Жанр: Любовные романы
Секстет
... с ними и ему. Видя, что
предложения не последует, он встал и протянул руки навстречу сыну. Джонатан
стоял с напряженным и бледным лицом. Он взглянул на мать, потом бросился в
объятия отца и прижался к нему.
— Папа, завтра утром ты здесь будешь? Ты будешь здесь, когда я
проснусь?
— Нет, дорогой, — ответил Корт, скрывая свои чувства. —
Завтра утром я уже начну работать. Я уеду еще до того, как ты проснешься.
Помни, скоро мы все вместе поедем в Англию. А теперь — марш в
кровать. — Он крепко обнял сына, передал его матери и потом долго
слушал их удалявшиеся шаги. Он вернулся в белую гостиную, подошел к камину,
разворошил угли, и пламя ожило.
Корт взял кейс, который принес с собой — с факсами, фотографиями,
документами, которые теперь сыпались на него ежедневно. Сегодня вечером он
должен был показать их Наташе и все ей рассказать. Где ей следует сидеть во
время этого объяснения? Он оглядел комнату, как если бы это была съемочная
площадка, поставил освещение, убрал раздражавшую его подушку. Он
прорепетировал умиротворяющие фразы — в конце концов, самое важное было то,
что тайны Джозефа Кинга больше не существовало. Теперь им занимались власти,
и скорый арест был неминуем. Главное, он должен подчеркнуть, что отныне
Наташа и Джонатан в безопасности.
Однако он не чувствовал себя в безопасности. Эту реакцию он приписывал
многим годам беспокойства и атмосфере
Конрада
вообще и этой квартиры в
частности. Он винил также кинематографические приемы, которыми всегда был
насыщен его мозг. В фильме, непрерывно прокручивавшемся у него в голове, зло
не желало умирать: с пола поднимался поверженный враг; из могилы
высовывалась цепкая рука; как раз в тот момент, когда герой обнимал героиню,
гас свет и раздавался скрип двери.
Дверь действительно скрипнула. Он, нахмурившись, прошел через холл,
посмотрел в глубину тусклого коридора, который, судя по чертежам Хиллиарда
Уайта, вел к внутренней лестнице, ведущей на верхний уровень, где были
расположены спальни Наташи и Джонатана. На планах квартиры этот коридор
проходил строго по центру, а сейчас Корт видел, что он вовсе не прямой и
смещен в сторону. Он загибался под углом, которого на плане не было, а
справа вместо предполагаемой комнаты была стена. Он скользнул взглядом по
картине Наташиной матери, висевшей на стене. Эта картина вызывала в нем
наибольшее отвращение, на ней была изображена мужская рука, сжимающая
мясистый стебель отвратительного белого цветка. Вдобавок картина висела
криво. Корт потянулся, чтобы ее поправить, но вдруг услышал за стеной
настойчивый скрежещущий звук, словно кто-то царапал штукатурку, отчаянно
стараясь выбраться наружу. Корт, выросший в сельской местности, сразу понял,
что это крыса.
Мальчиком он стрелял крыс в амбаре у своего дяди. Это было непросто, потому
что крысы были ловкими и быстрыми. Они умирали не сразу — долго извивались,
кувыркались и визжали. Это было отвратительно, но он смотрел как
завороженный. Особенно мерзко было собирать дохлых крыс — его преследовал
суеверный страх, он боялся, что какая-нибудь из них оживет и укусит его. Он
обнаружил также, что живые крысы уносят куда-то трупы. Они делали это ловко
и смело, их не отпугивало даже его приближение. Корт не понимал, зачем они
это делают: устраивают ли собратьям пышные похороны или пожирают их. Он
стоял, уставившись на стену, на лбу выступили капельки пота. Все детские
страхи ожили в нем. Но скрежещущий звук внезапно оборвался.
— Джонатан, ты хочешь, чтобы я почитала, или рассказать тебе
историю? — спросила Мария, когда шаги Наташи замерли в отдалении.
Хлопнула дверь. Мария включила ночную лампочку. Джонатану было с ней хорошо
— не так хорошо, как с родителями или Анжеликой, но все равно хорошо. Он уже
привык к Марии.
Специальностью Марии были сказки, и знала она их очень много. Она рассказала
ему о Гензеле и Гретель, о Красной Шапочке, о Рапунцеле, о Золушке и Спящей
Красавице, заколдованной злой мачехой, которая, по словам Марии, была
ведьмой.
