Жанр: Любовные романы
Секстет
...все-таки перед десертом. А пока не пить
вина, совсем не пить — и как можно больше мучного, чтобы шампанское наконец
улеглось.
— Ну вот, — продолжал говорить Колин, — Корт нанял целую
команду частных сыщиков, потому что полиция зашла в тупик, а этот человек
был очень изобретателен. Он звонил только из уличных автоматов или из других
штатов.
— Какая подлость! — сказал Том. — Неужели они снимали
Смертельный жар
, когда все это происходило?
— Это происходило до, во время и после, — утвердительно кивнул
Колин. — Это началось примерно через два года после рождения их сына и,
думаю, продолжается до сих пор.
— Ужасно. — Катя содрогнулась. — А этот человек угрожал им?
— Говорят, да. Не самому Корту, а Наташе и ребенку. Можете себе
представить...
— Он как-нибудь называл себя? Почему его до сих пор не смогли
выследить?
— Думаю, потому, что он слишком быстро перемещался. Да, он как-то
называл себя, вероятно, вымышленным именем. Не могу вспомнить... Какое-то
очень простое имя. А-а, кажется Кинг. Да, Кинг. Джон? Джек? Нет. Джозеф.
Джозеф Кинг.
— Послушай, Колин, почему ты никогда мне об этом не рассказывал? —
спросил Роуленд, метнув на Колина неприязненный взгляд. — Мы с тобой
несколько месяцев только и говорили, что о Томасе Корте, и ты ни словом не
обмолвился ни о преследовании, ни об угрозах.
— Я знаю. — Колин густо покраснел. — Мне и сейчас следовало
держать рот на замке. Это все из-за похмелья. Забудьте все, что я тут
наговорил. Возможно, это просто сплетни. Не стоит и говорить, что сам Томас
Корт ни о чем таком не заикался. Мне сказал один из его ассистентов. О-о,
еда! Я заказывал креветки. Роуленд, у тебя суп или салат? Линдсей, значит,
салат ваш.
— По-моему, я заказывала спагетти.
— Нет, салат, зеленый салат.
Линдсей неохотно принялась за салат. Она наколола на вилку салатный лист и
обмакнула его в соус, потом пожевала его и отломила кусочек хлеба. Она
допила свою минеральную воду и, когда разговор возобновился, решила, что все-
таки нужно выпить немного вина, тем более что Колин уже все равно ей налил.
Она выпила стакан красного вина, и Колин снова его наполнил.
Вдруг перед ней появился гамбургер, хотя она не помнила, чтобы заказывала
его. Линдсей чувствовала, что от ее храбрости не осталось и следа. Колин
только что закончил очередной пространный рассказ, и в разговоре наступила
пауза. Это был самый подходящий момент для того, чтобы преподнести сюрприз.
На самом деле у нее наготове было несколько сюрпризов, но с остальными можно
было и подождать. Она устремила взгляд на зеленоватый свитер Роуленда.
— Я уволилась, — проговорила она очень тихо.
Ее либо не услышали, либо не поняли, потому что никакой реакции не
последовало. Линдсей кашлянула.
— Я уволилась, — повторила она так громко, что головы людей,
сидевших за соседними столиками, повернулись в ее сторону. — Я ушла из
газеты, я больше не редактор отдела моды. Вернее, сначала я должна сделать
материал о нью-йоркских коллекциях, а потом — свобода. Я бросаю моду, бросаю
журналистику. Я начинаю новую жизнь. Собираюсь писать книгу, возможно, это
будет биография Коко Шанель. В общем, вы все должны меня поздравить и выпить
за меня.
Это заявление вызвало бурную реакцию. Некоторое время все молчали в
изумлении, а потом на Линдсей посыпались вопросы: как? когда? почему?
— Я решила уже давно. Оставалось только заставить себя это сделать. Я
слишком давно занимаюсь модой. Нужны перемены.
— Перемены! — восхитился Колин. — Это правильно!
И новые
поля и пастбища иные...
Я всегда верил в благотворность перемен.
— Леса.
Новые леса и пастбища иные
, — поправила его Катя. Она
перегнулась через стол и поцеловала Линдсей. — Прекрасно. В моде вы
только даром растрачивали себя. Я думаю, что это просто замечательно.
