Жанр: Любовные романы
Секстет
...му злого гения,
а потом переключился на несносный характер Ника Хикса. Он был остроумен, но
Линдсей слушала вполуха. В глубине ее сознания шевелились неясные
подозрения, и она хотела их проверить. Это было не просто, потому что
приходилось следить за тем, что говорил Колин, да еще решать, что выбрать из
обширного меню.
Во-первых, в поведении Колина появилось что-то новое, она заметила это,
когда он взял ее за руку. Однако, возможно, ее подозрения беспочвенны и
навеяны разговором с Пикси. Во-вторых, его костюм. До этого дня она никогда
не видела его в костюме, а эта великолепно сшитая тройка, темно-серая в
тоненькую, едва различимую полоску, несомненно, относилась к разряду
выдающихся произведений. Глядя на нее, становилось ясно, что имеют в виду
англичане, когда говорят, что костюм
построен
. Итак, костюм, выбор
ресторана, прием, который был здесь ему оказан... Подозрения приобретали
чудовищные размеры. Линдсей пришло в голову, что Колин Лассел может
оказаться очень богат.
Хуже этого ничего не могло быть. Линдсей не любила богатых людей вообще и
богатых мужчин в частности. Опыт подсказывал ей, что рано или поздно
властность и бесчувственность, неизбежно сопутствующие богатству, вылезают
из человека наружу. Почувствовав на себе взгляд Колина, она низко опустила
голову, вглядываясь в меню. Мясо или рыба, флирт или дружеский интерес,
богатый или обыкновенный?
— Не могу решить, — искренне пробормотала она.
— Ну, на икру здесь можно положиться, если вы, конечно, любите
икру, — с дружеским участием посоветовал Колин. — Омар всегда
великолепен. Тетя Эмили обожает омаров.
Перед Линдсей забрезжил выход — в обоих смыслах.
— Начну с омара, — сказала она. — Отварной, холодный. Потом,
я думаю, морской язык. Прекрасный костюм, Колин. Это в честь тети Эмили?
— Разумеется, нет. Это в вашу честь. Рад, что он вам нравится. Я
откопал его в одном лондонском магазинчике. Пожалуй, закажу то же, что и вы.
Коллин дал распоряжения официанту, бесшумно возникшему у его стула. Потом он
открыл карту вин, больше похожую на том из собрания сочинений классика,
быстро полистал страницы и сделал знак другому официанту, также возникшему
будто из воздуха.
— У них есть отличное
Монтраше
. Линдсей, вы любите
Монтраше
?
Линдсей, для которой алкоголь был просто алкоголем, чем-то вроде лекарства,
предназначенного для успокоения нервов, вспомнила, что вроде бы она как-то
раз пила вино с таким названием, и ей очень понравилось.
— Я люблю все совиньоны, — ответила она.
— О-о... — Колин смутился. — Это вообще-то белое бургундское,
но если вы предпочитаете...
— Нет-нет, — поспешно проговорила она, — бургундское я тоже
люблю. Я все люблю.
Колин улыбнулся.
— Пока мы займемся шампанским. Потом
Монтраше
семьдесят восьмого. К
рыбе. — Официант ушел.
Колин взглянул на Линдсей со странным выражением.
— Думаю, лучше оставаться трезвым, — многозначительно сказал он.
— Да, — подтвердила Линдсей, все еще продолжавшая прикидывать, что
в действительности мог означать безупречный костюм Колина. — После того
ленча в Оксфорде я решила никогда больше не напиваться.
— И я тоже, — согласился Колин.
— Кажется, вас здесь знают?
— Немного. — Он встретил ее взгляд не дрогнув. — Это из-за
тети Эмили. Это у нее любимое место.
Линдсей открыла было рот, потом снова закрыла и после короткой паузы
произнесла лишь:
— Правда?
Оказалось, что большего и не требовалось. Колин охотно пустился в
объяснения.
— Видите ли, она живет неподалеку отсюда. У нее квартира в этом
поразительном сооружении, которое в десятом году построил знаменитый
Хиллиард Уайт. Мне бы хотелось вам его показать — потому я и подумал, что
можно было бы навестить тетю. Это одно из самых необычных зданий в
Манхэттене, и оно осталось практически в первозданном виде. Ни одна деталь
не изменена. Только
Дакоту
можно считать архитектурным сооружением того же
класса, но даже
Дакота
не может с ним соперничать.
