Жанр: Любовные романы
Секстет
... тише. Мы не должны
этого делать, Жюль.
— Она была в ней похожа на медведя гризли, тебе не кажется? —
Жюльетт тоже засмеялась. — Хотя в своем роде она хороша. Она меня не
выносит, и очень жаль. Конечно, она старая карга, но я всегда испытывала к
ней слабость.
— Почему она тебя не выносит? — Наташа достала ключи и открыла
маленькую неприметную дверь в том же коридоре, где была и квартира Эмили,
только в другом отсеке. Она приложила палец к губам. — И говори тише.
— Моя бабка увела у нее из-под носа Генри Фокса. — Жюльетт
улыбнулась. — Это было лет пятьсот тому назад, я думаю. С тех пор она с
предубеждением относится ко всем женщинам из семьи Маккехни.
Обе женщины ступили в узкий проход, потом спустились на несколько ступенек.
Оказавшись в длинном коридоре со сводчатым потолком и стенами, увешанными
акварелями, они остановились и посмотрели друг на друга. Жюльетт взглянула
на дверь слева, которая вела в нижний этаж Наташиной квартиры. Она была
заперта.
— Томас не...
— Нет, нет. — Наташа помотала головой. — Конечно, он хотел
сюда подняться. Он хотел посмотреть все, настаивал, но я не поддалась.
— Вот видишь? Я же говорила, что ты можешь.
— Теперь уже все закончено. — Щеки Наташи окрасились легким
румянцем. — Последние картины я повесила вчера утром. Мне помогали
Джонатан и Анжелика. Хочешь посмотреть?
— У нас есть время?
— А мы быстро. Он внизу в гостиной с Джонатаном. Анжелика на страже.
Она не уйдет, пока я не приду.
Взяв Жюльетт за руку, она повела ее за собой по коридору. Жюльетт увидела
комнату Джонатана, комнату с телевизором, маленькую гостиную, ванные и
наконец спальню Наташи. Она была тронута простотой и очарованием комнат и
особенно застенчивостью, с которой Наташа показывала свое творение, ее
очевидным восхищением, смешанным с беспокойством. Она вела себя так, будто
боялась, что Жюльетт в любой момент начнет критиковать ее за отсутствие
вкуса.
Жюльетт оглядела спальню, прохладную и тихую, с огромной кроватью под
балдахином. Она взяла Наташу за руку.
— Кровать выглядит грандиозно, — сказала она. — Я знала, что
так и будет.
— Я никогда бы не решилась ее купить, если бы не ты. — Наташа
опустила глаза. — Я бы себе запретила.
— Ты должна научиться доверять себе. И ты уже учишься. Но ты слишком
долго была в тюрьме, так что на это потребуется время.
— Жюльетт, не надо. Это нечестно по отношению к нему.
— Хорошо, не буду. — Жюльетт пожала плечами. — Но, Наташа,
получилось очень красиво. — Она запнулась. — И ты очень красива,
дорогая. Никогда не видела тебя такой красивой, как сегодня. — Она
сжала ладонями лицо Наташи и повернула к себе. Она убрала с чистого лба
густые темные волосы, взглядом ласкала тонкие брови, серые широко
расставленные тревожные глаза. Притянув Наташу к себе, она поцеловала ее в
губы.
Поцелуй — продолжительный, исполненный сладости для обеих, становился все
более страстным.
Наташа, издав низкий стон, отпрянула первой.
— Дорогая, мы не должны, мы не должны, — повторяла она. — Я
не могу слишком задерживаться — он узнает. Один взгляд на меня, и он обо
всем догадается.
— Рано или поздно он все равно узнает. — Жюльетт снова притянула
ее к себе. Наклонившись, она поцеловала ее в шею, расстегнула ее платье и
поцеловала каждую грудь. Потом с насмешливой улыбкой она застегнула платье и
отстранила от себя Наташу на расстояние вытянутой руки.
— Ну вот, смотри. Образец скромности. Причешись, завяжи волосы сзади, и
он ни за что не догадается. Наташа, он все равно тебя не видит. Он видит
свою идею, а не тебя. А эта идея не включает меня, я уверена. Я весь вечер
простояла рядом с тобой, желая тебя, вспоминая прошлую ночь, и он
ничегошеньки не заметил. — Она улыбнулась. — Он был слишком занят.
Следил ревнивым взором за твоим красавцем-телохранителем, я думаю.
