Жанр: Любовные романы
Месть женщины среднего возраста
...ен здесь, — написал
он. — Время: 14.15.
На следующий день мы вернулись в базовый лагерь, и Хэл послал радиограмму в
полицейский участок Кецеля.
Находка ни для кого не была загадкой. Шесть недель назад пропал один из
смотрителей лесозаготовительной компании, европеец. Видимо, он не выплатил
зарплату кое-кому из местных. Они отомстили привычным для них способом.
После того случая у меня начались кошмары — мне снилось лицо мертвеца, его
озлобленные глаза; снилось, что на меня охотятся в странном, опасном лесу...
Я снова и снова видела сон, в котором мы с Иантой наблюдаем за людьми,
выносящими мебель из коттеджа
Медларз
.
У меня слипались глаза, я впала в апатию и страшилась наступления ночи, а
потом ворочалась и металась в гамаке, слушая шуршание насекомых на пальмовой
крыше.
Пока Сэм выздоравливал, мы с ним собрали головоломку с Марафонской битвой
(из тысячи кусочков) и обнаружили, что последних двух деталей не хватает.
— Мам, я не поправлюсь, пока мы их не отыщем. — Сэм слабо
улыбнулся.
Я поверила ему и обыскала дом сверху донизу: Ианта клялась, что когда она
принесла головоломку, та была полной.
И я нашла пропавшие детали. Если бы я сразу собралась с мыслями, то поняла
бы, где прежде всего нужно было искать — нагрудные доспехи юноши, который
собирался бежать с поля боя, чтобы войти в легенду, лежали под подушкой
Сэма. Там же я нашла кусочек с оливковым деревом, которое росло на заднем
плане.
Держа поднос на коленях, Сэм сел на кровати и торжественно положил две
последние детали на место.
— Жаль, что ты не можешь остаться дома, — сказал он.
Глава 19
Я не хочу, чтобы все так вышло
.
Так я говорила и верила, с непоколебимой убежденностью и невежеством, хотя
мне был уже двадцать один год. Но все было зря; я столкнулась с чем-то более
сильным, чем мое желание. Меня победила биология.
В дебрях тропического леса я наконец решилась. Доведенная гормонами, страхом
и любовью почти до сумасшествия, после ужина у костра я приперла Хэла к
стенке.
— Я беременна.
Он закрыл глаза.
— Так я и знал. Что ты собираешься делать?
— Оставить ребенка. Это не обсуждается. Это наш ребенок. — Я
ощутила трепет волнения и нежности. — Наш ребенок, Хэл.
— Нет, — бесстрастно проговорил он. — В мои планы это не
входит. Я не хочу детей.
Было темно, и я не могла разглядеть его лица. Но я знала, что его голубые
глаза загорелись знакомым упрямым безжалостным огнем, в то время как в моих,
наверное, отразились растерянность и гнев... да, гнев.
— Но мы не можем это игнорировать. Это не перерасход на счету и не
головная боль.
— Я не просил ребенка.
— Ты ведешь себя возмутительно.
— Разумеется. Если честность тебя возмущает, то да.
— Но это случилось! — Я протянула к Хэлу руку, но он отпрянул.
Рука упала.
— Мы планировали работать и путешествовать.
— Знаю. И я тоже хотела этого, но иногда планы меняются. Мы должны
построить другие планы.
Он долго и пристально смотрел на меня сквозь сумерки, и мне казалось, что
его взгляд говорит: прошло столько времени, а мы до сих пор совершенно друг
друга не понимаем.
— Но я не хочу менять свои планы, Роуз.
Я чувствовала, как Хэл меня отвергает; вкус отторжения был у меня на языке.
В голове проносились обрывки прошлых разговоров: беспечное упоминание
натуры вечного странника
и его утверждение, что
лучшая жизнь, единственно
возможная жизнь, лишена оков
. Эти слова всегда убеждали меня в том, какое у
Хэла интригующее восприятие жизни; как он не похож на других.
Постепенно я стала осознавать, какие меня жду сложности.
— Хэл, я предвидела, что ты будешь в ужасе, что рассердишься, но
думала, что в конце концов ты скажешь:
Это не то, чего я хотел, но мы
справимся
.
Это его уязвило; он сел на корточки рядом со мной.