— Какая ты храбрая! — Том подошел и тоже поцеловал ее. —
Потрясающе. Надеюсь, я по-прежнему буду получать свое содержание? Это шутка.
Никогда не думал, что ты действительно решишься.
— Я хочу произнести тост. — Колин наполнил бокалы. — За
прекрасную и мужественную Линдсей. Пусть ее ждет успех во всем, что бы она
ни делала.
Новый взрыв восклицаний. Тем не менее Линдсей заметила, что Роуленд Макгир
не принимает участия во всеобщем ликовании.
Он отставил тарелку с недоеденной едой и с подчеркнутой аккуратностью
положил на нее нож и вилку. Медленно и неохотно Линдсей подняла глаза и
взглянула ему в лицо. У него было такое выражение, что ей захотелось тут же
снова отвести глаза, но она не решилась.
— Понятно, — наконец тихо проговорил он. — Это окончательное
решение? Ты уже поговорила с Максом?
— Да, я подала прошение об увольнении и поговорила с ним.
— И когда же ты это сделала?
— На прошлой неделе.
— Пока меня не было?
— Да, так получилось. Это не имеет никакого отношения к делу. Просто мы
больше не будем работать вместе.
— Да, по-видимому, не будем.
Было очевидно, что он недоволен. От его тона и выражения лица веяло
январским холодом, и скатерть на столе покрылась инеем. Лассел вопросительно
взглянул на Линдсей, потом на Роуленда, и у него удивленно поднялись брови.
— Я просто хочу пожелать Линдсей удачи, — начал он.
— Не сомневаюсь. — Холодный взгляд Роуленда обратился на
него. — Поскольку ты не разбираешься в ситуации, это самое легкое.
— Господи, Роуленд, в чем дело? Что с тобой? — Колин
нахмурился. — Я всегда любил перемены. А чего ты хотел бы для Линдсей?
Чтобы она сидела там до пенсии и ее наградили золотыми часами? Так больше
никто не живет. Если она чувствует, что не может самореализоваться в моде,
то надо все бросить!
— Проблема именно в этом? — обратился Роуленд к Линдсей. — Ты
не можешь самореализоваться? — Последнее слово он выговорил с очевидной
брезгливостью. Линдсей с вызовом взглянула на него.
— Если хочешь, да. И ты мог бы обойтись без этого высокомерного тона.
Самореализация
— общепринятый термин, и это слово ничуть не хуже любого
другого. Колин прав. Множество людей в моем возрасте меняют работу, им
приходится это делать. Я слишком долго занималась одним и тем же. Я устала
от безумного ритма, вечной гонки, от дерготни и подлости. Я устала
непрерывно стараться сказать что-нибудь новое о каком-нибудь идиотском
платье. Я устала от студий и срочных выездов, от самолетов и отелей. Я хочу
сидеть на месте, и, кроме того, я хочу заниматься чем-нибудь другим.
Роуленд хмуро, не перебивая, слушал эту тираду.
— Значит, это не просто очередное скоропалительное решение? Ты долго
думала, взвешивала? Почему-то мне ты об этом не говорила ни слова.
— Ты и не спрашивал, — возразила Линдсей. — И, пожалуйста, не
приписывай мне легкомыслия.
— Но оно у тебя есть.
— Во всяком случае, это продуманное решение. Послушай, Роуленд, если бы
мы делали одну газету, то, возможно, я предварительно узнала бы твое мнение.
Но ведь это не так. Ты сейчас занимаешься воскресным выпуском, сидишь в
роскошном кабинете, у тебя вечно деловые переговоры и совещания...
— Мы работаем в одном здании, в одной группе. Встречаемся практически
каждый день. Три недели назад я был у тебя дома и завел разговор именно на
эту тему, но ты его не поддержала. Ты могла бы обсудить это со мной в любое
время.
— Да, ты прав, мне этого не хотелось. Может быть, настал момент принять
самостоятельное решение. Возможно, тебе это трудно представить, но я могу
заниматься не только страничкой мод.
— Я это хорошо знаю.
После этой краткой реплики воцарилось гнетущее молчание. Катя, которая с
напряженным интересом следила за их разговором, увидела, что Линдсей сильно
задета. Ее лицо горело, с губ уже готово было сорваться возражение, но что-
то в интонации, с которой Роуленд произнес последнюю фразу, ее удержало. Она
повернулась к Тому, наблюдавшему за этой сценой с растущим негодованием.
