Жанр: Любовные романы
Секстет
... позволит себе ни малейшего отступления
от мягкости и женственности. Она лихорадочно металась по комнате, пока не
поняла, что время все равно идет слишком медленно. Тогда она открыла
загадочный конверт Колина.
Внутри была короткая записка, написанная крупным, но трудночитаемым
почерком. Постепенно она разобрала слова:
Этот дом принадлежит одному из знакомых моего отца. Ему нужен любящий
хозяин. Арендная плата низкая. Снять можно прямо сейчас. Предпочтительно на
длительный срок. Может это представлять для вас интерес? Колин
.
Стиль записки удивил Линдсей, ожидавшей от Колина большей пространности и
меньшей деловитости. Внимательно прочитав ее дважды, она взялась за
фотографии. Она смотрела на них, не веря своим глазам и затаив дыхание от
восторга. На них был прелестный старый дом среднего размера, в каком могла
бы жить семья фермера. У него была черепичная, местами покрытая лишайником
крыша и стены из камня цвета меда. Рядом стоял каменный сарай, во дворе
бегали цыплята. Еще там были настоящий цветник с настурциями и лавандой и
настоящий ручей, струящийся через настоящий фруктовый сад, где ветки гнулись
под тяжестью поспевающих яблок. За садом расстилались истинно английские
зеленые поля, купающиеся в золотом свете истинно английского лета. На
обратной стороне фотографий было написано:
Ферма Шют
, двадцать миль от
Оксфорда
.
Было что-то сверхъестественное в том, что эти изображения практически
полностью совпадали с
хибарой
ее мечты, которую она не раз описывала
Колину. И когда она увидела, что дверь веранды действительно увита алыми
розами, дом навсегда покорил ее сердце.
Она легла в постель, боясь увидеть во сне привидения
Конрада
. Но
приснилось ей, что она живет в этом волшебном доме с фотографий, вдохновенно
пишет биографию и наслаждается нечастыми визитами двух друзей — Роуленда
Макгира и Колина Лассела. Однажды в саду, где зреют яблоки, Колин снова
сделает ей предложение. На этот раз он трезв и серьезен. За ними наблюдает
молчаливый Роуленд. Линдсей срывает яблоко и уже собирается дать ответ
Колину... На этом месте сон обрывался.
А Колин Лассел, вернувшись в
Конрад
, даже не пытался заснуть. Горя как в
лихорадке от поцелуя и ожидания реакции Линдсей на фотографии, он знал, что
все равно не заснет. Он оставил Эмили вместе с Фробишер в гостиной, где они
смотрели по телевизору свой любимый фильм
Терминатор-2
, а сам отправился в
комнату, расположенную в дальнем конце огромной и запутанной квартиры Эмили.
Там он некоторое время слонялся из угла в угол, пытался работать, но у него
ничего не получилось. Потом он ощутил потребность излить душу и написал
длинное и страстное письмо Линдсей и чуть менее длинное — Роуленду Макгиру,
в котором благодарил его за чудо встречи с Линдсей. Потом он перечитал оба
письма и нашел, что они слишком эмоциональны по тону и перегружены
эпитетами. В школе Колина все время пытались излечить от выспренности, а
теперь эпитеты, как долго сдерживаемый поток, хлынули наружу.
Он порвал письма в клочки и бросил в металлическую корзину для бумаг, но
потом, зная, что и Эмили, и Фробишер способны на многое, решил их сжечь. Он
больно обжегся, прожег персидский ковер, а комната наполнилась едким
запахом. Ругаясь и размахивая руками, он бросился к окну и распахнул его
настежь. Начинался дождь, воздух был прохладным, легкий туман окутывал
деревья Центрального парка. Он смотрел на тот же самый месяц, который
казался Роуленду Макгиру тощим и бледным, и находил, что благодаря ему
возникает волшебная картина — серебристый город, Манхэттен в
монохроматической гамме. Его беспокоили лишь неумолчный шум города и вой
сирен. Когда они слишком глубоко проникли в сознание, нарушив блаженное
состояние, он закрыл окно, и, прижавшись лбом к стеклу, предался тоске по
Шюту
, которая никогда не оставляла его надолго.
Он думал о тишине парка, благородных линиях фасада. Прекрасный в любую
погоду, этот замечательный дом обладал особым волшебным очарованием в лунную
ночь. Может быть, думал он, именно тогда и надо показать его Линдсей в
первый раз.
