Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
... соломкой. Семнадцатилетний Сэм и
пятнадцатилетняя Поппи, которых с трудом растолкали ближе к полудню, нехотя
одевались. Они были в том возрасте, когда принято одеваться в адаптированном
к реальности стиле
анархический панк
. Сэм
радовал
нас футболками,
разрисованными краской из баллончика, с надписью
убей
. Поппи предпочитала
джинсы с отпоротыми поясами.
— Книга недели, — произнес диктор, — это рассказ о
путешествии по североамериканской пустыне.
Пустыня и путник
Хэла Торна
появится в магазинах в понедельник, в девять сорок пять утра...
Вода в кастрюле зашипела и вспенилась, как только морковь коснулась ее
поверхности.
— Обед будет через минуту, — сказала я. — Позови
детей. — Натан не двинулся с места, и я сама подошла к лестнице и
позвала их. — Спасибо, — огрызнулась я, вернувшись на кухню.
— Ты читала его книгу? — Натан отрезал ломтик влажной белой
мякоти.
Вопрос выпрыгнул из засады, как притаившийся охотник.
— Нет.
— Почему?
— Потому что... — Я подошла к раковине и откинула морковь на
дуршлаг. Пар ударил в лицо.
— Потому что, — Натан закончил резать и разложил мясо на овальном
блюде, — он все еще с тобой. По крайней мере мысли о нем.
— Вы слушали выпуск новостей, — встрял диктор.
Я переложила морковь на блюдо и поставила его в духовку, чтобы не остыло. У
нас с Натаном был тяжелый период, — мы уставали и были слишком заняты,
вот и все. Честно говоря, его работа мешала нашей семейной жизни, в которой
и без того происходили перемены; моя работа также отнимала много сил, но нам
казалось, что мы справимся с раздражителями. И все же продолжать разговор о
Хэле, пожалуй, не стоило. Я мягко произнесла:
— Это неправда, Натан. Я не читаю его книги, потому что они мне
неинтересны.
— Но такова твоя работа: тебе необязательно должно нравиться то, что ты
читаешь.
Я занялась нарезанием петрушки.
— Не всегда.
— Рози, ты совсем не умеешь врать.
А вот и нет, подумала я. Врать я умею блестяще, в совершенстве. Но я всегда
врала во благо, из лучших побуждений. Например, в постели, когда Натан
прижимался ко мне и я, измученная и издерганная криками детей, проблемами на
работе и необходимостью утешить мужа, думала только о сне, сне и покое. Он
говорил что-то вроде:
Мы так давно этим не занимались, Роуз
. И я отвечала:
Да, слишком давно
, — хотя просто проваливаясь в сон. Эта ложь
удавалась мне лучше всего.
— Натан, зачем ты сейчас об этом заговорил? Все в прошлом, все кончено.
Я вышла за тебя, забыл? Мы счастливы. — Я повернулась к плите и быстро
взбила соус. — Я никогда не была так счастлива.
Натан продолжал, будто ничего не слышал:
— Разве ты не собиралась путешествовать с ним по пустыне?
— Как-то мы об этом говорили, но разговор так ни к чему и не привел.
Это было очень давно. Пожалуйста, сходи позови детей еще раз, а то обед
остынет.
Натан с лязгом швырнул нож и вилку: резкий звук перекрыл бормотание радио.
— Сама их позови. — И муж развернулся на каблуках и вышел из
кухни.
Я знала, где его искать: в кабинете. Сложив руки на коленях, Натан сидел за
столом, уставившись на аккуратную стопку счетов и семейных документов. В его
глазах стояли слезы; слезы, виной которым была я, но я не понимала, почему
он плачет.
Я стояла, упершись руками в бока.
— Натан, даже я никогда не думала о Хэле так много, как ты. У тебя это
превратилось в привычку, в оправдание. Тебе прекрасно известно, что Хэл для
меня более чем мертв.
Натан повел плечами. Этим жестом он словно молил утешить его, успокоить. Я
встала перед ним на колени, взяла его ладони в свои и поцеловала.
— Натан, ты глубоко заблуждаешься.
Какое-то шестое чувство заставило меня поднять голову. Навстречу мне шла
Минти — решительно, насколько позволяли ее тонкие каблучки. У моего стула
она остановилась.