Мария очень убедительно изображала ведьм. Джонатан от души наслаждался этими
представлениями в
Карлейле
в обществе Анжелики. Но ему не особенно
хотелось, чтобы это происходило здесь, в
Конраде
. В
Конраде
никогда не
бывало спокойно и тихо, всегда слышались какие-то странные звуки — как раз
тогда, когда он укладывался спать.
— Мы можем посмотреть новую книгу про животных, — несколько
неуверенно предложил он. — Мне папа подарил на День
Благодарения. — Помолчав, он продолжал: — Папа сейчас внизу с мамой.
Может быть, он станет у нас жить.
— Это будет просто чудесно, правда? — обрадовалась Мария.
Она сняла очки — чтобы лучше видеть его. Раньше Джонатан никогда не видел ее
без очков с толстыми и выпуклыми линзами, а теперь, когда увидел, подумал,
что у нее странные глаза — близко посаженные и желтоватые. Он всегда думал,
что глаза у Марии карие. Он так и сказал.
— Карие, зеленые, голубые... — Мария захлопнула книгу. —
Контактные линзы. Все цвета радуги. В наше время глаза можно покупать в
магазине. А ты не знал?
— Не знал.
— Толстая, худая, блондинка, брюнетка, бледная, загорелая... —
Мария рассмеялась. — Женщина может стать какой угодно. Это магия,
мистер Зоркий Глаз. — Она ущипнула его за руку.
Джонатану не понравилось, как она это сказала, да и ущипнула она его
довольно чувствительно. Он с сомнением взглянул на нее. Он бы не удивился,
если бы узнал, что Мария волшебница. Она приходила к его матери в
Карлейл
делать ей массаж перед спектаклем с кучей разных баночек, в которых были
мази. Однажды Мария сказала ему, что мази волшебные. А когда он рассказал об
этом матери, та улыбнулась:
В своем роде волшебные. Они хорошо пахнут и
помогают мне расслабиться
.
Джонатан потянул носом. Мария едва уловимо пахла своими мазями, и он узнал
запахи розмарина и лаванды. Однако они не вполне скрывали другой, более
резкий запах. Это мог быть запах крови или пота — от Марии пахло волнением,
возбуждением. Он потянул ее за рукав.
— Мария, твои специальные мази — они волшебные? Ты их сама делаешь?
— Конечно. Я их мешаю, мешаю, мешаю...
— А что ты в них кладешь?
— Глаза тритона и вороньи лапки. Улитки, ракушки и зеленые лягушки.
Конфеты, пирожные, сласти всевозможные. — Она закашлялась. — Когда-
то у меня был маленький мальчик. Знаешь, что с ним случилось? Сначала он рос
у меня в животе. Ты знаешь, что маленькие дети живут в животе?
Он бросил на нее презрительный взгляд.
— Конечно, знаю. Про это написано в моих книжках. Человеческие дети
остаются там девять месяцев. У маленьких зверей это время гораздо меньше, а
у слонов...
— Ну, мой маленький мальчик не оставался там девять месяцев, мистер
Умник. — Она снова ущипнула его. — Он был там всего три
месяца. — Она похлопала себя по животу. — Ему как раз хватило
времени, чтобы отрастить пальчики на руках и на ногах, и глазки, и ушки. А
потом — знаешь что? Потом пришел дядя доктор и высосал, вырезал, выковырнул
его оттуда. Потом его положили в ведро, потому что он стал как фарш. Красный
фарш.
Джонатан замер, притих как мышь. Сегодня с Марией было что-то не так. Дело
было не только в том, что она говорила ужасные вещи, дело было в том, как
она их говорила. Она все время открывала и закрывала рот, как рыба, пыхтела,
а рот у нее был весь перекошенный, страшный. Она начала плакать, но она
делала это не так, как его мать, которая плакала беззвучно, у нее только
слезы катились по щекам. Мария плакала очень громко, и лицо у нее при этом
кривилось и дергалось. Джонатану совсем не хотелось до нее дотрагиваться, но
он встал на колени в кроватке и обнял ее за шею.
— Мария, не плачь. Пожалуйста, не плачь. — Он заткнул уши руками и
изо всех сил старался не думать о мальчике, который превратился в красный
фарш. — Мария, давай я позову маму.
