Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
..., роман, учебник по кулинарии, биография Гладстоуна.
Зачем я это сделала?
Я оставила книги на полу и подошла к каминной полке, чтобы взглянуть на
приглашения. Еще вчера я нацарапала на них
принимаю
и занесла даты в
семейный ежедневник. Я перевернула их обратной стороной: как глупо. Когда я
переворачивала приглашения, взгляд упал на обручальное кольцо. Я уставилась
на него: больше ему здесь не место. Оцарапав кожу, я сдернула кольцо с
фаланги, изменившей форму от долголетнего ношения тяжести, и бросила его
рядом с приглашениями.
Задвижка на французских окнах открывалась туго — всегда заедала. Пришлось
сильно дернуть, прежде чем двери открылись. В гостиную ворвался холодный
вечерний воздух. Я села в голубое кресло и поежилась.
Наконец, когда нескончаемый вечер подошел к концу, я поднялась в комнату для
гостей, к занавескам из французского тюля и белым розам, и бросилась на
кровать лицом вниз, распростав руки, словно распятая на кресте.
Посреди ночи я проснулась, испугавшись незнакомой кровати и не понимая, где
я. Я так и лежала лицом вниз, подушка подо мной промокла.
Я все вспомнила. Встала, пошла в свою комнату и забралась под простыни,
вдыхая слабый запах Натана. В комнате было темно, но еще темнее было в моей
голове.
Как я могла не увидеть?
Как я могла не почувствовать?
Ты была дурой, Роуз.
Я вышла за Натана, потому что он понимал меня. Ему тоже хотелось зайти в дом
и оставить за закрытой дверью весь мир. Мы любили друг друга с нежностью,
лаской и благодарностью, говорили друг другу, что вместе попытаемся
построить эдемский сад.
Наверное, мы оба забыли о том, что всему приходит конец, все подвержено
разложению; мы не верим, что это произойдет с нами.
Как я могла ничего не заметить, в сотый раз спрашивала я себя.
В прошлом году в июне Минти зашла на Лейки-стрит поужинать — всего лишь
спагетти и бокал вина. За ужином мы хотели обсудить различные проекты.
— Не возражаешь? — спросила я Натана. — Она не задержится.
— Раз не задержится, то ладно, — он тогда устал.
Поскольку я отвечала за еду, то провела довольно много времени на кухне
тушила помидоры, измельчая их в пасту, потом протирала через сито.
— О, Натан, — донесся до меня возглас Минти и ее хриплый смех. Они
сидели в саду и пили вино. Я обжарила луковицу до замечательно прозрачного
цвета, добавила немного тертой моркови и подмешала в рагу. Вымыла латук,
каждый листик отдельно, обсушила и поставила кастрюлю воды, чтобы отварить
пасту. Пусть поговорят, подумала я. Натану это пойдет на пользу.
Я разгорячилась и устала, но на кухне было не прибрано, и я не спеша вымыла
и вытерла посуду, поставила ее в шкаф. Я отнесла ужин в сад лишь к девяти
часам; бутылка вина уже опустела.
Натан говорил и оживленно жестикулировал, а Минти наблюдала за ним своими
раскосыми темными глазами. Я поставила поднос.
— О чем разговор?
— О преданности, — ответила Минти. — Мы обсуждаем, почему
человек предан людям, с которыми знаком долгое время.
— Что ты имеешь в виду?
Натан поднялся, откупорил еще одну бутылку и разлил вино.
— Люди забывают о первоначальных причинах своей верности и хранят ее
лишь потому, что знакомы долгое время. — Его рука замерла над моим
бокалом. — Ты не согласна, Рози? — Он улыбался, но я
почувствовала, что муж сердится.
Я озадаченно взглянула на него.
— Думаю, согласна.
— Я тоже так думаю.
Прижимая бокал к груди, Минти откинулась на стуле.
— А я понятия не имею. Наверное, потом пойму... — На ее лицо упала
прядь блестящих волос, и она откинула ее назад. — Когда стану старше,
наверное.
Когда мы заговорили об отпусках, Натан потряс меня, заявив:
— У Роуз тайная страсть к приключениям, хотя она скрывает ее, так как я
предпочитаю все время ездить в одно и то же место. До того как мы
познакомились, она немало путешествовала.