Линдсей была рада получить свидетельство действенности мягкой и женственной
манеры вести беседу, но она не собиралась дать увлечь себя проблемами
архитектуры.
— Но ведь и вы часто здесь бывали? — спросила она.
— Когда я бываю в Нью-Йорке, то всегда сюда заглядываю — с тетей Эмили,
разумеется. Она-то ходит сюда уже триста лет. Видите ли, я думаю, ее приучил
отец. И она впервые привела меня сюда, когда мне было восемь, так что это
уже стало семейной традицией и очень ее бодрит. Понимаете, она чувствует
себя все более и более одинокой, хотя, разумеется, никогда в этом не
признается. Почти все ее друзья поумирали или уже не выходят из дому, а она
все еще полна энергии и неутомима. Истинная дочь своего времени! Надеюсь,
она вам понравится. Я ее очень люблю.
Колин говорил так искренне, что у Линдсей потеплело на сердце. Подозрения
отчасти рассеялись. Совет присяжных выносит оправдательный приговор, решила
она, и действительно, у Колина слишком покладистый характер для богатого
человека.
— А эта тетя с материнской стороны или с отцовской? — спросила
она. Омар требовал изрядного внимания, и потому она не заметила, что при
этом вопросе Колин слегка напрягся.
— С материнской. Моя мать была американкой. — Он замолчал и потом
добавил: — Она умерла, когда мне было восемь лет.
— О, Колин, простите меня, я и не знала, — Линдсей с раскаянием
взглянула на него и положила ладонь на его руку. К ее удивлению, он
покраснел. Он медленно и мучительно заливался краской от воротника своей
безупречной рубашки до корней волос, он краснел, как краснели героини в
романах прошлого века. Линдсей сочувственно сжала его руку и неуверенно
спросила: — Колин, что случилось? Что-то не в порядке?
— Все! — вырвалось у него. — Зачем я все это сделал? Надо
было думать. Мне следовало догадаться, что вам здесь не понравится. Я понял
это с самого начала, но решил, что все обойдется. А теперь я вижу, что вы
стараетесь быть вежливой, но все равно это катастрофа. Зачем я вас тащу
знакомиться с тетей? Я просто идиот. Надо было повести вас в ночной клуб или
что-то в этом роде.
— Я ненавижу ночные клубы, — вставила Линдсей поспешно.
—...А этот ресторан! Мне надо сходить к психиатру, проверить голову. Вам
нужно что-нибудь новое, модное, как, скажем, эти заведения в Сохо. Тысяча
столиков, калифорнийская кухня...
— Колин, послушайте...
— Я же знаю эти кабачки, мог бы их обзвонить. Почему я об этом не
подумал? И зачем я завожу разговоры об архитектуре? Господи! Я же видел, что
вам смертельно скучно, и тогда переключился на тетку. Тетка и злой гений.
Можно подумать, вы всю жизнь только и мечтали о них послушать.
— Колин, — Линдсей крепче сжала его руку, и через некоторое время
он наконец успокоился.
— Вот так, уже лучше. Теперь выслушайте меня. Я ненавижу эти
ресторанчики в Сохо. И везде где бы то ни было. Я терпеть не могу
калифорнийскую кухню и нахальных официантов. Мне не нравится, когда люди
непрерывно переходят от одного столика к другому и высматривают
знаменитостей. А здесь мне нравится. Очень.
— Правда? — Колин недоверчиво взглянул на нее. — Вы это говорите, чтобы меня утешить?
— Нет. Честное слово. Здесь просто замечательно. Такого шампанского я
не пила никогда в жизни. Я с нетерпением жду встречи с вашей теткой и мечтаю
доесть этого омара. А пока я буду это делать, вы можете говорить об
архитектуре, о своей семье и о злом гении — мне ни капельки не
скучно. — Она на мгновение заколебалась. — Хотите, я скажу, что
меня беспокоило?
— Хочу.
— По правде говоря, меня беспокоил счет, потому что, как мне кажется,
это будет что-то катастрофическое.