— Нет, не надо. — Она перестала плакать так же внезапно, как
начала. Теперь она улыбалась. — Все в порядке. Просто я иногда скучаю
по нему, по моему маленькому мальчику. Ему сейчас было бы пять лет. Ты мог
бы с ним играть, как с младшим братиком, он бы тебе понравился. А теперь
ложись. Я тебя укрою.
Джонатан хотел возразить, но не смел ослушаться — ему было страшно. Он лег в
постель и вытянулся.
— Засыпай поскорее, слышишь? — Она наклонилась над ним, ее желтые
глаза светились, а изо рта пахнуло чем-то горьким и мятным.
— Я засну, засну, — торопливо проговорил Джонатан. Он старался не
думать о том, что ему хочется в туалет, а ему ужасно хотелось, но он боялся
об этом сказать. Мария взяла его за руку и начала отгибать пальцы один за
другим. Это было не очень больно, только чуть-чуть.
— И я хочу, чтобы ты лежал тихо-тихо и не звал меня, когда я буду
смотреть телевизор. Я хочу посмотреть телевизор и не хочу, чтобы ты мне
мешал. Знаешь, что я сделаю, если ты мне помешаешь?
Джонатан помотал головой.
— Я открою дверь того шкафа в холле и выпущу домового. Его зовут
Джозеф, и я велю ему с тобой разобраться. Тебе это не понравится. Знаешь,
что он делает с гадкими мальчишками, маленькими всезнайками вроде тебя? Он
их ест. Он съедает их пальцы, и уши — это его любимая еда. А потом он
откусывает им пиписки, так что остается большая дыра, и тогда он начинает
высасывать их внутренности — и сердце, и легкие, и печень. Он их глотает,
как фарш. А теперь спи крепко, моя прелесть, — рассмеялась она и
выключила свет.
Джонатан лежал в темноте, боясь пошевелиться. Писать хотелось еще сильнее.
Он сказал себе, что домовых не бывает, а в шкафу лежат простыни. Потом он
услышал шаги в коридоре. Он смотрел в темноту, вцепившись в плюшевого
медведя. Вдруг по его ногам потекла теплая струя. Сначала он почувствовал
облегчение, но потом стало холодно. Он напряженно прислушивался, но шаги
стихли.
Он гадал, действительно ли Мария смотрит телевизор. Если да, то она сидит
спиной к двери, и тогда, если идти тихо-тихо, можно пробраться мимо нее
незамеченным. Потом он побежит вниз, к папе и маме, и все им расскажет. Они
очень рассердятся на Марию, и она больше никогда не придет к нему и не
станет его пугать.
Очень осторожно Джонатан откинул одеяло. Держа в объятиях медведя, он
добрался до двери и выглянул наружу. Он услышал звук включенного телевизора,
но дверь в комнату, к счастью, оказалась закрытой. Он проскользнул мимо,
прижимаясь спиной к стене. Пижама внизу была мокрой, липла к ногам, и ему
было очень холодно. Медленно пробирался он мимо маленькой гостиной, мимо
ванных комнат. Дверь в спальню матери была приоткрыта, свет из нее падал в
коридор.
Он стоял в прямоугольнике света, боясь пошевелиться. Мария была в спальне
матери, где она не имела права находиться. Он слышал, как она бормочет и
разговаривает сама с собой. Она что-то делала в постели матери, он слышал
какие-то ужасные хриплые звуки. Вдруг он увидел поднятую руку и в ней что-то
блестящее. Потом рука исчезла.
Пот затекал ему в глаза, он открыл было рот, чтобы закричать, но издал лишь
слабый писк. Теперь Мария тяжело дышала и стонала, и это напугало его еще
больше. Один раз он уже слышал такие звуки. Это было давно, звуки доносились
из комнаты матери, а когда он испуганный бросился к ней в спальню, то увидел
в постели голых родителей. Голова матери была запрокинута, ее черные волосы
струились вниз через край постели, как вода. Отец накрыл ее тело своим, он
держал ее за запястья и двигался в такт с ее криками — вверх-вниз, вверх-
вниз. Лицо отца было искажено напряжением и блестело от пота.
— Папа! — тихонько позвал Джонатан. — Папа! — голос
мальчика дрожал от подступавших слез.