Когда? Через неделю после того, как она поселится на ферме? Через две? Он
хотел, чтобы у нее было время влюбиться в красоту тех мест, но, с другой
стороны, когда она там окажется, она может обнаружить его обман сама, что
никуда не годилось. Ему хотелось быть там с ней сейчас, в это самое
мгновение, идти рука об руку через спящий олений парк.
Он писал в уме сценарий первой встречи Линдсей со своим отцом. Это было
довольно сложно, потому что, несмотря на горячую любовь к отцу, Колин
отдавал себе отчет в его эксцентричности. Потом он стал знакомить Линдсей с
двумя любимыми собаками — ларчерами Дафнисом и Хлоей, потом он повел ее в
Большой зал, на кухню, а потом они оказались в его спальне...
Он лег в постель и отдался на волю разгоряченного воображения. Он ласкал
округлость ее груди и нежную кожу бедер, он обнаружил, что она обладает
пылким темпераментом, и они уже переходили от размеренного адажио к бурному
крещендо, когда зазвонил телефон.
Он посмотрел на часы, увидел, что они показывают три часа, и решил, что
сейчас услышит волшебный голос Линдсей. Но звонила Талия Наг. Его сознание
сжалось от внезапного удара и разочарования, и лишь постепенно до него стало
доходить, что Талия, вопреки обыкновению, не употребляет бранных слов и что
голос у нее дрожит.
— Мне нужна ваша помощь, — говорила она. — Берите такси и
срочно приезжайте в квартиру Томаса.
— К Томасу? Сейчас?
— Да, к Томасу. И поторопитесь, пожалуйста.
Колин вышел из такси на углу улицы, где жил Корт. Повернув за угол, он
увидел длинный белый фургон, пожалуй, слишком маленький для машины
Скорой
помощи
государственной клиники, который отъезжал от дома Корта. Он двигался
быстро, без сирены, но с включенными мигалками, синие вспышки которых
вселяли ужас в сердце Колина. Последние несколько ярдов Колин пробежал бегом
и, ворвавшись в здание, проскочил лифт и бросился вверх по лестнице. Дверь в
квартиру Корта была распахнута, и он сразу увидел Талию Наг, стоявшую у того
самого длинного стола, за которым они провели сегодня почти весь день.
Колин вошел в дверь с готовым сорваться с языка вопросом, но остановился как
вкопанный, когда увидел, что происходило в комнате. Он в недоумении и ужасе
озирался вокруг.
— Бог ты мой, — пробормотал он потрясенно. — Что здесь
случилось?
Он понял, что Талия держится на ногах только потому, что опирается о стол. В
лице у нее не было ни кровинки, и она вся дрожала.
— Он мне позвонил, — хрипло начала она. — Он позвонил мне час
назад, и я сразу приехала. Но перед этим я вызвала его личного врача, потому
что по его голосу и дыханию было понятно, что он... — Она схватилась за
стул, тяжело плюхнулась на него. — Закройте дверь, Колин. Мне надо
выпить, найдите мне что-нибудь. Бренди, виски, что угодно.
— Он не пьет. — Колин закрыл дверь и беспомощно огляделся по
сторонам. Он шагнул, под ногой захрустело стекло. Помотрев вниз, он увидел
на полу кровь.
— Я знаю, но у него всегда что-то есть для других. Вон в том буфете,
наверху.
Колин осторожно пробрался к буфету. По дороге ему пришлось раздвигать
сломанные стулья, наступать на горы рваной бумаги, фотографий и мотки
кинопленки. Одна из дверок буфета была сорвана с петель, а его содержимое
валялось на полу. В дальнем углу Колину все-таки удалось найти непочатую
бутылку виски и один целый стакан. Он принес все это на стол и сел рядом с
Талией.
— Вот, — сказал он. — Только пейте медленно.
Талия сделала глоток, поперхнулась, потом отпила еще. Колин смотрел на ее
растрепанные седые волосы, на одежду, явно надетую впопыхах, и видел, что ей
не пятьдесят, как он думал раньше, а все шестьдесят, и что она плачет. Он
ласково погладил ее по руке.
— Сейчас вам станет лучше. Талия, дать вам что-нибудь еще? Чаю?