— Возможно. — Наташа нахмурилась. — Однако ты не должна его
недооценивать. Томас видит, правда, он всегда смотрит с какой-то странной
точки зрения. — Она умолкла. — Жюльетт, он такой прекрасный
режиссер...
— Он великий режиссер. Никогда этого не отрицала. Я не имею против него
ничего, когда он стоит за камерой. Но я против того, чтобы он режиссировал
твою жизнь.
— Я знаю, знаю, но... Ах, Жюльетт, я когда-то его любила. Я так его
любила...
Когда она произносила эти слова, ее бледное лицо порозовело. Вздохнув, она
отвернулась. Жюльетт смотрела, как она двигается по комнате — с обычной
грацией, но возбужденно. Она подошла к кровати, потом к окну, посмотрела на
падающий снег. Жюльетт ждала.
— Я скажу ему, Жюльетт, — воскликнула она. — Я пытаюсь
сказать ему уже давно, пытаюсь его подготовить, заставить понять, что он мне
здесь не нужен, что я не позволю ему вернуться. Но он меня даже не слушает.
Я говорю, но все мои слова как будто тонут в нем. — Она печально
взглянула на Жюльетт. — Он такой человек, ничего не поделаешь. Он
всегда слушает какую-то другую музыку, другой оркестр...
— Которым он сам дирижирует.
— Наверное. — Она чуть заметно улыбнулась. — Но надо отдать
ему должное — его музыка волнует. Все эти инструменты — флейты, виолончели,
трубы, скрипки, — они надрывают сердце. А я хочу чего-нибудь более
тихого и спокойного. Просто секстет. Или квартет, трио... — Она мельком
взглянула на Жюльетт. — Кто знает? Может быть, я соглашусь на дуэт.
После долгого молчания первой заговорила Жюльетт.
— Ты тоже художник, — твердо заявила она. — Он не обладает
монополией на искусство.
— Нет, нет, я хорошая актриса, я знаю. Но я играю гораздо лучше, когда
он мной руководит, и еще лучше, если играю по его сценарию.
— Не хочу этого слышать. — Жюльетт подошла к туалетному столику и
посмотрела на себя в зеркало. Она одернула роскошный темный пиджак,
пригладила короткие, блестящие черные волосы и наложила на губы новый слой
агрессивно-красной губной помады.
— Я люблю тебя, — сказала она, глядя в глаза Наташиному отражению.
— Я начинаю любить тебя. Ты даешь мне силу.
— Я могу дать больше, если ты мне позволишь. — Жюльетт обернулась,
нежно поцеловала Наташу. — А теперь я собираюсь улизнуть. Оставляю тебя
с твоим священным чудовищем. Позвони мне завтра утром. Он надолго?
— Не знаю. Он опять хочет поговорить о Джозефе Кинге. — Наташа
устало повела плечами. — Он думает, что знает, кто это. Вчера он так
много говорил об этом, что я опять стала бояться. Жюльетт, можно я тебе
скажу одну вещь?
— Что, дорогая?
— Я иногда думала... То есть было время, когда я думала... Это было
незадолго до того, как я ушла от Томаса. Нет, не могу...
— Дорогая, скажи мне.
— Я думала, что Томас и есть Кинг. Я думала, что это он посылает все
эти письма и звонит по телефону. Не знаю, почему я так думала, ведь это было
нелепо. Иногда Кинг звонил мне, когда Томас был рядом со мной, в той же
комнате. Голос был не Томаса и почерк не Томаса, и Томас никогда бы не стал
угрожать Джонатану, но для меня они все равно как-то связаны друг с
другом. — Она тяжело вздохнула. — Наверное, я просто сходила с
ума. Трудно передать, какой это был ужас. Я все время чувствовала, что за
мной следят, меня подслушивают. — Она оглянулась через плечо. — Я
думала, что здесь я найду спасение. Но приходит Томас, он говорит и говорит,
и приносит все это с собой.
— Дорогая, не плачь. Послушай. Хочешь, я останусь? Черт с ним, пусть
думает, что хочет.
— Нет, нет. — Наташа нежно подтолкнула ее в спину. — Со мной
все будет хорошо. К полуночи вернется Анжелика, а Мария — она очень милая
девушка — посидит с Джонатаном.
— Томас об этом знает?