Сначала мне не хотелось смотреть на нее. Потом я все же взглянула.
Она вся светилась торжеством и тайным удовольствием: по крайней мере, так
показалось мне, Роуз, у которой появилось новое видение. Трусить было не в
духе Минти, и я всегда восхищалась ее храбростью. И еще ее стройной фигурой
под белой маечкой и крошечной черной юбкой. Минти выставляла напоказ свою
красоту и стройность... но как? С уверенностью женщины, чье поколение не
понимает, зачем нужен феминизм.
— Пожалуйста, уходи, — произнесла я. — Я попросила, чтобы
тебя перевели в другой отдел, а не уволили. Таймон тебе звонил?
— Да. — Она подошла к своему столу и включила монитор. — Я
хотела вообще не появляться, но потом подумала, что должна столкнуться с
тобой лицом к лицу, чтобы ты могла назвать меня как хочешь. Вскоре ты меня
не увидишь, но прежде чем я исчезну с поля боя, хочу проверить свою
почту. — Минти невозмутимо и расторопно ввела пароль.
— Почему? — спросила я. — Мы же были подругами.
— Разумеется. — Она нажала пару кнопок, вгляделась в экран и вышла
из системы.
— Я дала тебе шанс сделать хорошую карьеру.
— И я сказала тебе спасибо, Роуз, и не раз. Мне что, нужно благодарить
тебя до конца жизни? — Минти открыла ящик, достала адресную книгу и
ежедневник и бросила их в сумку. — Почему бы нам не поговорить о деле,
которое нас действительно заботит? Я лишь взяла то, что плохо лежало, Роуз.
Спроси Натана.
— Натан был со мной абсолютно счастлив. Ее это нисколько не смутило.
— А он считает иначе. Он говорит, что ему нужно внимание. И я даю ему
это внимание.
Я вдруг испугалась за Минти.
— И ты ему поверила? Я считала тебя циничной.
Минти поднялась.
— Можешь говорить все, что хочешь, Роуз, это ничего не изменит.
Мне хотелось, чтобы разговор прекратился, хотелось милосердной тишины.
Хотелось отдаться на волю отчаяния, отползти подальше, лечь и умереть, и
лежать словно трупик бродячей собаки на солнце. Но если бы я это сделала, я
бы уступила Минти все преимущества. Мы с Натаном не отдалились друг от друга
окончательно, нас еще кое-что связывало. Мы вовсе не стали чужими. У меня
остались теплые и радостные воспоминания о хорошей, счастливой семье,
которую мы с ним построили — кирпичик за кирпичиком. Добрые, крепкие
свершения, за которые стоит бороться.
Я устало выпрямилась.
— Ты вмешиваешься в то, о чем не имеешь понятия. Тебе неизвестна правда
о нашем браке, что бы Натан тебе ни рассказал. — Минти облокотилась о
стол и начертила стройной ножкой круг на ковре. Я пришла в ярость и ужас и
добавила: — Все, что он тебе наговорил, было сказано по очевидными причинам.
— Он и так бы получил, что хотел. Врать не к чему.
— О боже. — Я рухнула в кресло.
Надежда на то, что этот эпизод — незначительная мелочь, которую нам с
Натаном удастся побороть, исчезла вмиг, и вместе с ней — проблеск надежды,
что я выдержу этот... экзамен. Если бы Натан наврал с три короба, чтобы
завладеть телом Минти, я бы поплакала, попереживала и простила его. Но
это... Врать не к чему.
— Это ты... или он? — Я опустила глаза. — Кто был первым?
Она поняла меня.
— Я, Роуз. Мне всегда нравился Натан. Он замечательный человек,
чудесный, просто котик, который при этом обладает немалой властью. Сначала
это было всего лишь увлечение, о котором жене не стоило бы волноваться, я и
не собиралась говорить тебе об этом. Но потом все... усложнилось и, увы,
пришлось тебе рассказать.
— Он чудесный человек, — повторила я.
— Жаль, что ты ему об этом не говорила, — вздохнула Минти. —
Но я — буду.
Ее высокомерие потрясало.
— И ты продолжала работать со мной...
— Никогда не следует смешивать работу и личную жизнь. Дурная
привычка. — Она проверила содержимое сумки и подхватила ее. —
Честное слово, Роуз, мне жаль, что под удар попала ты. Лучше бы на твоем
месте был кто-то другой.
