Жанр: Любовные романы
Секстет
...в это поверить! — взорвалась она. — Не могу.
Роуленд, как ты мог до этого додуматься? Как далеко это зашло? Ты понимаешь,
что это принесет Тому? Он восхищается тобой, он смотрит на тебя снизу вверх.
Роуленд, если ты флиртуешь с Катей, я никогда тебе этого не прощу. Ради
Бога, неужели в Лондоне мало доступных женщин? Она же подруга Тома! Неужели
ты осмелишься поставить моего сына перед лицом такой проблемы?
— Ты закончила?
— Нет, черт возьми, я не закончила. Что ты собираешься сказать ему,
Роуленд?
— Теперь я ничего не собираюсь ему говорить. Я уже плюнул на всю эту
дурацкую затею. Господи, не могу поверить... Я кладу трубку.
— Нет, подожди. Ты должен все объяснить. Что произошло? Это что-то
серьезное, я слышу по твоему голосу.
— Ничего не произошло. Или ты хочешь, чтобы я отвечал на подобные
обвинения?
— Да, я хочу, чтобы ты ответил. Я же слышу — ты что-то скрываешь. Ты
сказал, что хочешь поговорить с Томом наедине. Ты сказал, что это касается
Кати.
— Проклятие! Я этого не говорил. Ты действительно никогда не слушаешь.
Ладно, Линдсей, я скажу. Просто для того, чтобы ты успокоилась. Нет, я не
стал бы совращать девятнадцатилетнюю девушку, которая живет с молодым
человеком, который мне нравится. Нет, я не стал бы никаким образом ее
поощрять, если бы узнал, что она испытывает ко мне интерес. И наконец,
Линдсей, если бы такая проблема возникла, то последнее, что я сделал бы, это
побежал с ней к мальчишке, который вполовину младше меня. — Он
помолчал. — И я думал, ты это знаешь. И то, что ты, как выясняется,
этого не знаешь, вызывает во мне настоящую ярость. Я вообще не понимаю,
почему продолжаю этот нелепый разговор. Поэтому...
— Подожди. Не вешай трубку, Роуленд, послушай. — Линдсей
чувствовала, как в ней поднимается волна стыда и отчаяния. — Прости
меня. Прости, если я сделала неверные выводы, но у тебя был такой голос... Я
все-таки не понимаю. Зачем ты хотел встретиться с Томом?
— Я тебе говорил. Теперь я не собираюсь с ним встречаться. Тебе это
неинтересно, но Том занимается историей, и я хотел узнать его мнение по
одному вопросу. А что до того, какой у меня голос... Тут нет ничего
удивительного. Трудно не напрягаться, когда говоришь с тобой. Ей-Богу,
Линдсей, ты одна из самых бестолковых женщин, с которыми мне когда-либо
приходилось иметь дело. Ты делаешь выводы на пустом месте, ты не слушаешь и
половины того, что тебе говорят, ты так поглощена собственными планами и
делами, что не замечаешь, что думают другие люди, не говоря уж об их
чувствах.
— Подожди, Роуленд. Это неправда.
— Прежде чем я положу трубку, мне хотелось бы узнать, на чем основано
все то, что ты мне только что наговорила. За все то время, что мы знакомы, я
когда-нибудь вел себя подобным образом?
— Нет, наверное, нет. — Потом она нерешительно добавила: — Но, по
правде говоря, у тебя существует определенная репутация, ты сам это знаешь.
— Репутация? Понятно. — Он вздохнул. — А ты веришь всем
сплетням, которые слышишь? Интересно было бы узнать.
— Это нечестно, — пробормотала Линдсей, пытаясь сдержать
подступавшие слезы. — Я всегда... Роуленд, пожалуйста. Я же сказала,
что прошу прощения. Я была расстроена и подавлена. Ты так резко отозвался
обо всех моих планах. У тебя был такой странный тон.
— Может быть, это и прозвучало резко, но это было правдой.
— Ты говоришь со мной свысока. Ты делаешь это все время. И я не
понимаю, почему.
Линдсей замолчала, пытаясь вернуть голосу твердость. Она уже плакала.
— Ты сказал мне, что я глупая, что я ничего не понимаю и не умею
распорядиться собственной жизнью.