— Я когда-нибудь тебе лгал? Я тебе что-нибудь обещал? — Он покачал
головой. — Я не могу... я точно знаю, что не могу. Я из другого
теста... мне нужно... Нет, я хочу продолжать работать, как и планировал.
Жизнь коротка, и я хочу быть свободным, чтобы уделять ей все силы. Но мне
очень жаль, Роуз, что так получилось.
Я посмотрела на него в упор.
— Мы несем ответственность за ребенка. У него никого больше нет.
— Только если я соглашусь взять эту ответственность на себя.
Перспектива остаться в одиночестве с ребенком на руках заставила меня
запаниковать, и я услышала лепет невежественной, отчаявшейся незнакомки. Я
спорила, что ребенок не изменит нашу жизнь; слова лились из меня потоком.
Нам не надо ничего менять. Детей подвязывают на грудь и таскают с собой;
оставляют в камерах хранения; оставляют на попечение другим людям. При
желании рождение ребенка пройдет почти незаметно и никак не помешает нашей
жизни.
Он молча слушал. И наконец пошевелился.
— Даже я лучше разбираюсь в воспитании детей.
Я опустила голову.
— Хорошо, больше мы об этом разговаривать не будем. Я сама обо всем
позабочусь.
Очевидно, этому разговору предстояло продолжиться, но пока я больше не могла
говорить. К тому же мне надо было подумать.
Хэл поднялся: ему нужно было проверить костер и что-то обсудить с
проводником. Я осталась на месте. Вечер стоял душный, но внутри у меня было
холодно.
Мы молча разошлись по гамакам. В ту ночь я слышала, как Хэл переворачивается
и что-то бормочет во сне — тогда и во все следующие ночи, когда я лежала без
сна и раздумывала о проблеме, с которой столкнулась лицом к лицу.
Мы держались вежливо и обходительно, почти как незнакомые люди. Мне стало
лучше, меньше тошнило, и я сопровождала Хэла в запланированных поездках.
Физически мы никогда не были ближе, но это была близость двух людей, которые
предпочли находиться по разные стороны изгороди.
В понедельник, на третьей неделе, я очнулась от неспокойного сна и ощутила
сильный спазм в пояснице. Я приняла аспирин и побрела к гамаку. В ту ночь, в
отчаянии, я выпросила стакан бренди из бутылки, которая хранилась в аптечке
в медицинских целях. Хэл пристально посмотрел на меня, но ни о чем
расспрашивать не стал. Он лишь произнес:
— Завтра важный день. Надеюсь, тебе хватит сил. — Нам снова
предстояло путешествие вверх по реке.
Я накинулась на него:
— Ты ведешь себя жестоко.
— Угу, — кивнул он, — так оно и есть.
— Хэл, мы совершили ошибку.
— Я понял. И это я веду себя плохо. Но мы приехали сюда заниматься
другим делом. Так давай же делать то, что планировали. А потом
подумаем. — Он немного смягчился. — Дай мне привыкнуть, Роуз.
Когда настало время уезжать, стало ясно, что я не в состоянии вылезти из
гамака, не то что переправляться по реке.
Хэл наклонился надо мной — я лежала, с перекошенным от боли и неудобства
лицом. Его акцент стал более отчетливым:
— Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Я попыталась сесть, но безуспешно.
— Хэл, как думаешь, здесь можно где-нибудь нормально прилечь? Мне нужно
чувствовать под собой твердую землю.
Он погладил меня по лицу, и всего на минуту-две снова стал прежним.
— Посмотрим, что можно сделать. А потом надо будет увезти тебя отсюда.
— Вдруг я потеряю ребенка? — пролепетала я. — Но я не хочу,
Хэл. У него есть право жить.
Он промолчал.
Вдвоем с проводником они соорудили примитивное ложе и перенесли меня туда.
Хэл попытался послать радиограмму в Кецель, но в результате тропического
шторма, бушующего поблизости, прием был невозможен, и к тому времени, когда
ему удалось наладить связь, все свободные самолеты уже были откомандированы.
Ему удалось проконсультироваться с доктором, который сказал, что если я
отдохну, возможный выкидыш удастся остановить. Он снабдил Хэла основными
инструкциями и посоветовал ему как можно скорее доставить меня в Кецель. Что
беременная женщина вообще делает в тропическом лесу, спросил он Хэла. Хуже
всего, что он запретил мне принимать аспирин.
Хэл наклонился над моей кроватью. Я поежилась и почувствовала струйку пота,
стекающую по ногам на кроваво-алый глиняный пол.