Ровно в одиннадцать тридцать я постучала в дверь кабинета Таймона —
редакторам разрешалось иметь двери.
Таймон наблюдал за мной из-за своего громадного стола, между нами лежал
ковер.
— Выглядишь неважно, Роуз. — Он отмел мои извинения насчет звонка
в воскресенье и предложил сесть.
— Натан к тебе заходил. Как он? — спросила я.
Таймон переложил бумаги, которые на его огромном столе казались почтовыми
марками.
— Нам всем нелегко. Тем не менее теперь у меня появилась возможность
оценить ситуацию.
— Уверена, ты согласишься, что работать с Минти я не могу.
Таймон взял ручку и нарисовал большой круг в блокноте с ярко-розовой
обложкой.
— Я хочу побыстрее со всем разобраться.
— Хорошо.
Мое внимание приковал яркий цвет, резавший по усталым глазам.
Таймон нарисовал второй, менее ровный, круг.
— Я сожалею, что ты столкнулась с неприятностями в личной жизни.
Поверь, все мы через это прошли. — Он поднял голову, и в его испытующем
взгляде не было ни жалости, ни понимания. — Дело в том, что мы давно и
тщательно присматривались к книжной рубрике. Ее необходимо перестроить. Сама
знаешь, что, будь моя воля, я бы вообще от нее отказался, так как в этом
разделе никто не хочет размещать рекламу.
Я готовилась не к такому разговору, но раз Таймон того хочет, придется
собраться с силами и разыграть мяч. У меня на руках были факты и цифры, но
шеф меня прервал:
— Кажется, ты не понимаешь. Все меняется быстрее, чем когда-либо, и мы
должны всеми силами пытаться не отставать. Понимаешь, — он поднял
палец, — не отставать, а быть впереди.
Подобные речи изливал весь цивилизованный мир, и я привыкла отвечать на них:
— Понятно.
Но Таймон меня не слушал.
— Рубрика должна быть более актуальной, с сексуальным накалом. Побольше
знаменитостей. Нам нужны радикальные перемены.
— Я могу это сделать. Скажи, каким бюджетом мы располагаем.
— Я не сомневаюсь в твоих способностях. Но дело в том, что я хочу взять
на твое место другого человека, который мог бы применить совершенно новый
подход. Это значит, что мы отпускаем тебя, Роуз. Десять лет... долгий срок
на одном месте. Дженни из отдела кадров уже готовит выходное пособие. Мы о
тебе позаботимся. И не стоит обращаться к нашим хорошо осведомленным
друзьям, Роуз. — Он нарисовал третий, последний круг. —
Разумеется, ты должна освободить рабочее место, и я хотел бы, чтобы к обеду
тебя здесь не было.
— Не думаю, что ты можешь так поступить.
Выражение его лица не изменилось.
— Ты давно заглядывала в контракт?
Я попыталась говорить ровным голосом:
— Я не брошу рубрику, пока мы готовимся к печати, Таймон.
— Это очень трогательно, но рубрикой займется Минти.
— Я не хочу, чтобы она этим занималась.
Таймон тяжело поднялся.
— Поверь, мне было нелегко принять решение, но изменения в твоей личной
жизни все решили за меня. Сегодня утром я вызвал Натана, чтобы сообщить ему
о том, что произойдет. Сожалею, но я попросил Минти занять твое место.
Я поймала Натана в его кабинете.
— Всего на пять минут, — прошипела я Джин, его секретарше, проходя
мимо. — Дело личное.
Когда я ворвалась в кабинет, Натан поднялся с пепельным лицом.
— Ты знал? — спросила я.
Он подошел к выходу и закрыл дверь.
— Нет, не знал. Ты же не думаешь, что если бы я знал, то ничего тебе не
рассказал? Я бы не поступил так с тобой, Роуз.
Может, и так; но меня обуревала ярость, и я ухватилась за нее. Ярость лучше,
чем горе.
— О да, ты не бросил бы меня на работе, зато ты бросил меня дома.
Он вздрогнул:
— Извини. Я не хотел, чтобы так получилось.
Повисла тишина; мой гнев утих, и я попыталась привести мысли в порядок,
распутать переплетенные нити этой ситуации. Я устало проговорила:
— Почему ты не сказал, что так несчастлив? Мы могли бы что-нибудь
предпринять — поговорить, сходить к специалисту, сделать хоть что-нибудь.
