Жанр: Любовные романы
Секстет
... в порядке с ритмом, — задумчиво
продолжала Линдсей. — Ты уже перешел к чудесному танго, а я все еще
вальсировала.
— О Господи, я не подавал тебе нужных сигналов...
— О Господи, я их не воспринимала...
— Ты меня дразнишь? — спросил он. — Заводишь?
— Именно это я и делаю.
— Мне нравится, когда ты это делаешь, — сказал Колин.
Он предположил, что ввиду замечания Линдсей о первой попытке разумным будет
провести второй эксперимент. Линдсей согласилась. После эксперимента они
некоторое время мирно спали в объятиях друг друга, а проснувшись, выяснили,
что Колину в этот день необязательно работать, а Линдсей, которая уже
сегодня намеревалась начать изыскания по поводу Коко Шанель, может спокойно
отложить это на потом.
Они лежали рядом и тихо разговаривали. Умиротворенная, Линдсей поняла, что
она очень давно не чувствовала себя такой счастливой, а Колин ощущал такое
необычное для него спокойствие, что оно казалось ему блаженством. Он наконец
рассказал ей о долгой, странной и мучительной ночи, а Линдсей слушала
внимательно и сочувственно.
— Я горжусь тобой. Ты победил дракона, — сказала она после того,
как Колин описал ей схватку с магнитофоном, и Колин, который воспринимал
происшедшее несколько иначе, почувствовал себя успокоенным и понадеялся, что
ее слова — правда.
— Поэтому я всю ночь не спал, — объяснил он потом. — Ни капли
сна, а потом я шел пешком по дождю тысячу кварталов. Я мог думать только о
том, чтобы тебя увидеть. Я должен был тебя увидеть, и вот теперь мне
понятно, почему.
Он наклонился и поцеловал ее в волосы, потом в губы, которые без колебаний
приоткрылись под его губами.
— Принимая во внимание, что ты совсем не спал, а я была так несчастна,
мы добились поразительного успеха, тебе не кажется?
— Пожалуй. Один миллиметр на этот раз?
— Меньше. Полмиллиметра. Совсем чуть-чуть.
— Я так и думал. Мы начинаем познавать друг друга. Я думаю, в следующий
раз...
— Я тоже так думаю. — Она потянулась. — Что мы будем делать?
Уже полдень. Колин, тебе, наверное, надо как следует выспаться.
— Нет, я себя чувствую на удивление бодрым. Мы могли бы заказать сюда
что-нибудь поесть. И шампанского.
— О, давай. И будем пить его в постели?
— Конечно.
— Мы можем посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм по телевизору.
— Можем. Я люблю смотреть телевизор днем, чувствуешь себя таким
разгильдяем. Мы можем смотреть телевизор или разговаривать, или я полежу
рядом.
— Расскажи мне про тот замечательный дом.
— Мы сделаем лучше. Я отвезу тебя туда после Дня Благодарения. Мы
вернемся в Англию одним самолетом. У меня будет немного времени до начала
съемок. Мы поедем туда, остановимся в гостинице, будем сидеть у камина, а
ночью заниматься любовью.
Линдсей села.
— Колин, а ты знал, что это должно случиться?
— Нет, я не думал, что сегодня. Но я надеялся, что когда-нибудь это
случится.
— А я совсем не знала. До тех пор, пока ты меня не поцеловал. —
Она слегка нахмурилась. — Колин, помнишь, я тебе говорила...
— Не в самое подходящее время.
— Я знаю, что я вообще слишком много говорю и вечно в самый
неподходящий момент. Я очень волновалась. — Она помолчала. —
Колин, это может кончиться очень плохо. Я это уже не раз проходила. Друг
становится любовником, и потом, когда ты теряешь любовника, ты теряешь
друга. Мне бы не хотелось, чтобы это случилось с нами.
— С нами этого не случится.
— Можем ли мы обещать это друг другу? Давай заключим договор прямо
сейчас — никогда никаких сожалений, никаких сложностей. Просто будем
помнить, что с нами однажды случилось что-то очень-очень хорошее.
Она протянула ему руку. Колин склонился над ней так, что она не могла видеть
выражения его лица, и поцеловал ее.
— Решено, — сказал он.