— Конечно, нет. Он сказал бы, что я порчу Джонатана, потворствую его
страхам. Он всегда говорит, что вокруг его сына слишком много женщин. Но
Джонатан действительно просыпается от страха, поэтому лучше, чтобы она была
здесь. У нее есть ключ от верхней двери. Томас не должен знать...
Жюльетт улыбнулась, приподняв бровь.
— Так проще, — оправдывающимся тоном объяснила Наташа. —
Таким образом я смогу избежать сцены. Уже через два месяца после того, как я
вышла замуж, я научилась действовать украдкой.
— Дорогая, так ведет себя большинство женщин, — сказала Жюльетт.
— Катулл? — сказал Колин, глядя на сборник поэм, подаренный ему
Линдсей на День Благодарения. В книге была закладка, поэтому она открылась
на любовной поэме, которую он цитировал в своем письме к Линдсей из Монтаны.
Колин вздохнул. Его дьявольская бровь изогнулась еще больше.
— Ты хитрая, лживая, опасная женщина, — сказал он.
Линдсей, которая была в красном платье и в новых серьгах от Тиффани,
подавила улыбку и ответила ему удивленным взглядом.
— Почему? Ах, латынь... Да, я читаю на латыни. В меня ее вбивали в
школе целых восемь лет.
— Я неприлично счастлив. — Колин прижал книгу к груди и увидел,
что она как раз помещается в карман его пиджака. — Я люблю тебя до
умопомрачения, — продолжал он, подходя к ней. — А это платье
оказывает на меня очень странный эффект.
— Это платье? Пикси его ненавидит.
— Что она понимает? Дорогая, с точки зрения мужчины...
— Колин, нет. Даже не думай об этом. Мы опаздываем уже больше чем на
пять минут. Я...
— Боже мой, что со мной происходит? — проговорил Колин пять минут
спустя. Он оторвался от Линдсей. — А с тобой это тоже происходит?
— Тоже.
— О Господи, я не могу показаться там в таком виде. Быстро придумай что-
нибудь расхолаживающее и скажи вслух.
— Мы вернемся в эту комнату только через пять часов.
— Не годится, стало только хуже.
— Сколько будет девятью восемь? Двенадцать умножить на пятнадцать?
Сколько будет шесть с половиной процентов от трехсот двадцати девяти? Почему
Вселенная сжимается? Что увидел Платон на стенах пещеры? Как звали первую
жену Рочестера? Сколько штатов в Америке? Колин, уже должно было сработать.
— Нет, еще нет. Продолжай.
— Назови столицу Мозамбика, Чада. Кто убил Кассандру? Самый высокий
горный хребет в Канаде? Самая длинная в мире река? Самое глубокое озеро?
Почему ты мне так нравишься, Колин?
— Вот это действительно интересный вопрос, — ответил Колин. Они
дошли до лестницы, и он взял ее за руку.
— Неужели ты знаешь ответы на все эти вопросы?
— Конечно, не на все. — Линдсей искоса взглянула на него. —
Но на последний я могу ответить.
— Правда?
На половине пути вниз Колин вдруг остановился. Внизу вестибюль был полон
людей. Не обращая на них внимания, Колин повернул ее лицом к себе.
— Скажи мне, — потребовал он. — Ответь на этот вопрос. Пока
не ответишь, мы не спустимся, даже если нам придется остаться здесь на всю
ночь.
Линдсей на мгновение задумалась. Потом она погладила его по щеке и
заговорила низким, сначала чуть дрожащим голосом. Но постепенно голос ее
звучал все более твердо. Колин слушал.
— И это справедливо для всех женщин? — сказал он, когда она
замолчала. — Почему? Ты уверена? Но я думал... О Боже, Боже. Я не могу
думать от счастья. Дорогая, послушай...
Теперь начал говорить Колин — без колебаний и с той же убежденностью, что и
она. Потом он прислонился спиной к стене и долго смотрел ей в глаза. Линдсей
обвила его шею руками, и он поцеловал ее. Это объятие — сладкое, долгое и
страстное, привлекло к ним всеобщее внимание. На них смотрели — с
сочувствием, с завистью, с любопытством, с раздражением — все те, кто сам
находился в подобном состоянии или помнил его муки и радости.