Даже, даже... — я ударила кулаком по столу, — ... ты бы завел свой
роман, если это уж так необходимо, но потом — вернулся.
— Так не бывает.
— Бывает. У нас все получится... если ты примешь решение. Хорошему
браку свойственна гибкость. Почему ты не сказал:
Роуз, мне кажется, что я
не получаю от тебя того, что мне нужно
? Или:
Роуз, ты слишком долго
принимала меня как должное, пусть теперь все будет по-другому
. Или...
— Или:
Я слишком, слишком долго жил в тени другого мужчины...
— Прошу тебя, Натан, не надо опять приводить этот довод — такой избитый
и насквозь лживый. Ты используешь его как удобный предлог, оправдывая свои
действия.
Он покачал головой и не ответил.
Меня охватило удивление — как умный, вдумчивый Натан мог принять подобное
решение, основываясь на столь скудных уликах? Так обмануть себя!
— Все это было много лет назад, я думала, мы давно забыли об этом.
Разве я когда-нибудь мусолила твои прошлые романы до такой степени? Нет,
разумеется, нет. Я-то думала, что убедила тебя. Неужели совместно прожитые
годы — не достаточное доказательство? — Я подошла к нему
вплотную. — Может, истинная причина в том, что ты... больше не находишь
меня привлекательной и попросту пытаешься завуалировать правду? Может, мы
слишком часто находились вместе в ванной комнате, слишком часто ели в тишине
и слушали ворчание друг друга по одному и тому же поводу?
Он молчал, и я сделала еще одну попытку:
— Может, когда мы стареем, то становимся менее уверенными в себе?
Больше нервничаем из-за отталкивающей внешности, слишком укореняемся в
привычках? И нам нужно заново реализовать себя? Неужели дело в этом, Натан?
Ведь одно я знаю точно: слабая тревога по поводу давнишнего романа не могла
стать причиной всего этого. Причина в том, что ты, скорее всего, не можешь
ни объяснить, ни понять; но по крайней мере будь честен и признайся в этом.
Либо я задела Натана слишком сильно, либо он не понял, что я сказала, но
было ясно, что больше мне от него ничего не добиться.
— Я устал, Роуз. Я хочу начать жизнь с чистого листа. Я влюбился в
Минти. Дети уже взрослые, они смогут понять.
Я подошла к окну и выглянула на улицу. Все было как обычно: транспорт
заполонил проезжую часть, витрины сияли рекламой и коллекциями весеннего
сезона; полицейская машина крутилась в пробке. Внезапно я поняла, что
произошло. Поняла, как тень Хэла превратилась в нечто осязаемое, в удобный
предлог, чтобы успокоить совесть.
— Для тебя Хэл значит больше, чем для меня, — медленно проговорила
я. — Он стал твоей фантазией.
Натан зашуршал бумагами. Мой гнев зашевелился, затеплился и вспыхнул. Я
повернулась к нему.
— Ты знаешь, что заставило Таймона принять решение о моем увольнении?
Видимо, когда вы с Минти решили жить вместе, он и определился.
— Не надо, — проговорил он и снова посерел.
— Уверена, ты не хотел, чтобы все так вышло, но именно так и случилось.
— Роуз... если тебе нужна помощь по вопросам контракта, выходного
пособия...
Я беспомощно смотрела на него.
— Единственный вопрос, который я хочу обсудить с тобой, Натан, это
вопрос о нас. Мы должны поговорить о нас.
На мгновение он взглянул на меня с прежней нежностью, и мне показалось,
будто мы сдвинулись с мертвой точки, что сейчас мы поговорим. Как следует.
Подробно — и честно.
— Натан, пожалуйста, давай еще раз подумаем...
Джин открыла дверь и прервала наш разговор:
— Натан, вас вызывают в зал совещаний. Срочно.
Натан неотрывно смотрел на меня.
— Можно через пять минут, Джин.
Она покачала светлой мелированной головкой:
— Немедленно. Жена министра покончила с собой.