— Ты никогда не умела ясно мыслить, и я в этом не виноват.
— Вот видишь? Ты опять это делаешь. Почему? Я же пытаюсь извиниться.
Все, что бы я ни делала, плохо. Почему? Колин говорит...
— Я не хочу больше слушать, что говорит Колин, — закричал Роуленд,
внезапно выйдя из себя. — Попробуй хоть раз в жизни стоять на
собственных ногах.
— Что? — Линдсей уже трясло от обиды. — Как ты смеешь так
говорить? Как ты думаешь, что я делала, когда двадцать лет одна растила
сына? А что, ты думаешь, я пытаюсь делать теперь? Не кричи на меня. Ты так
со мной разговариваешь, что можно подумать, ты мой отец. Делай то, не делай
этого...
— Твой отец? Спасибо. Трудно представить себе менее завидную участь,
чем быть твоим отцом. Все, довольно. Хватит с меня подобных разговоров. Я не
хочу больше тратить на тебя время.
— Ну и черт с тобой, не трать. Я устала от твоих нравоучений. И не
говори мне, что я не слушаю других и не замечаю их чувств. Все это относится
к тебе, а не ко мне.
— Иди к черту, — сказал Роуленд и швырнул трубку.
Двадцать минут спустя Линдсей лежала на кровати и рядом с ней был Колин.
Колин, измученный событиями бессонной ночи, с трудом помнил, как он сюда
попал, но твердо знал, что именно здесь ему надлежит быть.
Ему пришлось прийти из
Конрада
в отель пешком, потому что этим утром во
всем Нью-Йорке не оказалось ни одного свободного такси. Второй раз за день
он промок до нитки, но, поскольку Линдсей не возражала против его мокрой
одежды, ему тоже было все равно.
— Не плачь, Линдсей, милая. Не надо плакать. Иди сюда, — сказал
Колин, как он уже не раз говорил за это утро. Он притянул Линдсей к себе,
чтобы она могла плакать на его мокром плече. Время от времени он доставал
еще один из своих носовых платков, осмеянных Талией, и вытирал ей глаза.
Линдсей, которая выложила ему всю историю с телефонным разговором,
благодарила его, пробовала успокоиться и принималась рыдать вновь.
— Я так несчастна, — бормотала она, уткнувшись в мокрую рубашку от
Брук Бразерс. — Просто тошно жить, но, если я еще неделю пореву, мне
станет легче.
— Ты можешь рыдать у меня на плече хоть целый месяц, — ответил
Колин, чувствуя себя, как ни странно, счастливым. — Или целый год.
— Он говорил такие обидные вещи, — продолжала Линдсей, утирая
слезы. — Но самое ужасное, что все это правда.
— Я знаю, — вздохнул Колин. — Он всегда так мерзко точен. Мне
не раз приходилось это испытывать на собственной шкуре. Он был холоден? В
этих случаях у него всегда меняется голос, ты заметила? И дело даже не в
том, что он говорит, а в том, как он это говорит. Хочется съежиться и
умереть на месте.
— А как ужасно я с ним говорила! — Линдсей застонала. — Я
обвинила его во всех смертных грехах. Я сказала, что у него дурная
репутация.
— Так оно и есть. И еще какая!
— Я сказала, что у него покровительственный тон, что он напыщенный
ханжа.
— Это совершенная правда.
— Колин, я велела ему заткнуться.
— Ничего страшного, я часто так делаю.
— Он раскритиковал контракт, который я подписала с издателем.
— Контракт и вправду не самый лучший, — мягко проговорил Колин.
— Я рассказала ему об этом прекрасном доме, который ты нашел. Я думала,
он обрадуется, но он не обрадовался. Он говорил ледяным тоном и отпускал
саркастические замечания.
Колин вздохнул. Он мог представить себе реакцию Роуленда, который прекрасно
знал
Шют
и не любил обмана, и знал, какие последствия это будет иметь для
него самого. Но он точно знал и то, как будет с ними справляться. В другое
время перспектива встречи с разгневанным Роулендом вселила бы в него
некоторый трепет. Но не сейчас. Сейчас, когда он обнимал Линдсей, он
чувствовал, что может справиться с самим дьяволом.