— Натан дразнится, Минти, — мягко возразила я. — И он не
прав. Я распрощалась с приключениями, когда вышла за него. И это была не
жертва. Постоянные переезды вовсе не так увлекательно, как многие считают.
Темные глаза Минти, разглядывающие Натана, засияли сочувствием.
— О да, — произнесла она. — Роуз рассказывала, что
путешествовала вместе с Хэлом Торном.
Я закричала в тишине спальни. Один раз. Два. Это были крик боли и неверия.
Прошло много времени, тьма моих мыслей слилась с темнотой комнаты, и,
наверное, я уснула.
Глава 6
Я резко очнулась от звонка телефона на прикроватном столике. С усилием
повернув голову, я взглянула на часы: было шесть утра. Мысль о том, что Сэм
или Поппи попали в беду, вывела меня из ступора, и я схватила трубку.
— Роуз? — Это был Натан, и на мгновение я вообразила, будто он
звонит сказать, что его задержали на ночь в офисе:
Готовится большая
сенсация, Рози
— и что он едет домой. — Хотел проверить, как
ты. — Он говорил спокойным, выдержанным тоном, как на
переговорах. — Ты в порядке?
Мне потребовалось несколько лет, чтобы постичь искусство переговоров с
Натаном. Следовало отвечать вопросом на вопрос.
— А ты как думаешь? — Моя рука двинулась к его половине кровати.
Он судорожно вздохнул и прекратил говорить голосом
на публику
.
— Мне было невыносимо оставлять тебя в таком положении...
Он сказал еще много чего о том, что не хотел причинить мне боль, о том, что
принял решение, тщательно все обдумав.
— Видимо, не так уж тщательно, — парировала я.
Натан говорил, что не сделал бы ничего подобного, если бы не считал, что это
необходимо для его счастья... и даже для моего.
И так далее и тому подобное.
— Только о моем счастье говорить не надо, — отрезала я. —
Нечего меня во все это впутывать.
— Извини. Это было глупо. Но мне необходимо убедиться, что с тобой все
в порядке.
— Очень трогательно, Натан. Считается, что прошлое — как иностранное
государство, в котором следует вести себя осторожно. Неправда: это мы сами —
чужая страна, неисследованная и потенциально опасная территория. Женщина,
схватившая трубку побелевшими пальцами, желающая причинить своему мужу столь
же дикую боль, как он причинил ей, была мне не знакома. Я не узнавала ее, и
хотя эта странная женщина вызывала у меня интерес и даже интриговала меня,
она одновременно была мне отвратительна.
— Я-то думала, что мое благополучие тебя больше не заботит. Поэтому ты
меня и бросил. Теперь тебя заботит... кое-кто другой.
— Разумеется, я о тебе беспокоюсь.
— О Натан!
— Необязательно жить с человеком, чтобы думать о нем.
— Это бессмысленный разговор.
— Я знаю, — удрученно согласился он. Потом в его голосе появились
жесткие нотки. — Я пытался объяснить тебе все вчера.
Перед глазами у меня встала картина: мы катаемся на катке и никак не можем
оказаться лицом друг к другу. Меня опять пробрала дрожь, но мне удалось
произнести:
— Я больше не могу разговаривать.
— Подожди... подожди, Роуз. Мы должны обсудить детали. Финансовую
сторону и все прочее... Я назначу тебе содержание.
Натан никогда не был корыстным, но денежный вопрос всегда стоял у него на
первом месте. Такой уж он человек. Только обсудив и решив денежные проблемы,
он был готов к рассмотрению более тонких материй. За много лет я выработала
стратегию, при помощи которой с этим справлялась: одним из самых успешных
способов, если я приходила в отчаяние, было просто его игнорировать.
— Где ты сейчас находишься?
— В
Зеффанос
.
Отель, в котором останавливались журналисты нашей газеты, не успевавшие домой из-за поздней работы.
— Почему ты не у... Минти? Последовала короткая многозначительная
тишина. В спальню вплыла Петрушка, запрыгнула мне на ноги и одарила хозяйку
пристальным взглядом.
— Минти пока не готова к вторжению на ее территорию.
Еще одно выражение на новом языке.
— Неужели?
— Я уважаю ее за это.