— Тебе лучше?
— Хуже.
— Бедняжка Роуз.
У меня возникло странное ощущение, как будто мое тело гниет.
— От меня пахнет?
— Нет. — Его губы коснулись моей мокрой щеки. — Ты прекрасна.
— Здесь плохое освещение, — проговорила я.
Хэл отложил долговременную поездку вверх по реке, но я убедила его пойти в
альтернативный дневной поход и проверить достоверность сообщений о следах
индейцев. Надо отдать Хэлу должное, он согласился с неохотой, но я заставила
его уйти.
— Я пока не могу двигаться, но я в безопасности, так что уходи.
Он взял мою руку.
— Прости меня, — сказал он. Сердиться и быть холодной казалось
глупым.
— Ты моя радость, Хэл. — Я слышала, как у него перехватило
дыхание. — С тобой я испытываю самую глубокую радость, острейшие,
нежнейшие эмоции и иногда... мне кажется, что мы неотделимы друг от друга.
Хочу, чтобы ты это знал.
Он долго смотрел на меня сверху вниз. Потом, поставив рядом со мной еду и
воду, он проинструктировал носильщика, который остался дежурить. Через брешь
в хижине я наблюдала, как он грузит вещи и трогается.
Тянулся день. Я сосредоточила взгляд на дереве, что вырисовывалось в дверном
проеме. У него были перепончатые блестящие листья, а ствол изрыт дырочками,
обнажавшими древесину цвета сырого мяса. Дерево напомнило мне мертвеца из
реки.
Я изучила карту. Был почти полдень, и Хэл должен был прибыть на место, где
река изгибалась и поворачивала обратно; в два часа он должен повернуть
назад. Но в тропическом лесу никогда нельзя быть уверенным в том, что все
пройдет гладко. Карта упала на пол.
Носильщик заглянул в хижину и ушел. Как будто по расписанию на опушку
обрушился тропический ливень, и так же быстро кончился. Листья задымились от
влаги, и из пара на опушку вышли фигуры поющих, танцующих яномами: их ступни
сбивали лесную землю в кроваво-алую глину. Я очнулась. Это был сон. Я
перевернулась на другой бок.
Через несколько часов боль возобновилась с удушающей силой, а потом все было
кончено.
В наступающей темноте я боролась со своим телом, которое не поддавалось
моему контролю. Здесь не было ни ангелов, ни горящих свечей.
Должно быть, я закричала, потому что в хижину украдкой заглянул носильщик.
Он посмотрел на меня и вернулся с питьем. У напитка был отвратительный вкус,
но мне уже было безразлично.
Становилось все темнее, и я то засыпала, то просыпалась. Я взмокла от пота и
пропиталась кровью. Моим скользким рукам было не за что, не за кого
ухватиться: вокруг не было ничего, кроме моей утраты. Ничего, кроме темного,
пульсирующего сердца джунглей.
Хэл был моей сокровенной радостью, но этого оказалось недостаточно. В жизни
есть и другие важные вещи. Мне хотелось ответственности, которая Хэлу была
не нужна. И больше, всего мне хотелось иметь право оставить ребенка. В этом
была моя свобода — пусть сомнительная, ограниченная, но все же возможная.
Мой выбор был так же прост, как и выбор Хэла; только он был другим.
Переделывать Хэла было бессмысленно — сейчас или когда-либо в будущем. Он
твердо стоял на своем пути, и я не собиралась всю жизнь любить и ждать, а
потом, по прошествии времени, просто ждать. У моего тела был один недостаток
биологического свойства, и я не могла бродить по тропам в джунглях и
сплавляться по рекам, зная о нем. Я неверно выбрала время. Вздрогнув, я
очнулась; в хижину вошел Хэл и принес миску с водой. Он был очень возбужден.
— Роуз! Мы их видели! Они задержались достаточно долго и вступили с
нами в контакт. Я сделал потрясающие фотографии. Это отличная поездка,
лучшая поездка. Нужно заклеить мозоли на ногах, но сперва я тебя вымою. Я
ничего подобного в жизни не делал, это было... — Он откинул мой
спальный мешок. Наши глаза встретились.
Он изо всех сил пытался не подать виду. Но внезапная вспышка в его глазах
цвета горечавки поведала мне, как сильно его напугало то, что здесь
произошло.