Он стал гладить Линдсей по волосам, потом по спине — это было именно то, что
ему так хотелось сделать, когда он увидел ее слезы и обнял ее. Волосы
Линдсей, мягкие, но пушистые, пахли розмарином. В ушах поблескивали
крошечные золотые серьги с жадеитовыми каплями. Колину хотелось поцеловать
ее волосы, ее маленькое ухо.
Почувствовав прикосновения его рук, Линдсей напряглась, но потом успокоилась
и расслабилась.
— А знаешь, что было самое ужасное? — Она повернула лицо с
блестящими и припухшими от слез глазами к Колину. — Это меня задело
больше всего. Он сказал, что я веду себя как ребенок, и я подумала, что это
неправда. Я не вела себя как ребенок, когда воспитывала Тома, и Роуленд
знает это.
По ее щекам снова покатились слезы, и Колин с трудом подавил желание осушить
их поцелуями.
— Но он прав, — продолжала она. — Это больно признать, но он
прав. Не понимаю, почему так происходит — ведь в работе я не веду себя как
ребенок. Я вела целый раздел и делала это хорошо. В работе я чувствую себя
уверенно — но в остальном... Я все порчу. Я пытаюсь изменить жизнь, и —
Роуленд прав — делаю это глупейшим образом. Я даю себе слово больше никогда
не совершать необдуманных поступков и все равно совершаю. Я выхожу из себя,
я подписываю невыгодные контракты, не могу принять простейших решений...
— Приведи пример. Какое решение ты должна принять?
— Ну, например, День Благодарения. Казалось бы, это довольно просто. Я
собиралась в Вашингтон, но теперь это вряд ли получится. Я могла остаться в
Нью-Йорке. Думала о том, чтобы вернуться в Англию. Я меняю планы сто раз на
дню.
— Это действительно очень просто. Оставайся в Нью-Йорке, и мы проведем
День Благодарения вместе. Мне бы очень хотелось.
— Правда? — Она взглянула на него. — Это было бы неплохо.
Спасибо, Колин.
— Какие еще проблемы я могу помочь тебе решить?
— Всю мою жизнь. — Линдсей оторвала голову от его плеча и слабо
улыбнулась.
— Послушай, — Колин осушил остатки слез, поцеловал ее в лоб и еще
крепче обнял Линдсей, — ты не должна принимать слишком близко к сердцу
все, что говорил Роуленд. Он довольно вспыльчив и может наговорить лишнего.
Но он может быть добрым и понимающим.
— Я знаю. Но он действительно думает обо мне все то, что он сказал.
— Если это может служить некоторым утешением, то я — еще более
безнадежный случай. Роуленд время от времени мне об этом напоминает, а если
я в плохом настроении, то я тоже припоминаю ему его ошибки. Их немало. Мы
все совершаем ошибки, Линдсей, не ты одна.
Он помолчал.
— Хочешь, я расскажу тебе, как чуть было не испортил свою жизнь? Это
было, когда погиб мой брат. У меня был старший брат, Эдвард, и я его очень
любил. Эдвард был... У Эдварда было все, чего недоставало мне. Он блестяще
учился в школе и в Оксфорде, он был необыкновенно умен, остроумен и добр. А
отец... отец его боготворил. — Колин набрал в грудь воздуха. — Мой
отец — замечательный человек, он всегда был ко мне нежен, всегда поощрял мои
попытки, увы безуспешные, стать похожим на Эдварда, но я всегда знал, что
Эдварда он любит больше. — Он бросил взгляд на Линдсей. — Когда
кого-то любишь больше всего на свете, это невозможно скрыть. Это бросается в
глаза.
— Пожалуй. — Линдсей, которая уже перестала плакать, взяла руку
Колина в свою. — Дальше, Колин.
— Эдвард погиб в автомобильной катастрофе, как раз перед тем, как я
поступил в Оксфорд. Мне даже сейчас трудно говорить о том, что произошло с
отцом. За один день он стал стариком. Он был сломлен. Глядя на него, никто
бы этого не заметил, потому что он гордый и воспитан в старых традициях.
Знаешь, он уверен, что мужчина никогда не должен показывать своих чувств.
— Да, я понимаю.
— Я-то никогда таким не был, это тоже было для меня большой проблемой.