Колин уехал из отеля около половины одиннадцатого вечера. Третий
эксперимент, как они и предугадывали, прошел еще более успешно, а четвертый
завершился настоящим триумфом. Колин шел по безликим коридорам отеля,
проскакивал лифты и несколько раз обошел весь отель, прежде чем наконец
оказался в вестибюле. Он как раз пересекал холл, от радости ничего не видя
перед собой, когда налетел на стройную молодую женщину с очень короткими
светлыми волосами, не по сезону облаченную в топик, обтягивающие шорты и
балетные тапочки. Через некоторое время после того, как она с ним
поздоровалась, он понял, что это помощница Линдсей Пикси, которую два дня
назад он видел с темными волосами до плеч.
Он внимательно оглядел ее.
— Понял! Вы сделали себя под Джин Сиберг в
Бездыханном
? Я угадал?
— Точно. — Пикси пристально взглянула ему в лицо и приподняла
бровь. — У вас счастливый вид.
— Пикси, я счастлив. Я необыкновенно счастлив. Правда, этот мир
прекрасен?
Пикси посмотрела на его растрепанные волосы, мятую одежду и сияющее лицо, и
у нее приподнялась вторая бровь. Она улыбнулась и любезно проводила его до
выхода. Колин вышел из отеля и скоро обнаружил, что он уже в
Конраде
.
Эмили, которая сразу увидела, что он не способен понимать английский язык,
сократила свои новости до минимума, хотя весь день жаждала ими поделиться.
— Ее приняли, — сказала она. — Наташу Лоуренс приняли в
Конрад
. Господь нам помог. Я голосовала против, а эти четыре простака за.
Мы обсудим это завтра. Звонила Талия со странной фамилией. Завтра ты должен
вылететь в Монтану, чтобы продолжить работу с этим твоим удивительным
режиссером. И что самое важное и, по-видимому, неотложное, звонил Роуленд
Макгир. Сначала он позвонил в половине одиннадцатого утра и довольно
возбужденно говорил с Фробишер. Потом он звонил чуть не через каждый час и,
если я не ошибаюсь, сейчас звонит именно он. Колин, поговори с ним из своей
комнаты, там, в конце коридора. И, пожалуйста, соберись с мыслями, потому
что, насколько я понимаю, он не в самом безоблачном расположении духа.
Колин сделал, как ему было велено. Он успешно нашел свою комнату, он нашел
телефон.
— Привет, Роуленд, — сказал он.
— Может быть, ты будешь настолько любезен, что объяснишь мне, какого
черта ты так себя ведешь? — вежливо произнес Роуленд. — Я сейчас
дома. Здесь четыре утра, и передо мной твоя открытка. В ней написано
следующее:
Нью-Йорк великолепен. Линдсей прелестна! С любовью, Колин
.
Стиль меня не удивил. И содержание поначалу тоже, но теперь я в недоумении.
Если Линдсей так прелестна, то не хочешь ли ты объяснить мне, зачем ты ей
лжешь? Можешь, кстати, поблагодарить меня за то, что пока я тебя не выдал.
Ферма
Шют
? Принадлежит знакомому твоего отца? Низкая арендная плата?
— Все правда, — отвечал Колин, безмятежно созерцая луну,
заглянувшую в окно.
— Ты пьян?
— Не от алкоголя.
— Все правда? Тогда твое представление о правде значительно отличается
от моего. Почему ты не сказал Линдсей, что этот дом принадлежит твоему отцу
и перейдет по наследству тебе, а потом твоим сыновьям? По всем меркам, этот
дом принадлежит тебе, как, впрочем, и сам
Шют
, и Бог знает сколько ферм,
домов и коттеджей плюс значительная часть оксфордширских земель. Ты так же
скромно умолчал о сорока тысячах акров в Шотландии и миллионном состоянии,
полученном от американских Ланкастеров. Колин, совершенно очевидно, что
Линдсей ничего об этом не знает, а ты по какой-то непонятной мне причине
обманываешь ее и заманиваешь к себе в арендаторы. И ты делаешь это в то
самое время, когда она особенно нуждается в помощи. Я не раз был свидетелем
того, как твои планы лопались у всех на глазах. Так что я тебя предупреждаю:
если все это кончится какой-нибудь неприятностью для Линдсей, если ты...