Свидетелем этого объятия оказался и Роуленд Макгир, который вошел в
вестибюль в эту минуту. Он узнал эту пару, а потом узнал красное платье
Линдсей. Он сразу же отвернулся и, проявив незаурядное присутствие духа,
попытался затеряться в толпе. Он уже почти добрался до выхода, когда его
выдали рост и спешка. Колин окликнул его по имени и нагнал, прежде чем
Роуленду удалось скрыться.
Колин схватил его за руки и с сияющим лицом стал засыпать вопросами. Роуленд
смотрел то на него, то на Линдсей, которая медленно к ним приближалась. Он
видел их лица — светящиеся, загадочные, отчужденные — невыносимые! Собрав
все самообладание, он придумал объяснение — столь точное, что оно никого не
могло убедить. Колин, который почти его не слушал, принял его безоговорочно.
— Но это здорово! — говорил он. — Я так рад. Вот удача! Ты
говорил с Марковым? Думаю, он уже здесь. Мы... Мы немного опоздали. Ты
должен пообедать вместе с нами, Роуленд. Мы идем к Эмили, а Фробишер все
равно всегда готовит на целый полк. Эмили мне не простит, если ты не
придешь. Нет, нет, перестань. Перестань спорить. Ты же не можешь провести
День Благодарения в одиночестве. Линдсей, дорогая, скажи ему. Я сейчас
позвоню Эмили и предупрежу. Вы пока побудьте здесь, я сейчас...
С этими словами Колин повернулся и исчез в толпе. Он не заметил ни выражения
лица Линдсей, ни выражения лица своего друга. Но, как говорила Эмили, Колин
был невинен.
Через некоторое время Линдсей поняла, что она стоит у входа в Дубовый зал.
Она не помнила, как они шли сюда, но была почти уверена, что не обменялась с
Роулендом ни единым словом. Она была поглощена необходимостью предотвратить
опасность. Люди сновали взад и вперед, они то отделяли ее от Роуленда, то
снова бросали их навстречу друг другу. Пробираясь сквозь толпу
экстравагантно одетых женщин, она уцепилась за рукав его черного пальто.
— Что ты здесь делаешь? О Боже, что ты здесь делаешь? — начала
она. — Ты должен уйти. Немедленно.
— Я хочу выпить вместе с вами. А почему я здесь, я только что объяснил.
— Господи, почему ты мне не позвонил?
— Я два дня пытался тебе дозвониться. Не знаю, где ты была.
— Роуленд, пожалуйста, уйди. Будет лучше, если ты уйдешь.
— Сейчас я уже не могу уйти.
— Роуленд, разве Марков тебе не сказал, кто еще здесь будет?
— Нет, не сказал. Это так важно?
— Да, думаю, что важно. Роуленд, послушай...
— Мне наплевать, кто здесь будет, — сказал Роуленд, — я хочу
поговорить с тобой.
— Сейчас? Ты сошел с ума. Роуленд, пожалуйста, уходи! Отпусти меня.
Линдсей вырвала у него руку и рванулась вперед. Она посмотрела в зал и
увидела Маркова и Джиппи, увидела Джини и ее мужа. Она уже начала
пробираться назад, когда Джини подняла голову и заметила ее. Джини
приветливо улыбнулась, но улыбка застыла на ее лице. Побледнев, она смотрела
куда-то мимо Линдсей. Линдсей обернулась и увидела рядом с собой Роуленда.
Как всегда в минуты волнения, она начала говорить, одновременно пытаясь
оттолкнуть Роуленда назад. Она лихорадочно тянула и дергала его за рукав. Но
Роуленд не сдвинулся ни на дюйм, он даже не заметил, что она тормошит его, а
когда заметил, то схватил ее за запястья.
— Что на тебя нашло? — прошипела Линдсей. — Ради Бога,
отпусти меня.
Она подняла глаза и сразу поняла, что на него нашло. Выражение его лица не
оставляло никаких сомнений. Сначала она подумала, что он увидел Джини, потом
поняла, что он ее не видел, что он даже не смотрел по сторонам, был слеп и
глух ко всему окружающему, а причиной этого выражения была она сама.
— Мне все равно, — произнес он глухим голосом. — Мне все
равно, что сейчас не время и не место. Я не уйду, пока не скажу всего, и я
хочу сказать это, пока Колин не вернулся.
Линдсей услышала собственный сдавленный возглас, ее сердце быстро забилось.