— Можно я помою тебя, Роуз?
Одному Богу известно, как Хэлу удалось нагреть воду. Как же я соскучилась по
обычной теплой воде! Осторожно, нежно он обмыл меня губкой, и, будучи в
лихорадочном состоянии, я вообразила, будто по полу потекла кровь. Я была
беззащитна, мне негде было укрыться, и я позволила ему проделать это со
мной, морщась от уязвимости, от того, что я женщина.
Хэл говорил со мной тихо и ласково:
— Я особенно тщательно мою твои ноги, потому что ноги — это самое
главное. Если стопам неудобно, то неудобно всему телу. Это первое правило
путешественника. — Он раздвинул мои пальцы, капнул между ними воды и
высушил кожу. — Твои ножки довольны?
— Мои ножки очень довольны, благодарю. Хэл заставил меня перевернуться
на спину, и произошло чудо: я стала чувствовать себя чистой. Он провел
губкой у меня под мышками.
— Если тебе жестко, я разорву рубашку.
Он вымыл меня и поцеловал. Слабая, испуганная и отчаявшаяся от любви, я
ответила на поцелуй — поцелуй Иуды.
Через неделю мы вылетели обратно в Кецель на том же небезопасном самолете и
остановились в отеле у аэропорта.
Ночью я сказала Хэлу, что ухожу от него, потому что люблю: люблю так сильно,
что мне невыносимо видеть, как мы разрушаем друг другу жизнь.
— Мне нужно спокойствие, стабильность, семья, — призналась
я. — Рано или поздно эти проблемы все равно возникнут, так не лучше ли
решить их сейчас и покончить с этим?
Хэл лежал на подушке ко мне лицом; при этих словах он отвернулся. Он не
сказал ничего, что заставило бы меня передумать. Я знала, что он ничего не
скажет. Хэл вздохнул, и я дотронулась до его плеча, чтобы он обернулся.
Обомлев, я увидела, что он плачет.
— Я не хочу той жизни, о которой ты говоришь, — ответил он, —
но мне от этого только тяжелее.
На следующее утро я проснулась поздно. Горячее солнце проникло в комнату;
дешевое постельное белье казалось грязным и шероховатым.
Хэл и его рюкзак исчезли. Я лежала и представляла, как он идет по узким,
тесным улицам, останавливается, чтобы выпить кофе, просеивает сквозь пальцы
щепотку ярких пряностей на уличном прилавке. Он уже перестраивает настоящее
и говорит о будущем, предвкушает возвращение в тропические леса. И ему, и
мне было известно, что он только что освободился от многих лет компромиссов,
несогласия, от призрака меня — ждущей.
По пути в аэропорт я попросила таксиста остановиться и вышла из машины. Жара
вонзилась в меня сверлом; шум и запахи были как пощечина органам чувств.
Небо было дурного дымного серого цвета, как металл пистолета. По краям
дороги высились горы мусора; в них рылись какие-то люди, разгребая помои
голыми руками. Я подошла к ближайшей куче и положила туда свои ботинки. Не
прошло и двух секунд, как кто-то подскочил и выхватил их.
Я вернулась в такси. Разрозненные постройки города оставались позади; на их
месте появились поля и низкий кустарник. Я не оглянулась.
Когда мы только начали встречаться, Хэл прочел мне лекцию о том, что все
люди должны путешествовать: это расширяет кругозор. Влюбленная, я не хотела
подвергать это сомнению и согласилась.
Он ошибался, и как бы он удивился, если бы ему это сказали, —
путешествия сужают кругозор. По-моему, это слова Бернарда Шоу.
В самолете по пути домой я познакомилась с Натаном.
Натан был заворожен моей историей.
— Почему, — хотелось ему знать, — почему, если ты так любила
этого мерзавца, та его бросила?
Я попыталась объяснить, что мне не хватило бы мужества натыкаться на
мертвецов в джунглях: точнее, обнаруживать то, символом чего они являлись.
Еще меньше мне хотелось быть той, что ждет его дома. Я не призналась, что на
самом деле любила Хэла так сильно, что в конце концов перестала доверять
этой любви.
— Но я решил жениться на тебе, и меня ничто не остановит. — Натан
засунул руки в карманы. — Даже если бы ты жила на дереве, мне было бы
наплевать.
— Наверное, я плохо объяснила, — ответила я. Наверное, лучше бы я
вообще не объясняла, ведь эта тема была для меня очень болезненной и
непонятной.