— Я ее люблю, — блаженно проговорил Колин, все еще глядя на луну.
Это не остановило Роуленда так надолго, как рассчитывал Колин.
— Тогда все еще хуже, чем я думал, — резко сказал Роуленд. —
Ты ее не любишь, Колин. Ты влюбляешься так часто, как другие подхватывают
простуду.
— Неправда, — возразил Колин. — Я признаю, так бывало, хотя,
впрочем, в последний раз лет восемь назад. Я люблю ее. Люблю всем сердцем. Я
боготворю землю, по которой она ступает.
— Колин, вы знакомы меньше двух недель.
— Ну и что? — ответил Колин. Он говорил с глубочайшей
убежденностью. — Можно любить именно так. — Он щелкнул
пальцами. — Ты кого-то встречаешь, и ты знаешь, что его полюбишь, и
тогда любовь начинает расти. А если ты этого не знал, Роуленд, то ты намного
глупее, чем я думал.
Роуленд помолчал, потом признал:
— Очень хорошо. Так бывает. Но это быстро проходит.
— У меня это не пройдет. Я только что от нее. Мы провели вместе целый
день, и я так счастлив, что не могу передать. Она хорошая, и верная, и
честная, и остроумная, и милая...
— Колин, я не стану с этим спорить. Я очень хорошо ее знаю. Она еще
неуравновешенная, импульсивная и наивная. У нее отвратительный характер,
злой язык и органическая неспособность думать. Ни одна другая женщина не
может с такой легкостью вывести из себя.
— Вот видишь! Ты тоже от нее без ума, — торжествующе воскликнул
Колин. — Я это слышу по твоему голосу. Она совершенство. И знаешь, что
в ней самое лучшее? Я ей нравлюсь. Она видит все мои недостатки, и все равно
я ей нравлюсь. Она ничего не знает о деньгах и о
Шюте
. Ей нравлюсь я сам.
Первый раз в жизни у меня нет никаких сомнений на этот счет. На самом деле
мне кажется, что если бы она знала про деньги, то я нравился бы ей меньше.
Поэтому я хочу, чтобы она узнала меня, по-настоящему узнала, прежде чем
скажу ей. Я хочу, чтобы она в первый раз увидела
Шют
, не зная, что он мой,
чтобы она полюбила его просто так, а потом я на ней женюсь. Я собираюсь на
ней жениться, Роуленд, и, если ты встанешь между нами, я тебя убью, потому
что она лучшее, что у меня было в жизни. Кроме тебя, она единственное по-
настоящему хорошее, что у меня было после смерти Эдварда.
Наступило долгое молчание. В Лондоне Роуленд, знавший, что Колин упоминает о
брате, только когда с ним действительно происходит что-то важное, уронил
голову на руки. В Нью-Йорке Колин вспоминал, как он держал Линдсей в
объятиях, и ощущал себя на небесах.
— Я собираюсь жениться на ней в ближайшие полгода, — продолжал
Колин более спокойным голосом. — Я сделаю предложение, как только
пойму, что она готова согласиться. Вообще-то уже я чуть было этого не
сделал. Час назад.
— В таком случае, — проговорил Роуленд после продолжительного
молчания, свидетельствовавшего о том, что ему нелегко далось это
решение, — я ничего не скажу Линдсей о
Шюте
. Я надеюсь, ты знаешь,
что на мое слово можно положиться. Но я также надеюсь, что ты знаешь, что
делаешь, потому что Линдсей очень ранима и...
— Тебе следовало бы почаще вспоминать об этом, — перебил его
Колин. — Вспомни, как ты сегодня с ней разговаривал. Она из-за тебя
плакала.
— Плакала?
— Плакала. И больше я этого не позволю. Она была в ужасном состоянии, и
это неудивительно. Ты не оставил камня на камне от ее уверенности в себе.
Она пытается начать новую жизнь, и что ты делаешь? Ты прешь напролом как
танк, называешь ее глупой, говоришь, что она ведет себя как ребенок, что
только идиот мог подписать такой контракт. Не каждый обладает таким безумным
самомнением, как ты. Почему ты не думаешь, что говоришь?
— Я заставил ее плакать? — озадаченно повторил Роуленд. —
Меньше всего на свете я хотел чего-либо подобного. Мы спорили, мы всегда с
ней спорим. Я выхожу из себя, она выходит из себя, а на следующий день...