Сладкого чаю? У вас шок.
— Чаю? Вы шутите. — Щеки Талии слегка порозовели. — У вас
есть сигареты? Я знаю, что вы иногда курите.
Колин заколебался, бросил взгляд на ингаляторы Корта, разбросанные по полу
среди обрывков бумаг.
— Все в порядке. Томас простит нас, принимая во внимание
обстоятельства. Кроме того, его здесь нет.
Колин зажег две сигареты и протянул одну Талии. Та жадно затянулась и снова
зарыдала.
— Я думала, он умер, — заговорила она. — Думала, он мертвый.
Я вошла, а он лежит на полу прямо здесь. О, черт! — Она сняла очки и
безуспешно пыталась утереть слезы. Колин достал носовой платок, дал ей. Она
взглянула на его незапятнанную белизну, засмеялась и снова заплакала. —
Можно было догадаться, что у вас всегда найдется что-нибудь в этом роде. Вы
такой отпетый англичанин, черт бы вас побрал.
— Извините, — сказал Колин. — Я постараюсь исправиться.
Талия улыбнулась и вытерла глаза. Она сделала еще глоток виски и затянулась
сигаретой.
— Да нет, с вами вообще-то все в порядке, — наконец произнесла
она. — Так думает Томас. И я так думаю — именно поэтому вы сейчас
здесь. Я не могла позвонить Марио, потому что он много болтает. На самом
деле вы единственный, кто умеет держать язык за зубами.
— Разумеется, я буду нем, как рыба. — Колин посмотрел на разгром,
царивший в комнате. — Талия, ради Бога, что здесь произошло? Томас в
порядке? Объясните мне!
— Нет, он не в порядке. — Она высморкалась. — Черт, у меня
все время трясутся руки. — Она снова пригубила виски. — Он уже
давно не в порядке. Астма обостряется, а тут еще другие проблемы — стресс,
переутомление, недостаток сна, беспокойство. — Она отвела глаза. —
А что здесь произошло сегодня, я не знаю. Я думаю, кто-то сюда ворвался,
была драка. У Томаса руки в крови и огромный кровоподтек на лице, но врач
говорит, что это не страшно.
— Но он потерял сознание?
— Да, он был в полубессознательном состоянии, не мог говорить.
Сильнейший приступ астмы. Такого с ним еще не бывало. — Голос ее
оборвался, она сердито смяла сигарету в разбитом блюдце, оказавшемся на
столе. — Но они приведут его в порядок — врач обещает. Отдых, лекарства
— его поставят на ноги. А пока мне нужна ваша помощь. Все это дерьмо нужно
убрать. — Она обвела рукой комнату. — И вы должны помочь мне
сочинить какую-нибудь убедительную историю для прикрытия. Она нам
понадобится, и очень скоро.
— Историю? — Колин в смятении посмотрел на нее. — Зачем,
Талия? Разве мы не должны вызвать полицию? А Наташа Лоуренс? Вы ей
позвонили?
— Она все узнает в свое время, если вообще узнает. Я не хочу сейчас
втягивать ее в это дело, и Томас тоже не захотел бы. А что до легавых — ни в
коем случае. Дайте мне еще сигарету, и я вам все объясню.
Колин дал ей прикурить. Она вздохнула.
— Знаете, как трудно было Томасу получить медицинскую страховку на этот
фильм? Очень трудно. Ему пришлось пройти три освидетельствования. Врачам не
нравилось его состояние и перестало нравиться совсем, когда они узнали, что
предполагаются съемки на натуре на севере Англии зимой. В конце концов,
неделю назад страховку выдали, но с одним условием: любое ухудшение его
состояния до начала съемок, и она аннулируется. Знаете, что это означает? Не
будет фильма, вот что это означает. Если Томас не застрахован, прекращается
финансирование фильма. Студия боится рисковать. Поэтому о том, что сегодня
произошло, никто не должен знать. Вы понимаете?
— Конечно, я понимаю. Но Талия, из этого все равно ничего не выйдет.
Такие вещи трудно сохранить в тайне. А
Скорая помошь
, которая к нему
сегодня приезжала?