Глава 9
Дорога, которую мы знали как свои пять пальцев, далась тяжело: лента машин
протянулась от Лондона до Корнуэлла, но наконец наш набитый под завязку
автомобиль выехал на мыс. От самого Лонсестона Натан что-то мурлыкал себе
под нос и на все мои вопросы неизменно отвечал:
Да, сэрррр
. Сэму было
двадцать, Поппи — восемнадцать, оба прогуляли на вечеринках до утра и вот
теперь проснулись. Поппи надела очки и легонько толкнула Сэма в плечо.
— С тебя бутылка пива.
Машина везла проголодавшихся, мучимых жаждой пилигримов по неезженой дороге.
И вот — наконец-то: долгожданный дом, окна сверкают на солнце. Расположенный
во впадине с видом на море, служившей укрытием, коттедж находился в
уединенном месте — для нашей семьи уединение было всего важнее.
С годами мы стали экспертами по освещенности и климату прибрежной
территории: серые грозы, вечера, пропитанные розово-золотым солнцем,
подходящие для медитаций синие ясные дни. Иногда берег окутывал туман, и
пляжа не было не видно. Над горизонтом часто повисали облака: забавно, что
он при этом казался ближе. Иногда я представляла, как иду по воде и
забираюсь на горизонт. Если небо было голубое, мы отправлялись на рыбалку. В
дождь отыскивали ресторанчик, где можно перекусить рыбой с жареной
картошкой, или прогуливались по мысу в деревню и там ели десерт миссис
Треско со сливками и патокой, пили травяные чаи, согревающие в плохую
погоду, и пиво в местном пабе.
— Да, сэрррр. Небо синее и чудесное. — Натан остановил
машину. — Я сразу пойду гулять.
Я сложила руки на коленях и ласково спросила:
— А кто будет распаковывать вещи?
Он обошел машину и открыл мою дверцу.
— К черту вещи. Пусть дети этим займутся. Ты тоже идешь гулять.
— К черту вещи. — Я вышла из машины, заваленной чемоданами,
бумагами, пустыми стаканчиками из-под напитков и коробками с едой.
Сэм вздохнул:
— А что нам за это будет?
— Много чего, — ответила я. — О расценках договоримся позже.
Натан взял сумку с рыболовными снастями и схватил меня за руку. Я успела
лишь достать свитер. Мы спустились вниз, к пляжу, как взволнованные дети.
Мои ноги в резиновых туфлях скользили по дерну, прыгали по камням,
зарывались в сухой белый песок.
Моряк Джонни отбуксировал лодку на пляж и оставил ее там, где обычно,
просмолив и приготовив к отплытию. Натан отцепил твердый, сырой брезент,
уложил его, бросил на дно сумку и стал заводить мотор. Я оттащила прицеп на
пляж и побрела к лодке по шелковистой водной ряби.
— Поспеши, — Натан протянул руку. — Ты так целый день
проваландаешься.
Гордясь приобретенной с годами сноровкой, я продела весла в уключины; они
погрузились в воду, и я начала мерно, медленно грести, чувствуя напряжение
мышц в спине и руках и сопротивление течения. Я принялась грести энергичнее
и вскоре перестала дрожать.
Возле утеса ветер усилился, и я осторожно обогнула скопление плоских, дурно
пахнущих водорослей, скрывавших камни с острыми отточенными зубцами, которые
любили полакомиться лодками на завтрак.
— Хватит, — сказал Натан, и я прекратила грести.
Сразу же повисла тишина, лишь вода плескалась об обшивку лодки. Натан дернул
веревку: мотор зашумел, взревел и успокоился: мы поплыли по волнам к тому
месту, где в обилии водилась макрель.
Я принялась разматывать леску. Как бы осторожно ее ни сматывали в конце
сезона, при хранении она всегда путалась, и мне пришлось следить, чтобы
крючья не зацепились за пальцы. Натан выключил мотор и снова завел его,
чтобы при необходимости быстро сорваться с места.
— Ты первая.
Я бросила леску за борт, глядя, как яркие перышки наживки разбухают при
соприкосновении с водой. Солнце обжигало мои голые руки, согревая кожу,
которая в городе оставалась закрытой. Я подняла голову. Натан смотрел на
меня.
— В этом году мы проведем время вместе, — сказал он, —
правда?
Леска в руках натянулась, вода зашлепала о лодку, солнце ударило в глаза.
Меня охватил восторг. Это был восторг оттого, что я живу, что я — часть
тайны существования, просто оттого, что Натан меня любит.