— Так вот, не выходи больше из себя! — горячо воскликнул
Колин. — Я люблю ее и не хочу, чтобы ты так с ней разговаривал. Я это
заметил еще в Оксфорде, и мне хотелось дать тебе пинка. Линдсей права: ты
так с ней обращаешься, словно ты ее отец.
— Так. Понятно. Значит, она передала тебе наш разговор во всех
подробностях?
— Вот именно! Она рассказала мне все от начала и до конца. Сначала,
когда я пришел, она пыталась скрыть, как ей плохо, но я сразу понял, что с
ней что-то не так, и тогда она не выдержала. Она разрыдалась и не могла
остановиться. Я ее обнял и... — он замолчал на полуслове. — В
общем, постепенно мне удалось ее успокоить. Я объяснил ей, что на самом деле
ты ее не презираешь, рассказал, как ты вечно меня пилил. В конце концов мы
пришли к общему мнению, что ты часто бываешь прав, что ты очень хороший и
что мы тебя любим. Но это не значит, что тебе не должно быть стыдно за свое
поведение.
— Мне действительно стыдно, что я заставил ее плакать. Может быть, ты
будешь настолько любезен, что передашь это ей, — сухо проговорил
Роуленд. — Но все-таки вряд ли может быть что-нибудь хуже, чем знать,
что вы двое сидели и омерзительным образом обсуждали мои недостатки.
— О, мы довольно скоро про тебя забыли, — успокоил его
Колин. — Мы даже ни разу не упомянули твоего имени.
— Колин, я кладу трубку.
— Подожди, Роуленд, подожди. Еще один вопрос.
— Что?
— Ты будешь моим шафером?
Роуленд обдумывал это предложение довольно долго, а Колин недоумевал, почему
он медлит.
— Нет, — наконец проговорил Роуленд изменившимся голосом. —
Нет. Я очень тебя люблю, но вряд ли буду твоим шафером. Спокойной ночи.
День Благодарения
В ту среду, накануне Дня Благодарения, в Оксфорде Катя переживала последние
пятнадцать минут неприятного разговора со своим старшим преподавателем
доктором Мириам Старк, чей отточенный и холодный интеллект всегда ее
несколько пугал. Разговор шел о двух романах сестер Бронте. Сначала Катя
читала вслух свое эссе, где сравнивала
Грозовой перевал
Эмилии Бронте с
Незнакомкой из Уайльдфелл-Холла
ее сестры Анны, потом доктор Старк должна
была подвергнуть его критическому анализу.
Катя сама знала, что эссе никуда не годится. Уже больше месяца Катя
пребывала в состоянии полного смятения, и теперь, читая вслух свое эссе, она
видела, что это смятение отразилось в каждой строчке. Она упорно продолжала
читать, надеясь, что доктор Старк может не заметить слабости аргументов и
что на нее произведут сильное впечатление две ссылки на редкие источники,
которые Катя нашла в последний момент. Если же все это не поможет, то
оставалась надежда, что ее отвлечет бунтарский тон очерка.
Но доктор Старк не попалась на эти уловки, и вот уже двадцать минут она
громила эссе в пух и прах.
Катя мрачно взирала на эту американку, которая блестяще закончила
Барнардский университет, но магистерскую и докторскую степени получила уже в
Англии, в Оксфорде. Ей было сильно за тридцать, она была хороша собой, всеми
уважаема и стройна, что казалось Кате несправедливым.
Доктор Старк, как всем было известно, ни разу в жизни не побывавшая замужем,
обладала особой аурой, излучала стальной, непреклонный феминизм. Она
преподавала в последнем женском колледже Оксфорда, колледже, в который Катя
поступила также в припадке феминизма, о чем потом жалела. Доктор Старк могла
по полчаса обсуждать значение одного слова.
— Катя, я вижу, что, когда вы писали, вы думали о чем-то другом и
продолжаете это делать сейчас. — Доктор Старк замолчала, увидев, что
Катя с отсутствующим и недовольным видом смотрит в окно на внутренний
дворик, мокнущий под сильным дождем.