У меня имелось преимущество перед Натаном: я была знакома с лексиконом
Минти. Она говорила о свободе, личной территории, отсутствии обязательств и
сексе ради удовольствия, а не ради любви в такой же манере, как Ианта в свое
время беседовала со мной о долге и сдержанности.
Где они встречались? Как часто? Было ли это днем? Или в тот мимолетный
промежуток между работой и домом, который Мазарин называет cinq sept — часы,
предоставленные женатым любовникам?
Я задохнулась от желания обрушить на него поток вопросов. Как? Почему?
Когда? Мне хотелось знать подробности. Хотелось жадно заглатывать детали,
как насекомое пожирает гнилой фрукт. Но Натану ни к чему об этом знать, и я
не собиралась предоставлять ему возможность отказать мне в ответе.
Вместо этого я сказала:
— Натан, компания не станет оплачивать издержки твоих любовных
интрижек.
— Я знаю.
Я вспомнила совместно прожитые годы: Натан поощрял меня, был предан,
амбициозен, иногда выходил из себя, но в основном оставался очень мил; я
горела желанием остепениться, радовалась рождению детей и, возможно, в
последние годы брака задавала слишком мало вопросов, слишком легко приняв
установившийся образ жизни. Все могло сложиться по-другому. В свободном
пространстве, оставшемся после ухода детей, все это могло — и должно было —
быть пересмотрено.
— Натан, неужели ты был настолько несчастлив? Если это так, прости
меня, мне очень, очень жаль. — Я с трудом выдавила из себя
слова. — Мне казалось, что я делаю тебя счастливым.
— Рози, — ответил он, — ты знаешь, как я тебя любил. С той
самой минуты, как увидел в самолете.
— Тогда в чем дело?
Он печально проговорил:
— Ты никогда не любила меня так, как я.
— Это неправда, ты же знаешь. Да, я любила Хэла, но любила и тебя тоже.
И в конечном счете, тебя я любила намного сильнее — настоящей любовью, в
основе которой лежали не мечты, а реальная жизнь. Вспомни все, что было с
нами за двадцать пять лет... Натан, послушай меня, ты позволил одержать верх
своему воображению. Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы все
перечеркнуть. Я понимаю, влюбленность умирает. Понимаю, мне не двадцать
девять, и Минти очень хорошенькая. Я все понимаю... — Я сделала над
собой огромное усилие. — Еще не слишком поздно.
— Слушай, — оборвал меня Натан. — Насчет денег. Я не оставлю
тебя в беде.
Я и не сомневалась в этом, но ухватилась за свою гордость:
— У меня прекрасная работа. Проживу сама. Он терпеливо, упрямо
продолжал:
— Пока я буду оплачивать половину счетов. Не хочу, чтобы ты
беспокоилась.
Больше я не могла слушать. Я понимала, что должна поступить мудро и отыскать
лучшее, более разумное решение. В висках стучало:
Подумай еще раз. Ради
детей. Ради меня. Ты перебесишься, и я тебя прощу. Может, мне стоило бы
спросить: что я такого сделала? Может, мне надо молить о прощении, Натан? Ты
должен простить меня
.
Но голос, каким я обычно говорила — тот, которым жены и матери утешают,
грозят, дразнят, уговаривают; голос, что умеет быть грубым, нежным и
властным, сорвался.
Я бросила трубку и снова зарылась в подушки. Почувствовав нужный момент,
Петрушка придвинулась ближе. Я уронила лицо в ладони. Он звонил, чтобы
поговорить о деньгах. Доброта Натана просто невыносима. Мне было бы легче,
намного легче, если бы он был жесток и злился. И так тяжело, почти
невозможно постичь то, что произошло, не говоря уж о том, чтобы планировать
спасительную операцию. Но Натан так и сделал. Он работал тайно, подпольно, и
его шахтерский фонарь высветил богатый новый пласт.
Так выворачивают перчатку наизнанку — палец за пальцем.
В полдевятого я позвонила Ви, хотя помнила, что сегодня суббота и в это
время ее лучше не трогать. Ви и Мазарин были моими самыми старыми подругами:
мы втроем вместе ходили в университет.
— Ви, это Роуз. Извини, что звоню в такой час, но мне нужно с кем-
нибудь поговорить.
— О, Роуз! Господи! Сто лет от тебя ничего не слышно. Да, конечно. Что
стряслось?
