
было простейшим способом справиться с наполнявшими меня переживаниями.
Неверие, за которым по пятам следовал страх, и прорывающееся сквозь темные
непроходимые дебри чистейшее унижение.
Натан положил руку мне на плечо и всмотрелся в мое лицо. Потом вяло и
виновато улыбнулся:
— Я вдруг подумал, что ты можешь сделать какую-нибудь глупость. Но ты
не должна, понимаешь? Я тебя прошу.
— А я думала, что в этом есть смысл, Натан, — если любишь кого-то,
то готов совершать глупости.
— Нам надо поговорить. Как следует. Муж взял меня за руку и повел по
лестнице вниз. Я попыталась выдернуть руку, но он крепко меня держал. Натан
тащил меня за собой, и я поскальзывалась на каждом шагу.
— Значит, у тебя роман, и теперь ты хочешь, чтобы я узнала обо всем в
подробностях? Может, посоветовать, какое белье купить ей в подарок?
— Заткнись, Рози.
Мы вернулись в гостиную. Натан сорвал с себя пиджак и бросил его на пол. Он
ухватился за спинку дивана, набрал воздуха в легкие — поза для произнесения
речи
Нам следует обсудить тираж издания
. Натан частенько тренировался на
мне, когда ему требовались совет и участие, и я вносила коррективы:
Не
говори свысока. Выражайся четко
.
Я в отчаянии произнесла:
— Натан, лучше забыть об этом разговоре. Продолжать бессмысленно.
Он растерялся и пробормотал:
— Я молился, чтобы сохранить семью.
— Видимо, недостаточно усердно. — Мой голос прозвучал визгливо, и
я возненавидела себя за это.
— Самое идиотское в этой ситуации, что мне нужна помощь, но тебя я
попросить не могу.
Я села в голубое кресло и стала теребить выбившуюся ниточку. Синий — цвет
жизни: ляпис, который использовали великие мастера, чьи работы я видела в
Риме; лазурь раскаленных небес; металлический блеск утиного крыла; вена,
пульсирующая под кожей.
— Да уж, меня о помощи не проси. Правилом нашей семейной жизни было
помогать друг другу. Мы никогда его не обсуждали, но понимали, что если один
из нас попадет в беду, другой придет на помощь. Натан помогал мне, я
помогала ему. Мы помогали друг другу.
Опять повисла тишина. Наконец Натан откашлялся.
— У тебя есть полное право сердиться. Сердиться? Да, я рассердилась не
на шутку: оттого, что у Натана хватило глупости мне признаться. Бывает, что
супруги влюбляются в других, потом эта влюбленность проходит. Искусство в
том, чтобы действовать с умом и держать это в секрете, и я ожидала, что
Натан так и поступит, а потом его влюбленность сама умрет от недостатка
пищи.
— Зачем ты вообще мне сказал? Это было необязательно.
— Рози, ты так ничего и не поняла.
— А что тут понимать! — И тут вдруг до меня дошло. Я сделала
усилие и подняла глаза. — Ты хочешь уйти из дому? Хочешь бросить меня?
Это невозможно. Подумай о детях.
— Нашим детям двадцать два и двадцать четыре года. Переживут. Как
переживают многие.
— Какая разница, сколько им лет!
Муж повел плечами: знакомый жест, и я заметила над его ушами прядь седых
волос. Натан тоже не мог ее не заметить — он вел ревностный счет признакам
старения.
— Но почему ты хочешь уйти? Неужели мы не переживем этот... эпизод? Я
хотела бы... я хотела бы, чтобы ты не рассказывал мне об этом; я понимаю,
что такое случается. Такое происходит у многих, все время, каждый день.
Натан, поверь мне — мы сможем забыть об этом.
Я говорила искренне, я понимала, что любовь существует во многих обличьях и
в разное время принимает разные формы: иногда прекрасные, иногда кошмарные —
это жизнь. Вопрос в том, чтобы верить в любовь и бороться за нее и при
необходимости приносить жертвы именно потому, что все может измениться. В
один момент, из-за пары брошенных фраз. Но мы с Натаном могли бы отыскать
волшебную коробочку, сложить в нее ложь и обиды, захлопнуть крышку и
продолжать жить. Главное — проявить волю, это способно навести порядок,
отделить главное от второстепенного.
Муж ходил взад-вперед: к французским окнам и обратно.
— Я уже давно задумывался о жизненных вехах, о том, что мы стареем.
— Натан, тебе всего пятьдесят один. К тому же разве это имеет значение?
Оказывается, имеет.
Он замер как вкопанный.