— Катастрофическое? — Колин понемногу приходил в нормальное
состояние. — Я был к этому готов.
— Вот именно. Это очень мило с вашей стороны, но в этом не было
необходимости.
— Мило? — Колин нахмурился.
— Я имею в виду, что вы проявили необыкновенную галантность. Но вы же
не миллионер, и поэтому...
— Увы, нет. — Колин улыбнулся. — Но, знаете ли, Томас Корт
довольно щедр. Вот я и решил, что ничего страшного не случится, если я раз в
жизни гульну на всю катушку.
Он сказал это с таким простодушием, с такой подкупающей улыбкой, что Линдсей
устыдилась своих подозрений. Ее лицо просветлело, она облегченно вздохнула.
— Я очень рада, что вы не миллионер. Ненавижу богачей, они мешают жить
нормальным людям. Вы согласны?
— Согласен, — кивнул Колин после минутной паузы. — Давайте
выпьем еще шампанского.
— Но все же, — продолжала Линдсей, — вы вели себя неразумно.
Обещайте, что вы позволите мне заплатить половину, хорошо?
Колин колебался. Некоторое время он смотрел на Линдсей с непонятным
выражением. Линдсей подумала, что он выглядит так, словно кто-то подкрался
сзади и нанес из-за спины неожиданный удар. Потом на его лице появилась
улыбка. Брови, которым Катя присвоила эпитет
мефистофельские
, приподнялись
и изогнулись, голубые глаза засветились теплом. Катя была права, мелькнуло в
голове у Линдсей, и Пикси тоже: Колин Лассел не только красив, но и очень
привлекателен. Ее не тянуло к нему, но теперь она понимала, что могли видеть
в нем другие женщины.
— Люблю независимых женщин, — сказал он. — Теперь вы можете
доесть омара, но сначала вам придется убрать руку.
Линдсей, совершенно забывшая о том, что держит его за руку, отпустила ее и
принялась за омара. Она размышляла о характере Колина, который, ей казалось,
она теперь понимала. Он истинный англичанин, думала она, и в этом ключ к его
характеру. Он англичанин, мягкий, добрый, возможно, не настолько неопытный в
отношении женщин, как она решила вначале, но трогательно чувствительный и
неспособный на обман и предательство. Она начинала понимать, что связывало
его с Роулендом: оба были склонны к иронии. Колин, наверное, был немного
моложе Роуленда, говорить с ним ей было несравненно легче, чем с Роулендом.
Она решила, что должна все время помнить о его уязвимости и щадить его.
Своей неуверенностью в себе он напоминал ей Тома. Его хочется защитить,
оберегать, подумала она и, подняв глаза, одарила Колина теплой, почти
материнской улыбкой. А Колин, заметив свет этой улыбки, испытал острое
разочарование, но поскольку он и вправду был истинным англичанином с
безупречными манерами, ничем его не выдал.
Он напомнил себе, что только что довольно удачно преодолел крутой поворот.
Теперь они снова были на прямой дороге. Прибавь газу, посоветовал он себе и
похлопал по карману пиджака, в котором лежал некий конверт.
Когда лучше всего его вручить? Перед уходом? Может быть, за кофе? Или когда
он будет провожать Линдсей обратно в отель? Он решил положиться на
обстоятельства. А пока, думал он, надо вести себя очень осторожно. Линдсей
замечает детали, предательские детали вроде костюмов.
Когда Линдсей отвернулась, он под прикрытием скатерти снял с руки золотые
часы от
Патек Филипа
, потому что вряд ли можно было заявить, что он и их
откопал в одном магазинчике. Он сунул часы в карман и сразу ощутил себя в
большей безопасности.
— Итак, — сказала Линдсей, улыбаясь самой чарующей и женственной
улыбкой, — расскажите мне о доме, где живет ваша тетя.
От этой улыбки у Колина закружилась голова, хотя он почти не пил.
— Он называется
Конрад
, — начал он, — и это очень странное,
я бы даже сказал, зловещее место.
9
Тем же вечером, оставшись один в своих мрачных апартаментах, Корт тоже вел
разговор о
Конраде
, и этот диалог был страстным и напряженным, несмотря на
то, что происходил лишь в его сознании. Он начался сразу после того, как
ушли Марио, Талия и Колин.