— Том! Разве я поступила неправильно? Я должна была наконец решиться.
— Что бы ты ни решила, меня это устраивает. — Том бросил на
Роуленда сердитый взгляд. — У мамы куча предложений, — продолжал
он, — все пытаются ее переманить.
— Это мне тоже известно.
— В прошлом году ее приглашали в телекомпанию. Они хотели, чтобы она
сделала большую серию, посвященную истории моды. Один американский журнал за
ней буквально гонялся. Марков говорил, что какой-то издатель жаждет ее
заполучить...
— Марков. Все понятно. Мне следовало бы догадаться, — холодно
проговорил Роуленд. — Это не он, случайно, стоит за твоим решением?
Очень на него похоже.
— Кто такой Марков? — поспешно вмешался Колин.
— Кто такой Марков? Сейчас я тебе объясню. — Роуленд откинулся на
спинку стула, в его глазах появился опасный блеск. — Марков — фотограф.
Очень талантливый, надо признать. Человек, несущий в себе разрушительное
начало. Человек с неустойчивой психикой. Однако он очень умен. Надо
признаться, мне он даже нравится — до определенного предела. Вся сложность в
том, что Марков — совершенно безответственная личность.
— Неправда, — горячо перебила его Линдсей. — Ты его совсем не
знаешь. К тому же он очень изменился после встречи с Джиппи. Он хороший,
умный человек, и я знаю его пятнадцать лет. Я восхищаюсь им, поэтому тебе
лучше прекратить все эти...
— Ничего этого я не отрицаю, — резким тоном произнес
Роуленд. — Может быть, ты послушаешь, что я хочу сказать? Я сказал, что
Марков безответственный человек, и если ты дашь себе труд поразмыслить хотя
бы десять секунд, ты с этим согласишься. Ты всегда старалась не видеть его
недостатков.
— Мне кажется, нам следует еще немного выпить, — сказал Колин,
подавая знак официанту. — Роуленд, почему бы тебе не успокоиться?
— Не встревай в это, Колин. Послушай меня, Линдсей. Больше всего на
свете Марков любит устраивать заварушки, он самый настоящий подстрекатель.
Он обожает драмы. Как по-твоему, есть ему какое-нибудь дело до того, что
будет с тобой дальше, когда ты потеряешь работу? Его интересуют только
широкие жесты и планы, которые он изобретает.
— Минутку, Роуленд. Можно мне сказать?
— А ты по какой-то причине, которую я никогда не смогу понять, слушаешь
его. Он приходит к тебе с каким-нибудь очередным плодом собственных
измышлений, а ты с готовностью его поддерживаешь. Он говорит
прыгай
, и ты
прыгаешь. Этот человек оказывает на тебя необъяснимое иррациональное
влияние, и в твоих речах я так и слышу его голос.
— Черт побери, Роуленд, в том, что ты сейчас наговорил, нет ни слова
правды, — возмутилась Линдсей. — Да, Колин, спасибо, я с
удовольствием выпью. Сколь бы удивительным тебе это ни казалось, но я
приняла это решение без посторонней помощи, без тебя и без Маркова. Я не
спрашивала твоего совета, не нуждаюсь в нем и теперь. И перестань смотреть
на меня свысока. Что дает тебе право руководить моей жизнью?
Последняя фраза заставила Роуленда замолчать, хотя он уже был готов
возразить. Наверное, это замечание его обидело, подумала Линдсей и тут же
пожалела Роуленда. Он покраснел, потом отвернулся. Из горячей глубины гнева
поднимались сожаление и раскаяние. Зачем я это сказала, думала она. По
правде говоря, Роуленд действительно имел некоторое право требовать
объяснений. Но теперь в присутствии других людей она не видела способа
загладить свою ошибку и принести извинения. Потом она вдруг поняла, что все
трое реагируют совсем не так, как ей представлялось: Том и Катя еле заметно
улыбались, а Колин, который в начале стычки казался встревоженным, теперь
спокойно разливал вино. Она увидела, что, встретившись глазами с Томом, он
ему подмигнул.
— Кошка с собакой, — сказал Том. — Клык и коготь. Спорят,
спорят, спорят. Извините, Колин, они спорят всегда.