Если бы Ви или Мазарин спросили меня, что я почувствовала, снова увидев
Хэла, я бы ответила:
Неотвратимость
.
В каком-то смысле Натан был прав, хотя он и зря боялся. Когда к человеку
привыкаешь, привычка никогда не умирает полностью. Она уходит в подполье.
Может, вы никогда не увидите того человека, а может, и увидите; но он всегда
с вами, всегда рядом.
Один день сменялся другим, и лето было в самом разгаре. Я до сих пор плохо
спала, хотя уже не чувствовала себя несчастной; я просто никак не могла
успокоиться, ведь мне пришлось пережить тяжелую борьбу за выживание, которую
мне навязали. Как-то раз, душной ночью, я распахнула французские окна и
ступила в загадочный мир ночного города.
Воздух был похож на бархат; прохлада почти не ощущалась. Через три-четыре
дома вверх по улице тявкнула лиса и, почуяв меня, замолкла. Оставляя на росе
следы босых ног, я зашагала по лужайке. В водянистой темноте кремовые и
белые розы светились, как лампочки. В тени едва вырисовывались очертания
листьев, кривых, как изогнутые турецкие сабли, и разросшихся растений.
Я обливалась потом, сердце стучало; я вспомнила волнующую, странную
атмосферу тропического леса. Добравшись до фонтана, я села на кирпичный
выступ. Раздался тихий всплеск. В отсутствие Петрушки здесь поселилась жаба:
я видела ее несколько раз. Не знаю, как долго я просидела неподвижно, но
жаба снова выползла из воды.
Могла ли я сделать иной выбор в этой маленькой истории? Вряд ли. Розы —
очень домашние цветы, всегда говорила Ианта, помни об этом.
Светало. Я встала, потянулась и с удовольствием вдохнула прохладные ночные
ароматы.
Самое время понаблюдать за жуками-листоедами. Я обнаружила, что в ночной
рубашке это делать лучше всего. Лилии-мадонны росли соцветиями в трех
горшках, и я наклонилась, чтобы осмотреть листву. Эти жуки обладают
поразительной способностью к размножению, и сейчас они сидели здесь: готовые
к нападению террористы с блестящими спинками и стальными челюстями,
вознамерившиеся разрушить красоту лилий.
Я взяла одного жука: молодого, лоснящегося и алчного — жучиное воплощение
Минти, которое могло лишь воровать и разрушать, потому что больше ничего не
умело. Брезгливым людям не стоит становиться садовниками; поскольку меня
учили беречь природу, я не пользовалась опылителями — ради блага планеты я
применяла более жесткие методы. С легким уколом сожаления я бросила
блестящего жука-вора на камень и раздавила его ногой.
И стала искать следующего.
Мазарин была права, говоря, что мы должны испытывать боль, иначе не сможем в
полную силу вкусить радость, почувствовать сладость наслаждения и горько-
сладкое томление любви — именно это я и хотела получить, когда незнакомая
рука любви судорожно схватила меня за горло.
Но я научилась не путать наши с Хэлом отношения с сегодняшней жизнью. В
реальной жизни все было по-другому. Реальная жизнь означала дом. Отряхнув
пыль фантазии и вожделения, я смогла спокойно радоваться минутам
удовольствия, счастья и нежности, совмещенным с рутиной и привычкой.
Оглядываясь назад, я понимаю, что в отношениях с Хэлом нарочно искала
мучений и горя, и смирилась с ними, чтобы запомнить и сохранить нежность,
глубокий восторг и трепет от того, что меня потрясла страсть столь редкой
глубины.
Разумеется, некоторые из этих воспоминаний и мой опыт я привнесла в
отношения с Натаном. Так уж получилось.
Снова встретив Хэла, я вспомнила об этом.
Ко мне вернулась энергия. Я вычистила дом на Лейки-стрит от пола до потолка.
Разобралась в столе на лестничной площадке и выбросила все до последней
ненужные бумажки. Забралась на чердак и перебрала чемодан со старой одеждой:
выудила слишком короткую юбку, маленькое вязаное платье, которое нужно
носить без лифчика, облегающую блузку — одежду, принадлежащую прошлому.
Отнесла вещи в машину и отвезла в благотворительный магазин.