— Натан меня бросил. Ушел к моей ассистентке.
На заднем плане раздались крики семилетней Аннабели пятилетнего Марка. Голос
Ви поднялся до потрясенного визга:
— Ты шутишь. Когда?
— Вчера вечером. — Наш разговор сопровождался детским воем, и Ви
приказала отпрыскам сидеть тихо: мамочка уже идет. — Извини, Ви, я в
неподходящее время...
— Послушай, — сказала она. — Я сейчас не могу разговаривать.
Нас с Люком ждет такси, дети капризничают. Позвоню как только смогу.
Разговор отобрал у меня последние силы, и я натянула на голову простыню.
Если уж мне предстоит страдать — в данный момент в этом не было сомнений, и
наверняка это продлится долго, — то вполне можно мучиться по полной
программе, предавшись великой, царственной боли.
Но мысли, словно крошечные лодочки с белыми парусами, в неразберихе
скользили в моей голове. Надо оставить записку для молочника. Счет за газ
просрочен. И срок действия загранпаспорта заканчивается. Нужно позвонить
детям — но мне не хотелось, чтобы они стали свидетелями землетрясения,
разрушившего брак их родителей. Это дети должны обращаться к родителям за
помощью и советом, а не наоборот.
Я представила, как они подумают:
Бедная мама, он ушел от нее к женщине
помоложе
.
И начала рыдать как безумная, пронзаемая конвульсиями с головы до ног, и не
прекращала до тех пор, пока от истощения меня не начало тошнить. В конце
концов я добралась до ванной, облокотилась о раковину и пустила воду. В
последний раз зубной пастой пользовался Натан. Он, как всегда, не завинтил
колпачок.
Двигаясь неуверенно и дрожа, словно после тяжелой болезни, я опустилась в
воду. Я лежала и бессмысленно смотрела на полочку над головой: масло для
ванны; жидкость для полоскания рта; большой рулон бумажных полотенец;
запасной кусок мыла — обычный набор.
Я посмотрела на свое тело. Что я ожидала увидеть? Бронзовое сияние нимфы из
фонтана, чьи формы оставались нетронутыми, не помеченными временем?
Беременности не украсили моего тела — его растягивали, резали, зашивали. Оно
вынашивало детей, баюкало их, а когда наступало время, мягко отталкивало их
от себя. Это тело научилось быть бесконечно занятым и хвататься за любую
возможность передышки, беречь минуты тишины в душной, переполненной
бесчисленными требованиями семейной жизни. Разве могло все это не отразиться
на моем теле?
Для этого женщины и существуют на земле, — у Ианты было свое мнение на
этот счет. — Больше нечего говорить, нравится тебе это или нет,
Роуз. — Я вспомнила, что она в тот момент как раз снимала коричневую
восковую кожицу с вареного окорока. — Если делать то, что правильно,
никогда не ошибешься. — Взяв нож, мама надрезала жир, ставший
прозрачным после варки, и начинила его гвоздикой, выкладывая орнамент в
форме бриллианта. — Воспитание детей и сохранение семейного очага
вознаграждается по-своему
.
Моя кожа начала морщиться.
Мама похожа на чернослив, мама похожа на
чернослив...
Так говорила Поппи, которая любила забираться в горячую ванну
с пеной, служившую мне убежищем. Худенькие ручки и ножки цеплялись за края,
переливая воду, и ко мне прижималась мокрая, костлявая маленькая фигурка.
Иногда появлялся Сэм и спрашивал:
Можно войти?
И мое купание заканчивалась
свалкой мокрых тел и хохотом. За исключением тех дней, когда я уставала и
огрызалась на детей.
Я надела старые джинсы и свитер и заметила, что руки у меня дрожат.
Прекрати, Роуз, упрекнула я себя. Ты должна думать. Ты должна быть сильной.
Я спустилась вниз раздвинуть шторы, написать записку молочнику, начать
повседневные дела на сегодня, завтра, послезавтра и все последующие дни.
Потом я вышла в сад. За зиму крыша сарая одряхлела и дала течь — хотя я
подозревала, что всему виной белки. Внутри после вчерашнего дождя накопилась
грязная лужица. Я достала вилы и секатор и отнесла их к кусту сирени. Сирень
— жадное растение, садовый алкоголик: оно поглощает из почвы всю влагу до
капли. Но я все ей прощала, потому что аромат сирени и тяжелые, эротичные
соцветия доставляли мне огромное удовольствие. Однако на участке земли под
кустом сирени за жизнь других растений приходилось бороться, как бы часто я
ни опускалась на колени, копая и пропалывая.