— Никогда ни в чем не соглашаются, — вставила Катя. — О чем
бы ни шел разговор — о кино, о пьесе, о книге...
— Она говорит, что он вмешивается в ее жизнь. И что он ужасно
самонадеян.
— А он обвиняет ее... В чем он ее обвиняет, Катя?
— В чем только не обвиняет! Что она никого не слушает. Слишком много
болтает, вместо того чтобы анализировать.
— Между прочим, Роуленд тоже любит поговорить, — с улыбкой вступил
в дуэт Колин. — Правда, ему требуется время, чтобы начать, и с кем
попало он говорить не станет, но уж если заговорит, то его не остановишь.
Когда я познакомился с Роулендом, он был просто невыносим. Стоило вам
кашлянуть, и у него уже было мнение по этому поводу. Стоило чихнуть — опять
мнение. Моя сестра, которая когда-то была в него ужасно влюблена, как-то раз
сказала...
— Довольно. Немедленно прекрати. — Роуленд повысил голос. —
Мы уже достаточно тебя наслушались.
Он помолчал в нерешительности, потом улыбнулся и протянул руку Линдсей.
Зеленые глаза остановились на ее лице, но в них уже не было холода.
— Я был не прав. Прости, Линдсей. Я просто хочу, чтобы тебе было
хорошо. Надеюсь, ты это знаешь.
— Я тоже виновата перед тобой. Беру свои слова назад.
Линдсей сжала его руку. Рукопожатие Роуленда было таким теплым, таким
дружеским, таким отеческим, что Линдсей захотелось разреветься. Но поскольку
это было невозможно, она выпила бокал вина, а поскольку вино придало ей сил
— вслед за ним второй.
Линдсей подождала, пока разговор возобновится, а атмосфера станет менее
напряженной. Она подождала, пока Катя, Роуленд и Том снова не разговорятся.
Катя была довольно агрессивна в разговоре. Линдсей и раньше подозревала, что
Катя ощущает вызов в универсальной образованности Роуленда и именно поэтому
в его присутствии становится более резкой в суждениях. Том даже как-то раз
обвинил ее в том, что она выставляется перед Роулендом.
Линдсей решила, что теперь самое время задать один-единственный вопрос,
который так и вертелся у нее на языке. Она взглянула в добрые наивные глаза
Тома, Лассела и попросила:
— А теперь расскажите мне о своей сестре, Колин. Вы ведь так все давно
знакомы, какие вы оба были раньше?
Перед Линдсей приоткрылась дверь, и она увидела юного Роуленда Макгира,
совсем другого, незнакомого. Пока она изучала этого Роуленда и пыталась
связать его с тем, которого знала, ленч завершился, и они вышли из шумного
зала на улицу.
Линдсей шла под руку с Колином Ласселом, который вел ее сквозь ворота, ведущие во внутренний дворик.
— Это было здесь! На этом самом месте. — Колин в припадке
воодушевления размахивал руками, как ветряная мельница. —
Шато Марго
1959 года. Две с половиной бутылки! И я все еще держался на ногах. А потом я
начал падать — очень медленно, как огромная сосна. Я уже видел, как
приближаются булыжники мостовой... и тут меня подхватил Роуленд. Он спас
меня и с тех пор спасал неоднократно. Только благодаря Роуленду моя жизнь
имеет хоть какой-то смысл. Я должен его поблагодарить. Где он? Он только что
был здесь.
Колин обернулся, по-прежнему размахивая руками. Роуленд, стоявший в двух
футах от него и вместе с Катей и Томом наблюдавший за представлением, шагнул
и крепко схватил его за руку.
— Том, у нас, кажется, будут проблемы, — сказал он.
— Это была прекрасная речь, Колин, — с искренней теплотой
проговорила Линдсей. — Я словно увидела все это собственными глазами. А
ночь была холодная?
— Холодная? Стоял лютый мороз. И было три часа ночи. Темень — хоть глаз
выколи.
— Был июль, — спокойно уточнил Роуленд. — Том, возьми его за
другую руку.
— Вперед, Колин, вперед. Нет, не надо спорить. Том, ты его тащи, а Катя
пусть толкает. Вот так, правильно. К счастью, ваша квартира недалеко. Идите
с ним вперед. Теперь Линдсей. Осторожно, Линдсей, ступени скользкие.
— Нет, не скользкие.