Дверь внезапно распахнулась. Когда Джонатан увидел, что Мария сделала с
комнатой матери, он разрыдался. Обессиленный, он соскользнул по стене и
скорчился, страшась поднять голову.
— Как раз вовремя, как раз вовремя, — сказала Мария, опустившись
на корточки рядом с ним. Она рывком подняла ему голову. — А теперь, моя
прелесть, мы хорошенько повеселимся. — И она показала ему нож.
— Наташа, что тебя беспокоит? У тебя нет времени? — сказал Томас
Корт, заметив, что его жена посмотрела на часы.
— Нет, нет, — ответила она. — Я просто слушаю. Мне что-то
послышалось, и я подумала, не вернулась ли Анжелика.
Такая возможность не обрадовала ее мужа. Он раздраженно пересек комнату и
вышел в коридор. Наташа неподвижно сидела на диване, сложив руки на коленях.
Было половина одиннадцатого. Анжелика не должна была вернуться раньше чем
через полтора часа. Наташа знала, что разговора о Джозефе Кинге сегодня не
избежать, именно поэтому ее нервы были напряжены до предела.
От малейшего звука она вздрагивала. Последние полчаса она безуспешно искала
предлог, чтобы выйти из комнаты, подняться наверх и удостовериться, что с
Джонатаном все в порядке. Хотя Наташа и не сомневалась, что в этом нет
необходимости — Мария умела справляться с его кошмарами, ей хотелось самой
удостовериться, что мальчик спокойно спит.
Она злилась на себя, что не может просто подняться и уйти, что она боится
рассердить мужа. Она понимала, что до сих пор не смогла освободиться от его
влияния. Но Наташа хорошо знала, что если Томаса рассердить, то он может
затеять ссору, как это было накануне, а в гневе может попытаться овладеть
ею. Вчера он был к этому очень близок, и его удержало только присутствие
Анжелики. Сознание, что ее защитницы нет рядом, вселяло в Наташу еще больший
страх. Если Томас будет целовать ее, прикоснется к ней, в ней может снова
пробудиться желание. А последствия? Она разрешит ему вернуться, а вместе с
ним в ее жизнь вернутся хаос и страх.
— Этот твой драгоценный дом полон крыс. Тебе это известно? —
сказал он, вернувшись в комнату и снова хватаясь за кейс с бумагами. —
Когда стоишь в холле, они скребутся со всех сторон. Что за этой стенкой?
Отопительные трубы? Ты должна поговорить с управляющим.
— Томас, я не думаю, что это крысы, — тихо проговорила
Наташа. — Там какие-то механизмы, обслуживающие лифт. Это помещение
примыкает к шахте лифта. То, что ты слышал, это просто какие-то механические
звуки. Но я, конечно, поговорю с Джанкарло.
— Хорошо. Тогда продолжим. Ты должна это знать. — Он вынул пачку
бумаг. — Большую часть этого мне прислали из сыскного агентства. Если
бы я обратился в полицию, пришлось бы ждать полгода. Как только у них
появилась информация, дело пошло очень быстро. — Он сделал паузу.
Наташа сидела на краешке белого дивана, напряженно подавшись вперед. —
Наташа, я знал Джозефа Кинга, и ты его тоже знала. Хочешь посмотреть, каким
он был, когда мы встретились в первый раз?
Он передал ей фотографию. Наташа молча изучала ее. На черно-белой фотографии
она увидела группу людей, сидящих за столом. Обстановка говорила о том, что
фотография была сделана на выездных съемках. Но она никого не узнавала.
— Третий слева, светлые волосы.
Наташа вздрогнула.
— Но, Томас, это женщина, — сказала она вдруг севшим голосом.
— Вот именно. Женщина. — Томас сел рядом с ней на диван. Наташа
взглянула на его бледное расстроенное лицо и поняла, что он очень устал.
Теперь она обратила внимание на его тяжелое, затрудненное дыхание. Она взяла
его за руку.
— Тогда ее звали Тина Костелло, — продолжал он. — С тех пор
она много раз меняла имя. Это съемочная группа
Солиста
. Она занималась
гримом. Ассистент ассистента ассистента. Поэтому говорить, что ты ее
знала, — это преувеличение. Ты проходила мимо нее, может быть,
несколько раз с ней здоровалась — не более того. Ей тогда было двадцать лет,
и она училась в Университете кинематографии. Я взял ее по просьбе третьего
помощника режиссера, он сказал, что она его кузина. Сегодня я наконец с ним
поговорил, и оказалось, что никакая она ему не родственница. Я думаю, что он
просто с ней спал, хотя он это отрицает. — Томас помолчал, глядя в
сторону. — Через три месяца я ее уволил или кто-то уволил ее от моего
имени. Гримеры жаловались: опоздания, общая некомпетентность. Я бы ни за что
о ней не вспомнил, если бы вчера она не появилась у меня дома.