Как только за ними закрылась дверь, в его сознание потоком хлынула какофония
возражений, упреков, жалоб, невнятных утверждений и необоснованных
обвинений. Корт неподвижно стоял в темной комнате в стороне от лампы,
освещавшей его рабочий стол, не пытаясь сопротивляться хаосу, объявшему
разум. Он давно привык к этому наваждению: каждый раз, когда он прекращал
работу — процесс, требовавший всей его энергии и силы воли, — он
чувствовал себя обессиленным и опустошенным, а в сознании возникало нечто
вроде энергетического вакуума, куда могло устремиться все, что угодно.
На этот раз —
Конрад
. Корт застыл в ожидании, стараясь дышать как можно
ровнее. Он знал, что через некоторое время какофония утихнет, а хаос обретет
более упорядоченную форму. Он зафиксировал взгляд на одном из предметов —
каком, не имело значения, — в данном случае это был оконный переплет.
Рейки восьми футов в высоту и, по крайней мере, шестифутовой толщины
встречались, образуя крест, что казалось ему не символичным, а просто
немного забавным, поскольку он был неверующим. Он смотрел на этот крест,
отмечая про себя, что на улице слышны возбужденные голоса. Этот англичанин-
менеджер явно дал волю своим чувствам, но он с равным успехом мог бы
выражать свой протест на языке урду. Корту было все равно, он даже не
прислушивался к его словам.
Через некоторое время, когда голос Лассела смолк и настала тишина, диалог с
женой, который он мысленно продолжал вести, стал более спокойным, ее
возражения слышались все реже и наконец совсем стихли, теперь Корт слышал
только собственный голос.
Зачем? — говорил он. — Зачем тебе нужен
этот Конрад
?
Он сразу почувствовал прилив сил и сказал себе, что приступ помрачения,
кажется, прошел. Остались лишь многочисленные
зачем
и
почему
, эти давно
знакомые демоны, постоянно мучившие его. Во всяком случае, теперь можно было
пошевелиться, снова обратиться к реальности, хотя он отдавал себе отчет в
том, что, кроме работы, в его жизни нет ничего по-настоящему реального. Он
поднял одну из картонных коробок, загромождавших комнату, и поставил ее в
круг света на черный рабочий стол.
Он больше не взглянул на кучу цветных снимков, в беспорядке разбросанных по
столу, не собираясь ни просматривать их, ни приводить в порядок. Каждый
день, приступая к работе — здесь ли, в студии ли, — он точно знал,
какой конкретной цели собирается достигнуть и сколько душевных сил, воли и
энергии потребуется на ее достижение. Стремясь к этой точке, он
останавливался на полуслове, на полукадре, а тех, кто с ним работал, он
тащил за собой, не гнушаясь никакими средствами. Он злился, раздражался,
запугивал, оскорблял, льстил или очаровывал — все, что угодно, лишь бы
достигнуть пункта назначения.
Он открыл крышку коробки, сдвинул все, относившееся к съемкам, на край
стола. В течение всего дня эти бумаги обладали магической силой, ибо были
сырьем, необходимым для его искусства, столь же ценным, как и пленка,
камера, актеры и свет. Теперь они не имели над ним никакой власти и вновь
должны были обрести ее завтра в семь утра.
Из коробки он вынул материалы, собранные для него специалистами. Там было
все, что касалось
Конрада
: старые журналы по архитектуре, пачки
фотографий, старых и новых, фотокопии оригинальных планов здания, более
полувека хранившиеся в архивах. Корт выложил все это на стол и уже не в
первый раз стал внимательно изучать.
Он рассматривал казавшийся ему гротескным фасад с его барочными излишествами
и готическими башенками, придававшими зданию таинственный вид. Ему не
нравился зияющий зев входа, окна, похожие на бойницы, прорезавшие башенки,
пунктирной линией подчеркивавшие линию кровли и угрожающе устремленные на
зрителя, как бесчисленное множество голодных глаз.
Его жена мечтала купить квартиру номер три, расположенную в северной части
здания и выходящую окнами на Центральный парк. Она уже несколько раз
смотрела ее и каждый раз упорно отказывалась брать его с собой.