— Это обманчивое впечатление. Здесь слишком мало света. Будет лучше,
если я возьму тебя за руку. Вот так. Держись за мою руку.
— У тебя такие хорошие руки, Роуленд. Теплые. Я обратила внимание на
твои руки в самую первую нашу встречу. Очень сильные руки.
— Наверное, это благодаря альпинизму.
— Альпинизм — вот что меня беспокоит. — Они дошли до ворот на мост. — А где же Колин?
— Он ушел вперед. Не беспокойся за него. С ним Том и Катя.
— Я беспокоюсь не из-за Колина, а из-за альпинизма. Я страшно
беспокоилась вчера ночью, потому тебе и позвонила. — Она подняла голову
и взглянула Роуленду в лицо. — Знаешь, я тебя видела. Веревка
оборвалась, и ты полетел в пропасть. Я так перепугалась!
— Ну, случалось и такое, хотя нечасто.
— Неужели это правда?
Линдсей прижалась к Роуленду, и это было так приятно, что по ее телу
пробежала дрожь. Роуленд обнял ее за талию, и они пошли дальше.
— Линдсей, — нежно сказал он. — Что случилось? Почему ты
плачешь?
— Жизнь меняется. — Она всхлипнула. — Моя жизнь больше не
укладывается в рамки, не подчиняется правилам. Я не могу...
— Что ты не можешь?
— Я всегда знала, где север. А теперь не знаю. Он сдвинулся, Роуленд.
Он становится то югом, то востоком.
— Это случается в жизни.
— Я сейчас разревусь по-настоящему. Уже ничего нельзя сделать! О
черт... Прости, Роуленд.
Она безутешно рыдала, не замечая дороги. Потом обнаружила, что стоит у дома,
который, кажется, ей знаком. Наружная дверь была открыта. Она смотрела на
дверь, пока из нее не вышли ее сын и Катя.
— Том, мне очень жаль, что все так получилось. Колин меня здорово
подвел.
— Все в порядке, Роуленд, не беспокойтесь.
— Теперь слушай, Том. Он может захотеть с тобой подраться. Если это
случится, скажи ему, что вы подеретесь утром, тогда он снова заснет. Когда
проснется, кофе — как можно больше. Да, и еще. Катя...
— В чем дело, Роуленд?
— Он может сделать вам предложение, имейте в виду.
— Я уже об этом слышала.
— Самое лучшее, что можно сделать, немедленно дать согласие. Это
помогает избежать слезливой стадии, которая обычно идет следом. Я возьму
машину Линдсей и отвезу ее в Лондон. Линдсей, обопрись на минутку о Тома.
О-о, да она спит. Держи ее.
Том поддерживал Линдсей, пока Роуленд что-то делал в
Астоне
. Он протянул
Тому ручку переключения скоростей и ключи.
— Это наилучшее решение. Он знает, как поставить ее на место, но будет
не в состоянии это сделать, пока полностью не протрезвеет. Я очень
благодарен вам обоим. Позвоню завтра утром. И еще раз простите.
Тем временем Линдсей начала просыпаться. Что-то мягкое, пахнущее розовыми
лепестками коснулось ее щеки. Это было приятно, хотя тоненький голосок у нее
внутри настойчиво утверждал, что с этим поцелуем что-то не так. Она все еще
пыталась разрешить эту загадку, когда рядом оказался ее сын, кажется,
читавший ей что-то вроде нотации, но, по-видимому, простивший ее. У нее
возникло ощущение, что ее сын над чем-то подсмеивается про себя. Потом она
услышала удалявшиеся шаги, потом дверь закрылась.
И как только она закрылась, две сильных руки обняли ее, и ее мокрое лицо
прижалось к чему-то мягкому и теплому. Внутренний голос теперь говорил
совершенно отчетливо: оно было не в самом поцелуе, а в том, кто ее
поцеловал. Она подняла голову и некоторое время всматривалась в лицо
Роуленда. Он явно не сердился, казалось, его что-то забавляет и одновременно
удивляет. У него были самые зеленые глаза, какие ей когда-либо приходилось
видеть, и сейчас она не видела в них ничего, кроме доброты и сочувствия.
— Линдсей, — прошептал он, заглядывая ей в лицо. — Знаешь ли,
ты ужасно пьяна.