Она взглянула в зеленые глаза Роуленда, и на миг ее пронзило ощущение его
удивительной красоты. Герой романа, каким она его воображала с детства. Все
надежды, вся боль трех прошедших лет словно разом ожили, навалились на нее,
и она поняла, что не испытывает ничего, кроме гнева.
— Не смей ничего говорить, — низким, полным ярости голосом
проговорила она. — Ни до того, как Колин вернется, ни после. Колин твой
друг. Он тебе доверяет. Он... О, как ты мог так поступить? Это
непростительно, непростительно.
— Ты можешь меня выслушать? Я все объясню, — начал Роуленд,
пытаясь дотянуться до ее руки, но она уже проскользнула мимо него в зал,
уверенная, что он за ней не последует. В ушах у нее все еще стоял шум,
грохот, похожий на грохот прибоя. Когда она подошла к столику, трое мужчин
встали ей навстречу. Она обняла Джини, потом Маркова, потом Джиппи.
Повернувшись к Паскалю, которым она восхищалась, она увидела, что он смотрит
не на нее, а на кого-то другого, смотрит с выражением гнева и изумления.
Оборачиваясь, она еще успела отметить, что у Джиппи больной вид, а у Маркова
блестят глаза, как блестят всегда в предвкушении скандала. Роуленд Макгир
стоял прямо за ее спиной, а рядом с ним стоял Колин. Колин был бледен,
словно он только что стал свидетелем автомобильной катастрофы. Он начал
говорить взахлеб, затравленно оглядываясь:
— О Боже, Боже, это ужасно! Нам надо уходить. Здесь нельзя оставаться.
Объяснять — нет времени. О, черт!
— Колин, дорогой, вот ты где, — раздался мелодичный и всем
знакомый голос. Колин в ужасе устремил взгляд на стол, словно хотел под ним
спрятаться.
— Поздно, — простонал он, и чья-то рука легла ему на плечо.
Линдсей поняла, что она смотрит в мертвенно-бледное, порочное и очень
знаменитое лицо.
— Колин, я гоняюсь за тобой по всему Нью-Йорку. Где ты прятался? Я
только что от Тины и Гарри. Тысячи газетных писак, весь цвет Голливуда. Там
был Марти, Мишель передавала тебе привет... Колин, ты грандиозно выглядишь.
Подтянутый, стройный, загорелый. Официант, официант, сюда еще шампанского,
да побыстрее. Колин, счастлив тебя видеть. Надеюсь, я не помешаю? Ты не
хочешь меня представить?
Мужчина умолк, уверенный, что он не нуждается ни в каком представлении. Он
опытным взглядом оглядывал группу и остановился на Джини, как на
единственной более или менее значительной персоне. На его лице тут же
появилось выражение преклонения перед красотой. Он протянул руку.
— Ник Хикс, — сказал он. Собственное имя он произносил всегда с
благоговением.
Линдсей, которая слышала в воздухе приближающийся грохот взрывов и
выстрелов, села. Джиппи украдкой пожал ей руку. Пока все знакомились и
здоровались, она оглядывала стол. Паскаль Ламартин и Роуленд Макгир
обменялись вежливыми кивками. Роуленд выбрал место как можно дальше от Джини
и как можно ближе к Линдсей. Увидев это, Джини нахмурилась и вопросительно
взглянула на Линдсей. Линдсей видела, что во всех направлениях тянутся
бикфордовы шнуры, и с минуты на минуту ожидала страшного взрыва. Через этот
изрытый окопами и воронками от снарядов ландшафт Ник Хикс вел танк своего
эго, нацелив пушку на Джини и давя гусеницами всех, кто попадался на пути.
— Хорошие новости, Колин. — Он на мгновение оторвал глаза от
Джини. — Я общался с этой горничной Эмили, как бишь ее имя?
— Фробишер. И она не горничная. Она...
— Дорогой, я с вами обедаю — это ли не восхитительно! Жду с
нетерпением. А-а, шампанское. Официант, хорошо сработано. Кто хочет мой
автограф? Что, вон та молодая женщина? Скажите ей, что я буду в восторге.
Поклонники! — Он скромно потупился. — Нигде не могу от них
скрыться. Так что я говорил, Джини? Ах, да, ваша статейка о Наташе Лоуренс.
Очень хороша, просто очень. Вы, женщины-журналисты, заставляете меня
трепетать. Да, на днях начинаем снимать... Нет, не мужа. Довольно
невыразительная роль этот муж. Я играю Гилберта Маркхэма, любовника.