Наташа склонилась над фотографией. Сверху из квартиры Эмили Ланкастер
доносились голоса, там двигали стулья.
— Томас, — проговорила Наташа, — это невозможно. По телефону
говорила не женщина.
— Ты права, она не говорила, но она писала тексты этих разговоров.
Говорил кто-то другой, кого она нанимала, и мне кажется, я знаю, кто
это. — Он вздохнул. — У нее есть брат, с которым она, судя по
всему, очень близка. Я имею в виду противоестественную близость. Согласно
некоторым источникам, он ее любовник. Сейчас я расскажу тебе о брате. Слушай
внимательно. У них обоих, как нетрудно догадаться, проблемы с психикой. Она
нанималась на работу по всей Америке. Она работала и в той фотолаборатории в
Калифорнии. В отличие от брата она имеет шансы получить работу. У него нет
ни профессии, ни ремесла, и, как это ни странно, его действительно зовут
Джозеф.
— В июле, через неделю после того, как мы с Джонатаном путешествовали
по Глэсьер-парку, и почти сразу после того, как был убит австралийский
турист, психическое состояние Джозефа ухудшилось. Его поместили в
психиатрическую клинику здесь, в Нью-Йорке. В конце концов его выпустили —
ровно две недели назад, в четверг двенадцатого ноября. Мою квартиру
разгромили на следующий день — в пятницу, тринадцатого. В тот же день
возобновились звонки. Разумеется, этот день — пятница тринадцатого — был
выбран не случайно. Теперь нетрудно понять, почему мы получили пять месяцев
передышки.
— Но писем тоже не было... — Она повернула к нему потрясенное
лицо. — А здесь, здесь ничего не было целую неделю. Ты видел ее вчера?
Ты говорил с ней? Ты ее узнал?
— Нет, конечно, нет. Теперь она выглядит иначе. В любом случае я бы ее
не вспомнил.
— Она тебе сказала, что когда-то у тебя работала? — В глазах у нее
появился ужас, а руки задрожали. — Томас, я не понимаю. Ни одна женщина
не может вынашивать такой план! Столько лет. А сколько труда она в это
вложила! Так может себя вести только одержимая. Она мстит тебе за то, что ты
ее уволил? Неужели можно
так ненавидеть и
так мстить?!
— Кто знает? — Он отвел глаза. — Она действительно одержима
моими фильмами. Она сумасшедшая. Ее мотивы меня не интересуют, я просто
хочу, чтобы ее и ее братца нашли и посадили в тюрьму, в психушку, куда
угодно, лишь бы они исчезли из моей жизни. Вот и все.
— Это невыносимо. — С внезапным отчаянием его жена встала так,
чтобы видеть его лицо. — Ты лжешь, Томас. Почему ты лжешь? Я так хорошо
тебя знаю. Я вижу, когда ты лжешь, — что-то происходит с твоими
глазами, с твоим голосом.
— Наташа, давай оставим это. Сейчас это несущественно.
— Несущественно? Я так не думаю. Томас, лучше скажи мне правду. Дело в
ком-то из них? Это девушка или ее брат? Могло быть и то, и другое, мы оба
это знаем.
— Девушка.
— Ты с ней спал? Когда мы снимали этот фильм, да? Но ведь тогда только
родился Джонатан, он был младенцем. Ты был тогда так счастлив, так нежен со
мной! Я думала...
— Да, тогда. И вчера у меня в квартире тоже. Только слово
спал
в
данном случае не подходит. Наташа...
— Господи, я все еще ревную! — Она отвернулась, закрыла лицо
руками. — Я все еще не могу этого выносить, даже сейчас. У тебя в
квартире? Какая-то женщина, неизвестно откуда появившаяся? Женщина, которую
ты даже не знаешь?