— Ужасно, — согласилась Линдсей. — Замечательное ощущение.
Какие у тебя зеленые глаза. Поразительно зеленые.
— А твои — орехового цвета. Никакие не карие и не серые. Вокруг зрачка
чуть темнее. Никогда раньше этого не замечал. Что ты делаешь, Линди?
— Целую твой свитер, — объяснила она. — Мне так хочется тебя
поцеловать, но ты слишком высокий. Если бы ты мог немного наклониться...
Роуленд наклонился. Линдсей нежно поцеловала его в щеку, потом в нос, потом
в губы. Роуленд не отстранился.
Он нашел ее сумку, ключи, ее маленький автомобиль. В какое-то мгновение она
почувствовала, что Роуленд сажает ее на сиденье, а в следующее она каким-то
чудом оказалась в своей постели. Он снял с нее туфли и аккуратно поставил на
коврик. Он уложил ее на бок и бережно укрыл одеялом. Он выключил лампу возле
кровати и некоторое время молча стоял в полосе света, проникающего из холла,
глядя на нее сверху вниз — волосы растрепаны, руки в карманах. Линдсей,
приоткрыв глаза, увидела на его лице несколько озадаченное выражение.
Сначала ей приснился просто сон, потом кошмарный сон, и она проснулась среди
ночи, не понимая, кто она и где находится. Она вскрикнула, вскочила с
кровати и вдруг осознала, что она среди знакомых вещей в своей спальне. Она
на ощупь добрела до двери в гостиную, приоткрыла ее. Сначала ей показалось,
что там никого нет, но потом она увидела Роуленда, который сидел на диване,
скрестив руки на груди и хмуро глядя в пространство.
— Роуленд, можешь со мной поговорить? — тихонько позвала она.
— Конечно. — Он протянул ей руку. Линдсей свернулась калачиком на
диване и положила голову ему на плечо. Роуленд обнял ее, и некоторое время
они сидели молча.
— Так о чем мы будем говорить? — спросил Роуленд.
— О чем угодно. О самых обычных вещах. Мне просто хочется слышать твой
голос.
— Ладно, попробуем. — Он улыбнулся. — Так вот, я старался
быть полезным. Я помыл одну чашку, одну кастрюльку и одну тарелку. У себя я
тоже мою всего по одному. Я прослушал твой автоответчик, потому что его
мигание действовало мне на нервы.
— Было что-нибудь интересное?
— Звонил Марков, из Греции. Он сказал, что они с Джиппи сидят у какого-
то храма, забыл какого. Звонил Макс. Еще звонил кто-то, кажется, от Лулу. Я
записал.
— Лулу Сабатьер? Странно, с чего бы это она меня разыскивала? Я не
стану ей звонить.
— Потом звонил я — прошлым утром. Поэтому я послушал себя, что всегда
производит неприятное впечатление, у меня был довольно неприятный
голос. — Роуленд вздохнул.
— Потом... Потом я пробовал почитать, но не мог сосредоточиться. Я стал
думать о Шотландии. О тех горах, где был в последний раз.
— Ты счастлив, Роуленд? — вдруг отважилась спросить Линдсей.
— Сейчас? — Казалось, вопрос его не удивил. — Как ни странно,
сейчас я чувствую себя счастливым.
— Нет, я не это имею в виду. Я имею в виду — вообще. День за днем, ночь
за ночью.
— Нет, конечно, нет. Хотя, впрочем, наверное, счастлив.
— Можно задать тебе еще один вопрос?
— Можно, — улыбнулся он. — Может быть, я даже на него отвечу.
— Ты когда-нибудь кого-нибудь любил?
— Да, дважды.
— И что из этого вышло?
— Ничего не вышло. — Он помолчал. — Первая женщина, которую я
любил, мертва. Ее звали Эстер. Эстер убили в Вашингтоне за месяц до нашей
свадьбы. Это было очень давно. А во второй раз... Из этого тоже ничего не
вышло. Все кончилось само собой.
Линдсей услышала в его голосе нежелание продолжать, и она заранее знала, что
именно эту дверь он никогда перед ней не откроет.
— Из моего брака тоже ничего хорошего не вышло, — пробормотала
она, опустив голову. — Но мне потребовалось немало времени, чтобы это
понять. Конечно, ты можешь
...Закладка в соц.сетях