— Томас, — говорила она, — ты ведь не хочешь, чтобы я там
жила, и не веришь, что меня туда пустят. Так в чем же дело?
Тогда он обращался к этим материалам. Сейчас он изучал планы, созданные
архитектором Хиллиардом Уайтом восемьдесят лет назад. По плану он мог
понять, как расположены комнаты в квартире три, мог оценить их размеры, а
фотографии и описания в журналах и книгах давали представление об интерьере.
Он почти воочию видел анфиладу больших комнат, двери из которых вели в
другие комнаты. Квартира была огромной, и только теперь он понял, что она к
тому же двухуровневая. В аттике — на втором этаже, вход на который было не
так-то просто отыскать, — располагались спальни, и в одной из них
собиралась спать его жена. Уже состоялась ее последняя встреча с правлением
Конрада
, а завтра утром должна была решиться ее судьба.
Предположим, что вопреки всем расчетам они ответят
да
, думал Корт. И как
тогда попасть на второй этаж, в ее спальню?
Он склонился над планом. Неспециалисту было довольно трудно его
расшифровать, но все же Корт нашел лестницу. Там была лестница, но где она
начинается?
Он понял, что план не дает полного представления о действительности. Это
было все равно что смотреть в ярко освещенную комнату с улицы: когда все ее
тайны уже готовы предстать взору соглядатая, кто-то подходит к окну и
задергивает портьеру.
Вдруг его охватил гнев, руки задрожали. Яростным движением он смахнул на пол
бумаги, и тут же в голове снова воцарился хаос, и два голоса снова вступили
в бесконечный спор.
Это так мучает меня, Томас, так мучает
, —
жаловалась жена, и тогда он закричал на нее, заставил умолкнуть.
Он доказал ей, что с самого начала ее план был чистым безумием. Почему она
продолжает эти унизительные процедуры, к которым ее принуждает правление,
почему они проверяют ее финансовые дела, копаются в подробностях личной
жизни? Зачем она наняла за огромную сумму биржевого маклера, а потом
обратилась в одну из самых дорогих манхэттенских адвокатских контор? Все эти
деньги и усилия пойдут псу под хвост, кричал он, обрушивая поток упреков на
ее склоненную голову. Ни деньги, ни адвокаты не помогут ей проникнуть в
Конрад
, а если этот маклер — человек по имени Жюль Маккехни — утверждает
обратное, то он просто пользуется ее идиотской доверчивостью. Неужели она
этого не видит?
Он напомнил ей, что
Конрад
— кооператив и его правление само решает, кого
принимать, а кому отказывать. Уже несколько десятков лет это правление
действует в обход всех законов, особенно законов, касающихся дискриминации
по расовым признакам, цвету кожи и полу.
Конрад
— это крепость, и ее
подъемные мосты не опускаются ни для актрис, ни для разведенных женщин, ни
для нуворишей. Неужели ни она сама, ни ее брокеры не удосужились проверить:
ни один представитель актерской профессии, не говоря уж о кинозвездах,
никогда не жил в
Конраде
, хотя очень многие этого хотели. И за двадцать
пять лет в этом доме не вырос ни один ребенок.
Там обитали пожилые богатые англосаксы, принадлежавшие к протестантской
церкви. Они верили в социальное деление, потому что сами они и все, с кем
они не брезговали иметь дело, принадлежали к высшему классу. Они верили в
деньги, при условии, что они получены в наследство, что очищало их от
скверны, и они верили в Бога епископальной церкви, хотя не следовали ни
одному из его учений. Они несут в себе зло, негодовал Корт, и это здание
насыщено злом, и я не позволю, чтобы там жил мой сын!
— Наш сын, — мягко поправил его голос жены. — Я хочу там
жить, Томас. И у меня другие представления о жизни, чем у тебя. Там я буду
чувствовать себя в безопасности. Это не имеет к тебе никакого отношения, это
мой выбор. Это моя жизнь.
Этот ответ, который всегда приводил его в ярость, ровным счетом ничего не
объяснял. Наташе было от природы свойственно нежелание объяснять себя и свои
поступки, и иногда ему казалось, что именно невозможность понять жену и
привязывает его к ней.