Чтобы решить проблему, нужно было прорезать дождевой тоннель в ветвях куста,
пока не проявилась новая поросль и крошечные зародыши бутонов: тогда бы я не
смогла их срезать.
С мертвым деревом легко справиться: один щелчок секатором здесь, другой —
там, и сухие, ломкие ветки падают. Но прошлогодняя поросль оказалась
сильной, сочной, маслянистой от предчувствия весны. Дерево сопротивлялось
моему вторжению и не понимало, зачем ему дождевой тоннель. Я сражалась с ним
около получаса, секатор глубоко вгрызался в мясистую плоть, оставляя шрамы,
которые будут плакать вместе с дождем.
Короче говоря, для нормального завершения работы мне нужен был Натан со
стремянкой. Чувство равновесия всегда меня подводило, и муж не позволял мне
становиться на стремянку.
Ты мне нужна живой, — говорил он. Как я без
тебя справлюсь?
Я снова начала плакать.
Я схватила вилы и воткнула их в землю. В лучшие дни копание меня
успокаивало, в худшие — усугубляло усталость. Мне было все равно. Это
простое действие, которое я выполняла столько раз, должно помочь: у меня
появится доказательство того, что энергия продолжает течь вопреки преградам,
и копание и прополка будут всегда нужны. Даже если жена больше не нужна
мужу.
Хотя я добавляла мульчу, земля по-прежнему оставалась упрямой и капризной,
застревая на зубцах. Рукоятка выскользнула у меня из рук. Я снова подняла
вилы и погрузила их в сухую комковатую глину. На этот раз зубцы наткнулись
на сплетение корней и больше не поддавались.
— Давай же, черт возьми, — процедила я, пожалуйста. — Но все
было бесполезно: вилы застряли. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.
В голове раздался щелчок. И почти сразу мое видение изменилось на малейшую
долю, однако то, что я увидела, было шире, крупнее, всеобъемлюще. Я словно
разрезала корочку пирога и обнаружила, что под ней — гнилое мясо. Словно
всмотрелась в свою картину с розами и увидела не только взъерошенные
лепестки и нежно-зеленые чашечки, но и язву, выеденную червоточину, жгущую
бутон.
Как я могла не заметить гниение белоснежной розы? Или мокриц и
проволочников, змеящихся по маленькому клочку земли, который я только что
вскрыла. И россыпь камней, осколки оранжевого пластика и колечко от жестяной
банки. И среди этих подземных жителей и захватчиков вились цепкие,
вездесущие корни вьюнка.
— Не могу поверить, — сказала Ви, перезвонив мне тем же
вечером. — Ты догадывалась? Роуз, мы так долго как следует не
разговаривали, что я и понятия не имела ни о чем.
Когда-то мы точно знали, что происходит в жизни друг друга, но в последнее
время все изменилось. Некогда близкая дружба пала жертвой занятости. Ви была
редактором книжной рубрики в газете-конкуренте (
Конкуренты как раз и бывают
лучшими друзьями
), второй раз вышла замуж и поздно родила, а я была
поглощена работой. В промежутках между этими напряженными, жизненно
необходимыми занятиями не оставалось свободного пространства.
У Ви был усталый голос, и я почувствовала себя виноватой за то, что
потревожила ее.
— Нет, не догадывалась, но я особо и не приглядывалась. Натан не
покупал нового белья, не пользовался лосьоном после бритья, не читал стихи.
Ви, извини, что я тебя побеспокоила, но я понятия не имею, с кем еще
посоветоваться.
— Конечно, ты правильно сделала, что позвонила. Но мы как раз ехали на
свадьбу к нашей бывшей няне, — последнее, чем мне хотелось бы заняться
в драгоценный субботний день, но все к лучшему. Хочу, чтобы нынешняя няня
поняла, насколько крепкими и дружескими могут быть наши отношения.
Я понимала отговорки, к которым прибегает работающая мать. Они были
оправданны, поскольку главное, к чему мы стремимся, это обеспечить комфорт
детей.