— И да и нет. Мне нужна свобода, нужно пространство. Рози, мы строим
для себя клетки — во всех аспектах нашей жизни. На работе, в семье, в
привычках. Я понял, что стены, которые я возвел вокруг себя, стали для меня
тюрьмой.
За все время нашего брака я ни разу не слышала, чтобы Натан говорил что-то
подобное. Для нас обоих это был незнакомый язык, и я не была уверена, что он
сам умеет бегло или даже хорошо на нем говорить. Я схватилась за грудь, в
которой творилось что-то неуправляемое.
— Тюрьмой? Но ты сам этого хотел. Ты тратил энергию, время, чтобы
построить эту тюрьму. Тебе хотелось иметь семью и делать карьеру. Все это у
тебя было, все это тебе нравилось, и ты не можешь так просто выбросить семью
на помойку, потому что тебе стало немного скучно.
— Ты же не захочешь жить с человеком, который испытывает такие чувства,
как я?
— Позволь мне самой решать.
— Я буду с тобой честен, Рози. — Меня передернуло при мысли, что
Натан будет говорить абсолютно честно. — Я справился бы с чем угодно,
но эта женщина... Она дает мне... то, что, кажется, я и искал. Она признает
существование новых возможностей.
— Может, ты имеешь в виду секс? — осенило меня.
Мы смерили друг друга злобными взглядами, и я пожалела, что позволила себе
произнести нечто столь очевидное, столь откровенное. Но разве это не
очевидно?
— Что за ерунда, — ответил Натан, но блеск в его глазах говорил о
другом. Я вспомнила прошлую ночь и нашу близость, такую легкую и нежную, и
почувствовала черную злобу. Натан опять засунул руки в карманы. — Когда
мы поженились, то договорились, что всегда будем предоставлять друг другу
свободу. Я был хорошим мужем, не так разве?
— Так. — Я старалась говорить как можно спокойнее.
— Я делал все, что ты просила? — Я кивнула. — Что ж, теперь я
прошу, чтобы ты предоставила мне обещанную свободу.
Я задумалась: что бы мне сейчас помогло? Может, выпивка? Удар по голове?
— И как долго это... Натан? Кто она?
— Около года.
— О боже, — выдохнула я. — Так долго. Мы так долго жили во
лжи. — Даже на прошлое Рождество. (
Натан, как думаешь, устроить
рождественский ланч или рождественский ужин?
) И во время его осеннего
отпуска в Шотландии, где дождик был мягким, словно минеральная вода из
бутылок, а на холме мы нашли дикую чернику. И на день рождения Натана в
августе (тогда собралось сорок человек), и во время знакомых циклов
понедельник—пятница, совместных ужинов, моментов близости... Теперь все это
оказалось не таким, как я себе представляла.
У Натана был больной, горестный вид.
— Ты не права, Рози. Все начиналось несерьезно.
— Натан, ты раньше мне изменял?
— Нет. Никогда. — Он взял меня за руку. — Клянусь. — И
отпустил руку.
От этого мне стало только хуже.
— Натан, тебя не вынудили к этому? Ты действительно говоришь серьезно?
— Мне нужны перемены. Мне нужен глоток свежего воздуха. Я больше не
могу оставаться там, где нахожусь сейчас.
Я уронила голову на руки.
— Ради бога, Натан, не надо. Избавь меня от этого. Прошу, не превращай
измену во вселенский призыв к свободе. Я этого не вынесу.
— Как хочешь.
— Но кто она?
Натан вынул руки из карманов и пригладил волосы. Меня потрясло мгновенное
превращение уверенного в себе, успешного замредактора газеты в обыкновенного
задерганного мужчину средних лет.
— Не могу поверить, что я это делаю... Склонив голову, как жертва, я
ждала.
— Кто она, Натан?
— Минти, — выдавил он с трудом.
После того как Натан сложил кое-какие вещи в сумку и уехал, я прошлась по
дому. Я не знала, что мне делать. Поднялась по лестнице и прогулялась по
площадке. У входа в главную спальню, в нашу спальню, я замерла, потому что
не могла найти сил войти туда.
Минти.
Нет, — произнесла я, задыхаясь и отпрянув от Натана, — это
невозможно, Минти на такое не способна
.
Еще как способна.
Я ухватилась за перила. Интересно, может сердце остановиться от горя и
потрясения? Мое металось в груди как бешеное, меня неудержимо трясло.
Я спустилась по лестнице, неуклюже, как в лихорадке, прошла в гостиную и
руками, которые, казалось, мне не принадлежали, вывалила содержимое сумки с
книгами на пол: бумаги
...Закладка в соц.сетях