В порыве злобы на нее и на себя он выскочил из дому в одном пиджаке, забыв о
холоде. У него была машина с хорошим надежным шофером, но он не любил, когда
кому-нибудь становилось известно о его перемещениях, точно так же, как не
любил, когда кто-то знал, о чем он думает. Поэтому он остановил такси,
подумав, что надо было бы вернуться домой за пальто, но так и не сделав
этого. Разумеется, он опасался холода — как и пыли, дыма, пыльцы и тысячи
других невидимых частиц, летающих в воздухе. Это было неизбежным следствием
его болезни, из-за которой он временами ненавидел самого себя. Сначала он
велел шоферу ехать в
Карлейл
, где его ждал сын, но потом он передумал,
поняв, что ему нужно что-то другое, и поехал в театр, где сейчас его жена
выходила на сцену в ночном представлении
Эстеллы
.
Почему? Этот вопрос преследовал его всю дорогу, пока автомобиль мчался по
шумным людным улицам до Таймс-сквер, и уже потом, когда он стоял возле
театра и смотрел на подсвеченную афишу на фасаде, где гигантские буквы
складывались в имя его жены.
Почему она собирается поселиться там и исключить его из своей жизни, если
она все еще любит его и, так же как и он, нуждается в поддержке и утешении?
Почему она так стремится работать с ним и не хочет с ним жить? Вызвано ли
это решение вечным страхом перед Джозефом Кингом или есть другая, тайная
причина? Он оглянулся через плечо, потому что, как это часто бывало, у него
возникло ощущение, что кто-то за ним следит. Никого не обнаружив, он
повернул за угол и через служебный вход вошел в театр с привычным чувством,
что, может быть, найдет здесь ответ на свои вопросы.
Он дошел до двери в Наташину уборную, где ему преградили дорогу — сначала
странное, не то бесполое, не то двуполое существо, которое Наташа выбрала в
качестве своего костюмера, а потом один из ее телохранителей, вернее,
любимый телохранитель-техасец.
Корт был высоким человеком, но техасец глядел на него сверху вниз. Корт
холодно рассматривал этого красивого, прекрасно сложенного блондина,
похожего на ребенка-переростка, и думал, может ли тот оказаться более
интеллектуальным, чем предполагает его внешность.
— Не думаю, что вы сможете защитить мою жену, если она будет находиться
на сцене, а вы здесь.
— Согласен, но так хочет мисс Лоуренс.
— Передайте, пожалуйста, моей жене, что мне нужно с ней поговорить.
Сейчас я собираюсь навестить сына и буду ждать ее там.
На лице молодого человека отразилось сомнение.
— Боюсь, что после представления она поедет не в отель. Она обедает со
своим маклером по фамилии Маккехни.
— Ах, да, она мне говорила. В таком случае скажите, что я позвоню ей
завтра утром.
— Я передам. — Он замолчал, и его голубые глаза, невинные, как
небо в деревне, задержались на лице Корта. — Чем еще могу быть вам
полезен, мистер Корт?
— Спасибо, мне больше ничего не нужно.
По лабиринту коридоров, через бесчисленные двери он дошел до каменной
лестницы и пролет за пролетом стал взбираться наверх. На одной из площадок
ему пришлось остановиться, потому что он почувствовал предупреждающее
стеснение в груди. Затем он добрался до самого верха, до звуконепроницаемой
кабинки со стеклянной передней стенкой, нависавшей над зрительным залом.
Отсюда, как из орлиного гнезда, он мог видеть всю сцену. Двое техников,
привыкших к его неожиданным визитам, подняли головы, кивнули и снова
повернулись к мигающим огонькам панелей компьютеров. Один из них молча
протянул ему наушники, и он остался стоять, держа их в руке и наблюдая, как
вспыхивают и гаснут бесчисленные зеленые и красные лампочки. У него возникло
странное ощущение, что он находится в кабине самолета, что они взлетают,
набирают скорость и высоту, и ему казалось, что наконец-то все его вопросы
перестанут существовать. Еще миг — и он будет знать все ответы.
Он шагнул вперед к стеклянной стене, на мгновение ощутив головокружение и
страх перед открывшейся внизу темной пропастью зрительного зала. Потом далеко-
далеко, на другой стороне пропасти, он увидел фигуру
...Закладка в соц.сетях