— Да, возможно, — вяло пробормотала Катя. — И вообще мне не
нравятся оба романа. — Он перевела взгляд на преподавательницу. —
Все эти надуманные истерические страсти... Вообще, я не в восторге от
Бронте.
— Это заметно, — отпарировала доктор Старк. — Катя, вы не
спрашивали себя, почему у вас всегда возникают проблемы с женской прозой? Со
всеми писателями-женщинами?
— Не спрашивала, — угрюмо бросила Катя, которая из принципа
никогда не признавала, что у нее могут возникнуть какие бы то ни было
проблемы.
— Тем не менее это весьма заметно и весьма показательно. Это хорошо
видно в ваших работах. Я предложила вам эту тему, поскольку надеялась, что в
этих романах, которые ни в коей мере не являются женскими излияниями, как
вы, очевидно, склонны считать, вы увидите строгую схему и тщательно
продуманный план. В обоих романах рассказчиками являются мужчина и женщина.
Как вы думаете, Катя, какому из рассказчиков, по замыслу автора, должен
верить читатель? Мужчине или женщине? Вы не отвечаете на этот вопрос. —
Должна сказать, что в вашей работе полностью отсутствует проникновение в
предмет, что обычно вам не свойственно.
Катя была уязвлена.
— Я думала... — начала она.
— Думали вы очень мало.
Доктор Старк протянула Кате листы, теперь испещренные пометками, и окинула
ее долгим холодным взглядом.
— Одна из целей нашего курса — научить вас читать. Научить вас
тонкостям процесса чтения. Нельзя читать наспех и подходить к произведению с
готовыми мерками, воспринимать его предубежденно. — Она сделала
паузу. — Я чувствую, что искусство читать в наше время находится на
грани вымирания. Между тем навыки, полезные в литературе, могут оказаться
полезными и в повседневной жизни. — Катя, я вижу, у вас что-то не в
порядке. У вас есть способности, но, как показывает эта работа, вы их
тратите впустую. Вы можете быть весьма интеллигентны, когда хотите. В том,
что вы написали, интеллигентности нет ни на грош, а сейчас вы даже не
пытаетесь воспринимать мои слова. Катя, совершенно ясно, что вас что-то
беспокоит. Не хотите ли сказать мне, что именно?
— Нет, — буркнула Катя.
— Ну что ж, попытайтесь справиться сами, — ответила доктор Старк,
вставая. — Вы вольны даром тратить свое время, но не мое. Шесть тысяч
слов о роли временной схемы в
Грозовом перевале
к следующему четвергу.
Если у вас возникнет желание переписать эту работу, оно будет всячески
приветствоваться.
Черта с два, подумала Катя, приподнявшись, когда доктор Старк проскользнула
мимо нее к своему столу. Она подумала о собственном романе, который,
повинуясь внезапному импульсу, начала писать на этой неделе в три часа утра,
когда Том крепко спал. В нем повествование велось от лица женщины на
двадцать лет старше самой Кати. Глядя, как доктор Старк собирает свои бумаги
и книги, Катя решила, что повествование от первого лица было ошибкой. Она
уже начала переделывать в уме четвертую страницу, когда поняла, что идет к
двери вместе с доктором Старк, которая продолжает что-то говорить.
Они вместе вышли на улицу. Там Катя, которая пребывала в чрезвычайно дурном
расположении духа и шла, низко опустив голову, надвинув на глаза кепку с
козырьком, налетела на человека в черном плаще.
— Бог ты мой! — воскликнула доктор Старк, резко
остановившись. — Роуленд? Не могу поверить. В последний раз мы виделись
пятнадцать лет назад.
Несомненно, это был он, Роуленд Макгир. Волосы у него были совсем мокрыми, выражение лица — угрюмым.
— Мириам, — недоуменно произнес он, и доктор Старк залилась алым
румянцем. — Вот так сюрприз. Я вообще-то искал Катю.
— И вот вы ее нашли.
— До чего же невозможный город! Парковаться нельзя, ездить нельзя.
Катя, я ищу Тома, он мне очень нужен... Да, Мириам, почти пятнадцать
лет. — Он помолчал, нахмурившись. — Кажется, это был ежегодный
бал?
— Ты точен, Роуленд. Впрочем, ты всегда был точен. — Доктор Старк
улыбнулась несколько насмешливой улыбкой. — А насчет транспорта в этом
городе я согласна. В конце концов, приходится ездить кругами. А теперь я
должна вас покинуть. Опаздываю на лекцию.