— Это его личный врач, и он будет держать рот на замке, потому что ему
за это платят. Они отвезут Томаса в частную клинику, закрытую, как какой-
нибудь объект ЦРУ. Он уже там однажды лежал. Он поступает туда под
вымышленным именем, а если его кто-то узнает, то у этого человека случается
приступ амнезии. Вы меня понимаете? Врач говорит, что двух-трех дней будет
достаточно. А потом Томас летит в Монтану и остается там до начала съемок. Я
уговорю его там остаться. А что касается студии и всех, кто связан с
фильмом, включая Марио-длинный-язык, то для них Томас уже в Монтане. У него
изменились планы, и он вылетел сегодня ночью. Ясно?
— А это сработает?
Талия пожала плечами.
— Раньше срабатывало.
Наступило молчание. Колин начал понимать, почему местонахождение Томаса
Корта так часто было неизвестно, почему, когда он занимался поисками натуры,
ему так часто бывало трудно, почти невозможно связаться со своим режиссером
и приходилось ждать, пока тот сам свяжется с ним.
— Талия, насколько серьезно он болен?
— Не знаю. Я знаю только, что ему лучше, когда он по-настоящему
работает, когда он не дышит грязным воздухом этого мерзкого города и,
главное, когда он находится подальше от своей бывшей жены.
— Почему?
— Потому что он ее слишком сильно любит. Это у него тоже
болезнь. — Ее лицо приобрело замкнутое выражение. Она встала. —
Как бы там ни было, это не мое дело и уж наверняка не ваше. Сегодня попозже
я ей позвоню и скажу, что Томас вылетел в Монтану и что у него там назначена
деловая встреча.
— Талия, вы не можете так поступить. Он болен, он в клинике. А вдруг с ним что-нибудь случится?
— Не случится. А вот если она будет сидеть и рыдать у его постели, у
него наверняка случится новый приступ. Говорю же вам, он не захочет, чтобы
она узнала. Он никогда этого не хочет.
— Но почему, Боже мой, почему? — взорвался Колин. — Зачем все
эти тайны? В конце концов, они муж и жена, у них есть ребенок...
— Он не любит, чтобы она видела его больным. — Талия
поморщилась. — Он не хочет, чтобы она видела его слабым. И знаете что?
Он прав. Эта женщина чует слабость в мужчине, как акула чует следы крови в
морской воде.
— Но это чудовищно. Это не может быть правдой.
— Это правда. Я знаю Наташу. Поверьте моему слову.
Ее тон не оставлял никаких сомнений. Колин на мгновение закрыл лицо руками.
Он чувствовал, как внутри его нарастает тревога, а разум погружается в
смятение. Начал сказываться недостаток сна, но он знал, что истинная причина
не в этом. У него был не тот склад ума, а может быть, характера, чтобы
разобраться во всех этих сложностях. Любовь есть любовь, говорил он себе, и
непонятно, какое отношение к ней может иметь борьба за власть, желание
утвердить свое превосходство. Как любовь может быть болезнью? Любовь
казалась ему прямой и простой: он любил отца, любил старшего брата, друзей,
таких, как Роуленд. Он пытался представить себе обман, предательство, борьбу
за власть в своих отношениях с Линдсей и не мог. От него требовалось все
самообладание, чтобы только не броситься немедленно к ее ногам и не
признаться в любви. Он не мог дождаться, когда наконец сможет сказать ей
правду. Почему некоторые ощущают потребность привносить в любовь терзание,
обман, увертки и амбиции? Потом ему пришло в голову, что, может быть, именно
поэтому люди и добиваются большего успеха, чем, скажем, он. Ведь он не раз
сталкивался с женщинами, которым были нужны лишь его деньги, а не он сам, и
с женщинами, которые предпочитали ему более расчетливых мужчин.
Он поднялся и попытался сосредоточиться на деталях обстановки. Комната
выглядела ужасающе, и даже если Томас Корт застал кого-то на месте
преступления, разгром казался слишком внушительным, чтобы объяснить его
происходившей схваткой. Драке можно было приписать сломанные стулья, побитую
посуду, но никак не разорванные бумаги, устилавшие пол и кожаный диван, с
которого кто-то явно пытался содрать обивку.
Он провел рукой по лицу и обратился к Талии:
— Я все-таки не понимаю. Что могло случиться? Когда Томас вам позвонил, он ничего не объяснил?
— Нет. Он еле говорил. Он просто попросил меня приехать. Когда я
появилась, дверь была открыта, а Томас лежал на полу, как я говорила. Больше
в квартире никого не было.