Но после смерти Эдварда я дал себе клятву:
Я стану Эдвардом, я верну отцу
сына, которого он потерял
. Я знал, что это будет очень трудно, но сказал
себе, что если буду каждый день трудиться, если вложу все силы в учебу, то
чего-нибудь достигну. И знаешь, что получилось? — Он печально
улыбнулся. — Я продержался чуть больше месяца. Тогда, видя, что из
этого ничего не выходит, я бросился в другую крайность — я вообще перестал
работать. Я не ходил на лекции, слонялся по Оксфорду с толпой идиотов,
которые мне даже не нравились, и пил. Пил все время. К десяти утра я уже
бывал пьян и оставался пьяным весь день. — Он пожал плечами. —
Конечно, меня следовало бы выгнать, но они там на удивление терпимы.
Возможно, они просто знали об обстоятельствах и закрывали глаза. Но я
продолжал опускаться, и в конце концов им пришлось бы меня исключить. Именно
тогда я познакомился с Роулендом.
— И Роуленд тебе помог.
— Да. — Колин поморщился. — Довольно суровыми методами.
Никакого сочувствия, никаких поблажек. Но он заставил меня понять, что у
меня есть выбор — выплыть или пойти на дно, и что этот выбор я должен
сделать сам. Конечно, я очень старался переложить ответственность на его
плечи. — Он усмехнулся. — И я до сих пор время от времени пытаюсь
это делать. Но он не поддавался, так что постепенно я кое-чему научился. Он
стал вызывать во мне восхищение. Он мог меня веселить, а мог быть
чрезвычайно сухим. Он ставил передо мной трудные задачи, но я жаждал его
одобрения, и в конце концов я изменился к лучшему. — Он посмотрел
Линдсей в глаза. — Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: Роуленд заменил мне
старшего брата. Это действительно так, я сам знаю. Но он никогда не
показывал виду, что тоже так считает, и это его большая заслуга. Он никогда
не тычет меня носом в то, что я не могу жить самостоятельно — без опоры.
— Колин, каждому из нас нужна опора. — Линдсей, подхваченная
волной горячей симпатии, притянула к себе Колина. — Даже Роуленду она
бывает нужна, я уверена. И я не думаю, что он считает, будто ты просто
используешь его как костыль. А кроме того, кто сейчас поддерживает меня,
причем делает это отлично? Колин, ты себя недооцениваешь, ты слишком плохого
мнения о себе.
Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде было столько нежности и
убежденности, что Колин едва не сжал ее в объятиях.
— Наверное, мы оба этим грешим, — сказал он, снова гладя Линдсей
по волосам. — Я чувствую то же самое, что и ты. С работой у меня все в
порядке, но что касается остального, то я все время чувствую неуверенность и
бессилие. То я реагирую слишком бурно, то слишком вяло, то медлю с
решениями, то опережаю события. — Он взял Линдсей за руку. — Я
всегда словно бегу за последним автобусом, и как раз когда я собираюсь
поставить ногу на подножку, он трогается с места — и все пассажиры смеются.
Даже если бы я догнал автобус, то оказалось бы, что это не тот маршрут. Мне
кажется, что все остальные точно знают, в какой автобус садиться и когда он
отходит, а я иногда даже не могу прочесть расписания, не то что на автобус
успеть. — Он улыбнулся.
Линдсей была растрогана его искренностью. Она повернула к нему голову.
— Почему ты так думаешь? Я уверена, что это неправда. Колин, мне
кажется, ты можешь успеть на любой автобус, какой захочешь. Ты умный,
остроумный и добрый.
— И ты тоже. — У Колина дрогнул голос. — И не только это. У
тебя прекрасные глаза, и прекрасные волосы, и прекрасный голос. Там, в
Оксфорде, я все время на тебя смотрел, я просто глаз не мог от тебя
оторвать. И я не видел в тебе никакого ребячества, я видел, что ты можешь
быть печальной. Теперь я думаю, что... Да, в тебе есть что-то детское, но
это совсем другое, и это очень хорошо. А еще я думаю, что ты необыкновенно
женственна. Я не могу смотреть на тебя без... Ты... О, Линдсей, ты...
— Боже, — выдохнула Линдсей, поняв, что должно произойти.