— Послушай, а не хочешь приехать ко мне? Вместе поужинаем.
Мне было трудно на чем-либо сосредоточиться, и при мысли, что придется выйти
из дому, я запаниковала.
— Нет-нет, не стоит. Давай просто поговорим.
— Ты детям рассказала?
— Даже подумать об этом не могу. По крайней мере, сейчас. — Я
представила, как Сэм онемеет от потрясения, а алые губы Поппи побледнеют и
задрожат.
— Роуз, я понимаю, что ты чувствуешь, поверь. Звони мне в любое время
дня и ночи.
— Спасибо.
Больше добавить было нечего.
Я отправилась на поиски виски и нашла его у Натана в кабинете. Рядом с
бутылкой стоял пустой стакан со слоем мутного осадка на дне толщиной в
ноготь. Судя по всему, муж пил, пока ждал моего возвращения домой и
планировал свой побег от нашего брака. Я не любила виски, но плеснула себе
немного, и алкоголь сделал свое дело, ударив по пустому желудку.
Я представила, как Минти встряхивает блестящими волосами, вспомнила ее
мягкий хриплый смех и ответный смех Натана. Думаю, в каком-то смысле они
смеялись надо мной.
Меня наполняло странное ощущение, будто мое тело стало чужим владением, к
которому у меня не было ключа; не было у меня и карты с расположением кожи,
костей и кровотока. Я вытянула руку. Согнутся ли мои пальцы? Сумею ли я
сглотнуть? Сможет ли воздух в крошечных кавернах моих легких провести
химическую реакцию? Над левым глазом пульсировала боль, горло пересохло от
плача. Разумеется, все это от шока: мое тело первым приняло удар. Хотя я
выслушала Натана, хотя я слышала, как за ним захлопнулась входная дверь, и
прожила в пустом доме один день и одну ночь, половина меня все еще не
верила, что его здесь больше нет.
Натан обожал свой кабинет. Вывеска на двери гласила:
Не входить
; он
настоял на том, чтобы провести две телефонные линии, и мурлыкал, когда они
звонили одновременно. Его кабинет был пробной площадкой перед работой: здесь
он раздумывал над важными офисными делами. Натан не поленился установить
специальные программы для оплаты счетов, страховки и подсчета семейных
финансов.
Я села за стол, открыла ящик и наткнулась на аккуратные ряды скотчей,
шариковых ручек, отверток. В раскрытом блокноте у телефона было написано:
Позвонить бухгалтеру
.
Прежде чем выйти из кабинета и бросить жену, он все продумал. Натан всегда
методично прорабатывал задачи, которые сам себе и ставил.
Давным-давно Ви обвинила его в том, что у него нет воображения, но я
возразила, что это не так. Как раз потому, что Натан слишком хорошо
представлял себе бедствия, которые могут постигнуть его семью, он прилагал
такие усилия, чтобы их предупредить.
Над столом висела фотография в рамке: Натан с коллегами на прошлогоднем
рождественском ужине. Мужчины — на фото были одни мужчины — во фраках,
подчеркивающих их компанейскую одинаковость и свидетельствующих о том, что
событие действительно важное, хотя на самом деле обычная выпивка с закуской.
Я еще дразнила Натана по этому поводу.
Он сидел между председателем совета директоров и редактором, и когда я
впервые увидела снимок, он мне понравился, потому что у Натана был какой-то
отрешенный и расслабленный вид. Теперь я увидела в нем другое: блеск в его
глазах был вызван не безусловным счастьем мужчины, довольного своей работой
и домом, а скорее волнением человека, в жизни которого намечается абсолютно
новый поворот.
Ранним воскресным утром я нехотя очнулась ото сна — меня разбудил звук шагов
в прихожей и по лестнице.
В первую минуту я подумала, что это Натан несет мне завтрак — как всегда по
воскресеньям.
Это наше время
, — говорил он, когда дети уже выросли и
могли сами готовить себе завтрак, а потом повзрослели настолько, что завтрак
стал смутным воспоминанием.
Время только для нас двоих
. Иногда он не ждал,
пока я доем, и убирал поднос.
Наше время
. В последнее время, стесняясь
того, как выгляжу по утрам, я пряталась под простыни, но он отыскивал меня
там.
Воздух в спальне был кисл
...Закладка в соц.сетях