Захватывающий характер. Трудный. Довольно мрачный. Чувствительный.
Невероятно сложный, конечно. Я не был уверен, что это я, но Томас Корт
буквально меня умолял.
Колин поймал взгляд Линдсей, сидевшей напротив. Он сжал руками горло,
высунул язык, закатил глаза и очень удачно изобразил висельника. Ник Хикс
этого не заметил, Марков послал Колину одобрительный взгляд, Роуленд слегка
улыбнулся, а Линдсей, которой хотелось завизжать или зареветь, вместо этого
закатилась смехом.
В конце концов ее спас Джиппи. Он за все это время не произнес ни слова, его
тревожный взгляд медленно перемещался от одного человека к другому, а лицо
принимало землистый оттенок. Марков, который безошибочно улавливал все
оттенки его настроений, ощущал его растущее беспокойство. Он видел, что
Джиппи смотрит то на Паскаля, то на Роуленда, потом его взгляд устремился на
пустое место справа от Паскаля. Некоторое время печальный взгляд Джиппи
скользил по лицам, пока не остановился на Линдсей. Губы Джиппи беззвучно
шевелились. Марков наклонился к нему и взял его за руку.
— Что такое, Джиппи? — прошептал он. — Не волнуйся, скажи
мне.
Джиппи умоляюще посмотрел на него. Единственный звук, который
беспрепятственно слетел с его губ, был звук
п
.
Марков сжал его руку и попытался догадаться, что за слово пытается
произнести Джиппи. Ему не удавалось придумать ничего, в чем был бы хоть какой-
то смысл. Он посмотрел на напряженную фигуру Паскаля Ламартина, который
молчал весь вечер и не сводил холодных серых глаз с Роуленда Макгира,
сидевшего рядом с Линдсей. У Роуленда же был такой вид, словно он стоит на
краю пропасти и решает, прыгнуть в нее или отойти от края. Линдсей
героическими усилиями пыталась не дать разговору окончательно заглохнуть.
Последние пять минут она говорила о погоде с отчаянным выражением человека,
который в случае необходимости будет развивать эту тему бесконечно. Джиппи
вдруг вздрогнул.
— Парацетамол, — произнес он чистым, звучным голосом. Марков
испуганно взглянул на него, потом наклонился к Линдсей.
— Дорогая, — сказал он. — Думаю, нам пора. У Джиппи мигрень,
и ему становится все хуже.
— Нам тоже пора, — облегченно проговорила Линдсей. — Колин, я
только возьму свое пальто.
— Я пойду с тобой, — сказала Джини.
Прежде чем кто-либо успел возразить или вмешаться, женщины поднялись со
своих мест. Пересекая зал, Линдсей оглянулась. Она увидела, что Роуленд
решительно встал и подсел к Паскалю. Джини тоже это увидела и остановилась
как вкопанная. Линдсей поймала ее за руку и увлекла в вестибюль.
— Пусть Роуленд с ним поговорит, — сказала она. — Джини, не
ходи туда. Роуленд ему все объяснит, он скажет, что не знал, что ты здесь
будешь. О, Джини, мне так жаль! Я не знала, что Роуленд здесь появится,
клянусь, не знала. Я бы никогда этого не допустила... Пошли наверх. Пальто у
меня в номере.
И Линдсей устремилась вверх по лестнице. Джини следовала за ней. Войдя в
номер, Линдсей с облегчением увидела, что в ее отсутствие горничные уже
навели там порядок, во всяком случае, кровать была аккуратно застелена. Но
на двух подушках лежали две шоколадки, на спинке одного стула висела рубашка
Колина, а на спинке другого — чулки Линдсей. Комната прямо-таки вопила о
любовной близости, и Линдсей густо покраснела.
Джини вошла вслед за ней. Было видно, что она встревожена и напряжена. Она
взглянула на нелепые шоколадки, на подушки, постель. Не говоря ни слова,
подошла к окну, раздвинула шторы и посмотрела на улицу.
— Снег все еще идет, — бесцветным голосом сказала она. Она
вздохнула, повернулась к Линдсей. Линдсей заметила, что у нее дрожат руки, а
глаза лихорадочно блестят.
— Значит, Роуленд рассказал тебе о Париже? — спросила она.
— Нет, конечно, нет. — Линдсей еще
...Закладка в соц.сетях