— Пожалуйста, не двигайся, — сказал Колин с неожиданной
твердостью. — Я собираюсь тебя поцеловать. Не возражай и не двигайся.
К своему собственному удивлению, Линдсей послушалась. Он долго смотрел ей в
глаза, перебирал волосы. Потом с величайшей нежностью он коснулся ее губ
губами. Линдсей закрыла глаза. Поцелуй, такой нежный вначале, стал
настойчивым и страстным. Она не могла не отметить, что для человека, вечно
упускающего воображаемые автобусы, он целуется на редкость умело.
Когда поцелуй прервался и голос Линдсей обрел твердость, она так ему и
сказала. Колин улыбнулся и поцеловал ее снова, и Линдсей поняла, что ей
нравится вкус его губ и нравится то, что начали делать его руки — нежные,
умелые и уверенные.
— У тебя самая восхитительная на свете грудь, — сказал он,
расстегивая ее блузку, и Линдсей позволила ему ее расстегнуть. — Ты
красавица, — проговорил он и поцеловал сначала один, потом другой
сосок. — Мне хотелось это сделать с той самой минуты, когда я вошел в
ту комнату в Оксфорде и увидел тебя. У меня было жуткое похмелье, и голова
плохо соображала, но все остальные ощущения были в норме.
— Уже тогда? — спросила Линдсей. Она была польщена этим
откровением.
— Тогда и до сих пор, — ответил он. — Вчера в ресторане. У
Эмили. Когда я расставался с тобой ночью, мне было очень трудно
разговаривать с тобой и не думать о близости. Разумеется, это ужасно. О-о,
ты носишь чулки. Я надеялся, что так и будет. Ты знаешь, что делают с
мужчиной чулки?
— Я чувствую, что делают с мужчиной чулки, — с улыбкой ответила
Линдсей и, немного поколебавшись, снова коснулась его.
Ответ был молниеносным: его напряженная плоть словно прыгнула в ее руку. Он
прижал ее к себе, и, наверное, именно в этот момент она решила: да.
Да
, — словно сказал кто-то внутри ее, когда она почувствовала его
жажду, его желание и увидела, что она в силах удовлетворить эту жажду, дать
ему наслаждение и сама хочет получить его. Она поняла, что слишком долго не
испытывала такой простой и естественной радости.
— О Боже, что я делаю? — с улыбкой проговорила она, потянувшись к
пуговицам его рубашки.
— Похоже, что ты собираешься снять с меня рубашку, — сказал
Колин. — Я был бы рад, если бы ты сделала то же самое со всей остальной
одеждой.
— Ты уверен, что это хорошая идея? — продолжала она, расстегивая
молнию
на джинсах.
Колин направил ее руку, и она сразу поняла, насколько хороша эта идея.
— Колин? — прошептала она немного спустя. — Да?
— Наверное, мне следует тебя предупредить... Я давно этим не
занималась.
— Я занимался.
— Я вижу.
Настала тишина, и Колин продемонстрировал справедливость своего утверждения.
Линдсей почувствовала, что теряет остатки самоконтроля.
Он приник лицом к впадине между ее бедрами, и она замерла, потрясенная
поразительными ощущениями.
— Колин, — проговорила она низким дрожащим голосом, когда он
поднял голову.
— Да? — отрешенно ответил он, целуя ее живот, грудь и придвигаясь
так, чтобы ее рука могла лечь на его член.
— Колин, мы еще можем остановиться.
— Нет, милая, не можем.
— Подожди немного, я хочу тебя спросить. Я тебе нравлюсь?
— Да, особенно вот эта часть. Эта часть мне ужасно нравится.
— Послушай, ты тоже мне нравишься.
— Вот здесь?
— Особенно здесь. Но послушай, я не хочу, чтобы ты перестал мне
нравиться или я — тебе, а занятия сексом иногда приводят к таким
последствиям.
— Если ты думаешь, — произнес Колин очень твердо, — что я
собираюсь сейчас обсуждать подобные вещи, ты сошла с ума. Успокойся.
Раздвинь ноги. Так хорошо?
— Замечательно. Я...
— О, черт, у меня нет презервативов.
— Сейчас они не нужны. — Линдсей поцеловала его. — А у меня
нет никаких болезней, передающихся половым путем.