— Но кто мог это сделать? Что-нибудь украдено?
— Здесь нечего красть.
— Только эта комната?
— Нет, спальня тоже, — сказала она, помедлив. — Я закрыла
дверь и не собираюсь туда входить. Придется вам.
Голос ее звучал безжизненно. Колин наклонился, подобрал наудачу несколько
обрывков и стал изучать их под светом настольной лампы. Первой была копия
страницы из
Нью-Йорк таймс
с интервью Наташи Лоуренс, которую он уже видел
и которую написала Линдсей Женевьева Хантер. Фотография Наташи была замазана
чем-то белым. Фраза о том, что она собирается купить дом в окрестностях
Голливуда, была обведена зелеными чернилами, и рядом с ней крупными буквами
было написано:
Лживая сука
.
Колин похолодел. Он бросил газету и стал просматривать один за одним другие
обрывки. Некоторые касались графика съемок, другие имели отношение к
Конраду
— страницы из книг и журналов по архитектуре. Наконец, там были
клочки писем, написанных от руки — и снова заглавными буквами и снова
зелеными чернилами. Он уставился на слова, которые, по-видимому, имели
отношение к Наташе Лоуренс и телохранителям, увидел упоминание о животных.
Он покраснел и уронил обрывки на пол.
Талия, которая молча наблюдала за ним, указала рукой на пол, и Колин увидел сотни таких же обрывков.
— Вы слышали о Джозефе Кинге? — спросила Талия. Ее лицо было
лишено всякого выражения.
— Да, Марио мне говорил.
— Вы слышали, что, возможно, он погиб, покончил с собой? — Нет,
этого я не знал.
— Мы все на это надеялись. Это его письма. Те, которые он посылал им в
течение пяти лет.
— Но он не может быть мертв. — Колин поднял газету и протянул
ей. — Зеленые чернила, тот же почерк. А газета вышла четыре дня назад.
— Я знаю. Я уже видела. Вообще-то... — Талия на мгновение
умолкла, — вообще-то отчасти поэтому я вас и вызвала. Я испугалась. Я
думаю, это он был здесь сегодня, и Томас застал его. Возможно, этот человек
искал свои письма или слушал записи своих телефонных звонков.
— Те пленки в спальне? Это записи его звонков? — Колин в изумлении
уставился на нее. — Я видел их вчера — дверь была открыта. Талия, но
почему Корт их хранит? Я не понимаю.
— Ему нравится их слушать. Не спрашивайте меня, почему. Я никогда не
осмеливалась его спрашивать и, честно говоря, предпочитаю этого не знать. Но
когда я вошла, они звучали в спальне, и может быть, звучат до сих
пор. — Ее передернуло. — Это должны сделать вы. Выключить эту
чертову штуку, потом мы соберем пленки и упакуем их вместе с прочим дерьмом.
А потом я отвезу их отсюда и сожгу, что следовало сделать уже давно.
— Талия, мы не можем этого сделать. Мы не имеем права. Во-первых, это
собственность Томаса, а во-вторых, это же доказательства. Мы должны передать
их полиции.
— Эта гадость убивает Тома. — Она отвернулась. — Я видела,
как она отравляет его, и больше я этого видеть не хочу. И мы не станем
вызывать полицию. Если мы это сделаем, то завтра же вся эта история появится
в газетах. Здесь будет полно фотографов и репортеров. Какой-нибудь
тупологовый коп заберет эти пленки, и прежде чем вы успеете глазом моргнуть,
Нэшнл инкуайрер
будет с удовольствием обсасывать подробности его брака.
— Талия, я же говорю — вызовем полицию, а не
Рейтер
.
— Это одно и то же.
— Талия, ни одна газета не напечатает подобную чушь. — Колин
указал на бумажки, разбросанные по полу. — Они не станут этого делать.
Кинг безумен — это ясно как Божий день. Кто станет печатать бред психопата?
— Вы, видно, не те газеты читаете, — презрительно бросила
Талия. — И не думайте, что Кинг — просто сумасшедший фанатик. Это не
так. Он прекрасно умеет тасовать факты с вымыслом. Думаете, Том был бы так
одержим всем этим, если бы это был сплошной бред? Кинг гораздо умнее. Том
знает, что Кинг говорит правду о нем самом, и поэтому считает, что то, что
он говорит о Наташе, — тоже правда.