Она исчезла, а Катя незадолго до этого момента решила, что она все-таки
верит в судьбу.
— Ни на какую лекцию она не опаздывает, — угрюмо доложила она
Роуленду. — Она идет покупать бараньи котлеты на ужин. Почему она так
покраснела? Она никогда не краснеет.
— Не имею ни малейшего представления, — ответил Роуленд тоном, в
корне пресекавшим дальнейшие расспросы. — Он двинулся в том же
направлении, что и доктор Старк, потом вдруг резко остановился.
— Том, — проговорил он с несвойственным ему возбуждением. — Я
должен видеть Тома.
— Сегодня ничего не получится. Том в Шотландии, в Эдинбурге. Он улетел
сегодня утром на какой-то идиотский семинар.
— В Шотландию? Сегодня? Черт побери!
Катя злорадно взглянула на него.
— И он вернется не раньше, чем завтра вечером. Вам нужно было
позвонить.
— Позвонить? Я звоню с девяти утра. Я звонил в его колледж, в ваш
колледж. Чуть не угодил в кювет, когда звонил из машины. В Шотландию? Но
сейчас ведь разгар семестра.
— Ну и что? — сказала Катя, прибавляя шагу. — У него нет
лекций, а с преподавателями он договорился. Времена меняются, Роуленд.
Оксфорд уже не тюрьма, как было в ваше время. Черт! — Она внезапно
остановилась. — Эта мерзкая женщина!
— Какая женщина?
— Доктор Старк. Она разнесла мое эссе.
— Это ее работа. — Роуленд теперь шел бок о бок с ней. — Я не
знал, что она ваш преподаватель. А работа хорошая?
— Нет, чертовски поганая. — Катя ниже наклонила голову. — У
меня другое было в голове. — Сказав это, она пристально посмотрела на
Роуленда, который не обратил на этот взгляд ни малейшего внимания. —
Эти Бронте, — с яростью в голосе продолжала Катя. —
Грозовой
перевал
и чертова
Незнакомка
. Страсти! Много эта Старк понимает в
страсти! Любовь... Скучища, смертная скучища.
— Она должна довольно неплохо разбираться в предмете. Мириам Старк
написала блестящую книгу о Бронте. — Роуленд с хмурым видом продолжал
шагать по улице. — Когда мы были знакомы, она как раз занималась
исследованиями. Один раз мы вместе с ней ездили в дом Бронте в
Хауорте. — Он оборвал себя и повернулся к Кате. — Впрочем, это не
важно. Могу я как-нибудь добраться до Тома? Ему можно позвонить? Он мне
очень нужен. — Роуленд отрешенным взглядом блуждал по улице, словно
ожидая, что Том может в любое мгновение возникнуть из воздуха.
Катя посмотрела на него испепеляющим взглядом и зашагала дальше.
— Если хотите, я могу ему что-нибудь передать, — бросила она через
плечо, — или оставьте записку. Я сейчас зайду к нему домой, так что
решайте.
— Записку? Блестящая идея! — Роуленд прибавил шагу, обогнал Катю и
пошел впереди. Катя с трудом за ним поспевала.
— Это ваша машина? — спросила она обвиняющим тоном, когда они
оказались на месте, пройдя довольно большое расстояние под проливным дождем
и не обменявшись ни словом. Катя вопросительно глядела на машину,
поставленную перед воротами так, что одно колесо оказалось на тротуаре.
— Да, моя.
— Интересно, — сказала Катя и пнула колесо ногой. — Я всегда
хотела знать, на чем вы ездите. — Она прошла за Роулендом через ворота
и нагнала его у двери. — И каким бы странным это ни казалось, —
ядовито продолжала она, — но толкать и дергать дверь не имеет никакого
смысла. Обычно бывает нужен ключ. К счастью, у меня он есть.
Вот, — сказала она, когда они вошли в комнату Тома. Катя протянула ему
блокнот и ручку. Взяв ручку, Роуленд застыл и, казалось, глубоко задумался.
— Господи, — проговорил он. — Что же написать?
— Это вам решать, Роуленд, — язвительно заметила Катя.
...Закладка в соц.сетях