— У меня тоже.
— Колин, ты должен понять. Я так давно этим не занималась, что сейчас я
практически девственница. Монахиня.
— Это вдохновляет. — Его бровь приобрела дьявольский излом. —
Особенно монахиня.
— Ну если ты уверен, то я...
Поцелуем он заставил ее замолчать, и вскоре, как он и предполагал, она
начала отвечать ему и при этом была мало похожа на монахиню. И наконец она
перестала говорить.
Некоторое время спустя Колин с величайшей неохотой освободился из ее
объятий. Он пошел в ванную, закрыл за собой дверь и ликующим взглядом
уставился в стену. Потом он включил все краны на полную мощность, чтобы
заглушить звуки, и во весь голос рассказал кранам и стенам, как он любит
Линдсей.
Он проделал это несколько раз, чтобы исчезла опасность проговориться самой
Линдсей, он помнил девиз тети Эмили — festina lente, — и только потом
вернулся в спальню. Когда он увидел Линдсей, лежавшую навзничь на подушках,
с порозовевшей кожей и влажными волосами, он понял, что поскольку все равно
нарушил сегодняшнее расписание и только что совершил то, к чему стремился
целых две недели, но боялся осуществить, то можно пойти дальше и признаться
ей во всем.
Он уже собирался это сделать, потому что смотреть на нее и не делать этого
было трудно, когда вдруг вспомнил все случаи, когда подобный недостаток
осторожности сослужил ему дурную службу.
Он походил по комнате, и постепенно на него навалилась тоска, которая так
часто приходит после близости. Что, если Линдсей никогда не сможет разделить
его чувства? Теперь ему казалось не только возможным, но наиболее вероятным,
что она больше никогда не позволит ему прикоснуться к себе. Он застонал
вслух.
— Мне нужна сигарета, — сказал он. — Две. Четыре.
— Пожалуйста. — Линдсей улыбнулась и потянулась. — Мне тоже
можешь дать.
— Ты не куришь.
— Сейчас мне хочется. Мне надо прийти в себя.
Колин счел последнюю фразу довольно ободряющей. Он зажег две сигареты и
вернулся к постели. Линдсей, как кошка, свернулась у него в объятиях. Она
затянулась, закашлялась и погасила сигарету. Колин смотрел в противоположную
стену. Ни слова о любви, твердил предупреждающий голос внутри его сознания,
ни слова, ни при каких обстоятельствах, изображай безразличие.
— У меня ничего не получилось, — вдруг взорвался он. — На
самом деле это было сплошное убожество, от начала до конца.
— Правда? — Линдсей улыбнулась. — А мне показалось, что это
было замечательно. Я была в восторге. И в начале, и в середине, и в конце.
— Ты не кончила, — проговорил Колин покаянным тоном. — А я
кончил слишком рано. О Боже, Боже!
— Я была очень близка, — утешила его Линдсей. — Всего в двух
миллиметрах. И я не думаю, что ты кончил слишком рано, по-моему, как раз
вовремя. Полная синхронность бывает довольно редко, а мне было так приятно,
когда это у тебя произошло.
— Оттого, что ты меня утешаешь, мне еще хуже.
— Я не утешаю тебя, а говорю правду. В конце концов, это был первый
раз.
— Это правда, — настроение Колина резко улучшилось. Он вдруг
обнаружил, что ему не нужна сигарета, у него было такое ощущение, что
сигарета ему больше никогда не понадобится. Он бросил сигарету и обнял
Линдсей. От ее взгляда у него закружилась голова. Даже не помышляй об этом,
одернул его голос.
— Я думаю, дело во мне, — вздохнула Линдсей. — Я, наверное,
никуда не гожусь.
— Ты сошла с ума!
— У меня растяжки на животе. Наверное, на них было неприятно смотреть,
и это тебя сбивало. Тому уже почти двадцать, а они так и не прошли.
— Где?
— Вот, вот и вот.
Линдсей указала на тоненькие светлые линии. Колин стал их с нежностью
целовать.
— Ты такая красивая, — прошептал он. — Я обожаю твои
растяжки, каждую из них и все вместе. —
Будь очень-очень
осторожен
, — проговорил голос.
— Я думаю, у меня было не все
...Закладка в соц.сетях