Примерно через час мы карабкались обратно по тропинке к пляжному коттеджу. Я
несла сумку со снастями, Натан нес наш ужин — три макрели, лучший улов
первого дня.
У начала тропинки стоял Сэм и изучал утес, прикрыв ладонью глаза. Заметив
нас, он двинулся навстречу. Я нехотя представила, что он скажет:
Все
готово, постели застелены, еда разгружена — платите
.
Но когда Сэм, задыхаясь, добежал до уступа, где мы остановились, чтобы
полюбоваться морем, и Натан обнял меня за плечи, сын произнес:
— Папа, звонили из Лондона. Они хотят, чтобы ты вернулся.
Почему я не настояла на своем тогда, подумалось мне, и в других случаях
тоже? Почему я не могу настоять на своем сейчас?
— Извините, — сказала Джин. — Я знаю, вам с Натаном надо о
многом поговорить, но я не могла не вмешаться. — У нее был расстроенный
вид, и я поняла, что девушка все знает.
— Так было всегда, Джин.
— Я знаю, — печально проговорила она. Жене министра было всего
тридцать семь лет. Судя по ее фотографии (в офисе был телевизор, по которому
передавали непрерывный поток новостей), она была красавицей, настоящей
английской красавицей — светловолосой, статной. На снимке она была в брюках
и свитере с воротником поло: непритязательная униформа Хорошей Жены. У них
было двое детей-подростков: младшая дочь обнаружила ее повесившейся на
перилах.
Хорошие Жены совершают самоубийства, как и все остальные.
Ее лицо оставалось в рамочке в правом верхнем углу экрана, в то время как
комментаторы, обсуждавшие сенсацию, сменяли один другого. Под звук их
приглушенных голосов я освободила свой рабочий стол и собрала сумку,
разложила стопки книг в порядке публикации и стерла из компьютера свои
файлы. Потом позвонила Стивену, предупредить, что рубрика запаздывает.
— Пусть Минти разбирается. — Мэйв была в бешенстве. Разведка уже
поработала, и она явилась, чтобы стать свидетелем моего карьерного краха и
выведать подробности. Ее подведенные карандашиком брови сошлись на
переносице.
— Не представляю, о чем только думает Таймон. Это возмутительно. —
Но ее негодование смешивалось с беспокойством. — Не сомневаюсь, я буду
следующей, я тоже уже не девочка. — Она наклонилась ко мне и добавила:
— Отправляйся в суд. Борись за права пожилых женщин: ведь проблема именно в
возрасте.
Меня трясло от злобы и шока, но я продолжила разбирать стопки книг.
— Не думаю, что все так просто, Мэйв.
— Очнись, Роуз. — Она выхватила у меня из рук пару книг. —
Прекрати. Не трать на них больше ни минуты. Ты им ничего не должна.
Телевизионный комментатор стоял у входа в дом министра, который находился
под осадой, и рассказывал о благотворительной и спонсорской деятельности
жены министра, о том шоке, который испытали друзья, о том, что дети
попрятались.
Помня о смерти той женщины и о горе детей министра, я не могла оставить все
эти последние необязательные дела незаконченными. Мы с Мэйв вместе собрали
коробку с моими канцелярскими принадлежностями, мои папки, фотографию — все
это впоследствии должны были доставить на Лейки-стрит.
Мэйв взглянула на экран: адвокат министра призывал не вмешиваться в личные
дела семьи.
— Вот идиоты, — горячо проговорила она, и я удивилась. —
Разве можно позволять другим так себя задеть?
Я поцеловала Мэйв, пообещала держать связь, подарила ей свою кружку с
шутливой надписью
Я абразованая
и отправилась к Дженни в отдел кадров. Нам
обеим были одинаково неприятны те пятнадцать минут, что я провела в ее
офисе, и я вышла оттуда с папкой документов, которые отказалась подписать,
не проконсультировавшись сперва с адвокатом.
Таймону это не
понравится
, — пролепетала Дженни и покраснела, а я подумала, не
сказать ли ей, что она занимается не своим делом.
У стойки охраны я отдала Чарли свой пропуск.
— Мне очень жаль, Роуз, — проговорил он, аннулируя мой документ.
Чарли недавно
...Закладка в соц.сетях