Колин почувствовал, что его начинает мутить. Он поднял еще один обрывок,
взглянул и быстро отбросил его в сторону.
— Не мог он в это поверить, не мог, — растерянно пробормотал он.
Талия устало посмотрела на него.
— Я думаю, чему-то он верит, чему-то нет. Может быть, ему хочется
верить. Я не хочу с вами спорить. Я избавлюсь от всей этой дряни — и от
писем, и от пленок. У вас есть выбор — помогать мне или нет.
Колин колебался. Прочно укоренившееся представление о жизни призывало его
обратиться к полиции, которая должна навести порядок, восстановить
справедливость, наказать виновных. Он посмотрел на пятна крови на полу, море
компрометирующих бумажек.
— Я пойду в спальню, — сказал он. — Выключу магнитофон, а
потом приму решение.
В дверях спальни он задержался, глядя на предупреждающий свет красной
лампочки над постелью, ощутив внезапный страх. В комнате был относительный
порядок, казалось, вторжение ее не затронуло. Коричневое покрывало было не
смято, только на подушке виднелась вмятина.
Хотя хаос, царивший в другой комнате, не затронул спальню, в самой ее
атмосфере ощущалось какое-то постороннее присутствие. Это ощущение
создавалось тихим бормочущим голосом, и Колин вдруг задохнулся, словно
глотнув отравленного воздуха.
Он склонился над хирургическим столиком, над стоявшим на нем допотопным
магнитофоном, стараясь понять, какие кнопки и тумблеры управляют его
работой.
Горячее. Горячее и влажное
, — очень громко прозвучало прямо ему в
ухо. Он отшатнулся, но потом понял, что это он сам повернул регулятор
громкости.
Он снова подошел к двери, обдумывая услышанное, щелкнул выключателем, но
свет не загорелся. Он вернулся к прибору и стал пробовать все кнопки наугад,
но катушки продолжали вращаться, а голос звучать.
Обнаженная в
постели
, — услышал он. Он повернул какую-то ручку, и голос упал до
шепота, шепота еще более жуткого и пугающего, чем прежде.
Воплощение
похоти... Хочешь узнать, что она сделала потом?
И Колин, к своему ужасу,
понял, что он хочет.
Он нажал ладонью на весь ряд кнопок, но это не возымело никакого действия,
тогда он начал судорожно искать розетку. Шнур прибора змеей сползал со
столика и скрывался под кроватью. Розетка, по-видимому, была где-то в
изголовье кровати, под этим кощунственным алтарем с кадром из
Смертельного
жара
. Он стал толкать и тянуть, пытаясь сдвинуть кровать с места, но она —
чудовищно огромная и тяжелая — не сдвинулась ни на дюйм.
Бросив это занятие, он выпрямился, взглянул на магнитофон и вдруг
почувствовал, что его словно приковало к месту. Он не мог отвести взгляда от
крутящихся катушек, не мог не слушать этот низкий голос.
Такое мастерство,
такое владение телом... удовлетворение... взяла губами...
Стены спальни
стали раздвигаться, от них исходил обжигающий смертельный жар. Он
чувствовал, что его затягивает в воронку слов все глубже и глубже.
Он осознавал, что его тело готово отвечать на эти слова, оно начинало
двигаться в одном ритме с ними. Его тянуло слушать и слушать, но тут голос
произнес:
Она это любит
, и Колин очнулся, потому что любовь не имела
отношения к тому, что он слышал.
Внезапно его охватило очистительное пламя ярости. Он потянулся к
магнитофонной ленте, схватил ее и дернул. Лента обвилась вокруг его руки и с
мерзким визгом полезла из магнитофона. Он тянул и тянул, и ярд за ярдом
пленка кольцами свивалась у его ног. Потом он схватил сам прибор,
оказавшийся удивительно тяжелым, поднял его над головой и бросил об пол.
Посыпались брызги, вылетел язычок голубого пламени, что-то зашипело, запахло
горелым.
Колин вернулся в комнату, где оставалась Талия. Она стояла на полу на
коленях и руками сгребала в кучу клочки бумаги. Она подняла на него глаза.
— Вы поможете мне? &mdash
...Закладка в соц.сетях