Я даже отважилась зайти в сад с намерением что-то сделать, и через пару
часов прежняя радость от работы вернулась. Волшебство, словно кролика
достали из шляпы. Здесь был мой дом, и правила не изменились. Было уже
слишком поздно, чтобы всерьез заботиться о заброшенных цветах, но я испытала
воодушевление.
— Здорово чувствовать, что ты кому-то нужна, — призналась я
Ви, — даже если это всего лишь сад.
Ви застонала.
— Все хорошо в меру. Когда же я буду никому не нужна?
В течение двадцати пяти лет разгар летнего сезона означал поездку в
Корнуэлл, но только не в этом году. И, вероятно, больше никогда, потому что
я не могла представить, как вернусь туда без Натана.
Мысль об этом омрачила мое спокойствие, а я была на страже и не допускала
мрачных мыслей. И я позвонила Сэму и поехала на выходные в Бат. Элис уехала
на какую-то конференцию, а мы отправились на прогулку по сельской местности.
Сэм пытался объяснить разочарование и растерянность оттого, как медленно
развивается его роман.
Спустя какое-то время до меня дошло, что Сэм до сих пор говорит об Элис с
каким-то нездоровым благоговением: мне казалось, что оно должно было уже
пройти. Способности Элис, безусловно, внушали восхищение, но все же не были
сверхчеловеческими. И тут я осознала, что он страдает от передозировки
трагической раболепной любви, которая в его возрасте не такая уж и редкость.
Я осмелилась спросить:
— Тебе не кажется, что пора двигаться дальше?
Он покачал головой — в точности как отец — и на лице появилось упрямое
выражение.
— Нет.
Мы пытались перелезть через забор из колючей проволоки. Сэм опустил верхнюю
жилу, и я пролезла над ней.
— Знаешь, я не хочу сдаваться. — Его осенило. — Может, тебе
не нравится Элис?
— Мне просто кажется, что тебе надоело чувствовать себя несчастным, не
пора ли устроить передышку. — Брюки Сэма зацепились за проволоку, и я
наклонилась, чтобы освободить его. — Ты говорил с отцом?
— С папой?
— У тебя есть еще какой-то отец?
— Он вроде в порядке. Собирался уехать в Грецию и спрашивал о тебе.
Мы соскользнули вниз по высохшему склону и зашагали по берегу ручья. Над
нами раскинула ветви каштановая роща; вода была прохладная, испещренная
загадочным узором от солнца. Мимо пронеслась стрекоза, взмахнула волнистыми
крылышками капустница; над коровьими лепешками роились тучи мух.
— Мне кажется, что папа разрывается на части от чувства вины и
переживает за тебя. — Сэм остановился у каменного моста, разделявшего
поля, и облокотился о парапет.
— Переживает за меня? Это я за него переживаю. — Я встала рядом и
стала наблюдать за стрекозами, парящими прямо над водой. — Сэм... зачем
устраивать такой переворот, а потом мучиться виной?
Сэм бросил на меня пронзительный взгляд.
— Я ездил к нему. — Сын соскреб с камня кусочек мха, и ноготь его
почернел. — У меня такое чувство, будто папа пытается в чем-то себя
убедить.
— Не думай так.
Он снова поскреб мох.
— Иногда мне кажется, что я ненавижу ее за то, что она имеет надо мной
такую власть, — взорвался Сэм. — Разве это не бессмысленно?
Он имел в виду Элис.
— Вовсе нет, — ответила я.
Мы прошли через поле обратно к машине.
— Вообще-то меня беспокоят Ианта и Поппи. Ианта иногда бывает такой
упрямой, не хочет рассказывать, что с ней происходит. Говорит только, что
врач неотступно за ней следит.
— Яблоко от яблони недалеко падает, — заметил Сэм.
— Поппи... о Ричарде нам ничего толком не известно, как и о том, почему
она вдруг решила выйти замуж.
Сэм наклонился, сорвал травинку и пососал мясистый стебель.
— Поппи как кошка — всегда приземляется на лапки. Когда она должна
вернуться?
— В том-то и дело: я не знаю. — Я закусила губу. — Как бы я
хотела знать, как у нее дела.
Прикосновение Сэма к моему плечу утешило меня.
Перед самым моим отъездом с конференции вернулась Элис.
— Как жаль, что мы не смогли пообщаться, — она поцеловала
меня, — но я заставлю Сэма почаще вас приглашать.&
...Закладка в соц.сетях