— Наташа, весь смысл в том, чтобы не знать их ни до, ни после. —
Он вздохнул, встал и неловко обнял ее за плечи. — Наташа, перестань. Мы
проходили это тысячу раз. Она не имеет значения. Они все не имеют никакого
значения. Они нужны мне на пять минут, от силы на десять, а потом все
кончается.
— Кончается? Но не для нее. Томас, пойми, из-за этого мы пять лет
мучаем друг друга. Из-за этого мы рискуем сыном.
— Теперь я это знаю. Но как я мог это предвидеть? Я всегда любил тебя,
и я буду любить тебя всю свою жизнь. Ты все, чего я хочу, и всегда была...
— Нет! — Глаза ее были полны слез, бледное лицо выражало
отчаяние. — Я верила тебе, когда ты все это говорил, но больше не верю.
Ты хочешь меня и хочешь кого-то еще. Так было всегда.
— Да, я могу желать другую женщину — непродолжительное время. И в этом
отношении я не уникален, — начиная раздражаться, зло бросил он.
Последовало напряженное молчание, потом, словно спасаясь от его пристального взгляда, Наташа отошла.
— Я не хочу ничего этого слышать, — сказала она. — Я хочу
видеть ее фотографию, хочу знать, как она выглядит сейчас. Мне интересно,
что именно понадобилось тебе вчера, когда ты так меня любишь и я — это все,
чего ты желаешь.
Она бросилась к столу, схватила ворох бумаг, которые разлетелись во все
стороны.
— Покажи мне, Томас. Я знаю, какой ты педант, знаю, что должны быть еще
фотографии. Ты не удовлетворился бы одной, притом шестилетней давности.
— Ты права. Вот фотография, сделанная, когда она меняла водительские
права. Это было два месяца назад. Ее нашло агентство. Она вот в этой пачке.
Посмотри, если это так тебе нужно. Фотография тебе ничего не скажет.
Она схватила пачку, на которую он указал, отшвырнув лежавшие сверху бумаги.
Найдя наконец фотографию, Наташа изменилась в лице.
— Это шутка? — она уставилась на мужа широко раскрытыми
глазами. — Я спрашиваю тебя, это шутка?
— Наташа, я не понимаю тебя, и, поверь, мне не до шуток! — Но я
знаю эту женщину. Томас! Ты однажды тоже видел ее у меня в
Карлейле
.
— Никогда я ее не видел. О чем ты говоришь?
— Очки. Тогда на ней были очки. Это Мария, она приходила делать мне
массаж перед спектаклем. Иногда раз в неделю, иногда два.
Под левой грудью, подумал Корт.
— О Боже милосердный, она наверху, — вдруг с ужасом прошептала
Наташа. — Она сейчас наверху с Джонатаном. — Он увидел, что ее
лицо исказилось диким страхом, она метнулась из комнаты. Корт последовал за
ней. Он пробежал только половину коридора, когда боль тисками сжала его
грудь. Он прислонился к стене, нашаривая в кармане ингалятор. Когда боль
прошла, он стал открывать двери, звать жену. Он оказался в кухне, где гудела
вытяжка, потом в прачечной, где из крана капала вода в белую раковину. Он
открыл еще одну дверь, и на него посыпались швабры. Наконец он увидел нужную
дверь — маленькую, заклеенную обоями и почти невидимую на фоне стены.
Он рванул на себя дверцу и побежал вверх по лестнице. На полпути он услышал
крик жены.
— Они ее заперли, — говорила Фробишер. История с привидениями,
известная всем присутствующим, кроме Роуленда и Ника Хикса, благополучно
подходила к концу. В центре стола красовалось блюдо с булочками, обсыпанными
сахарной пудрой и издающими аппетитный аромат.
— Вот почему она все еще ходит! — вставила Эмили. —
Заключение! Она не могла вынести заключения. И сейчас не может. — Она
поежилась. — Эта женщина жаждет крови.
— Эм, пожалуйста, не мешай мне. Историю рассказываю я и буду
рассказывать ее по-своему. Можно продолжать?
Все сидящие за столом, кроме Линдсей, так или иначе выразили согласие.
— Так вот, Конрады посадили сестру под замок — для ее же собственной
безопасности, как они утверждали. Ее держали в комнате, которая находится
прямо под этой. — Она посмотрела вниз. — Та, нижняя квартира —
двухэтажная — единственная во всем здании. Ее комната была на втором,
потайном этаже, и никто не мог услышать ее кр
...Закладка в соц.сетях
