Жанр: Любовные романы
Секстет
...то мы друзья, — объяснил Колин. — Ты любишь
меня даже в качестве соперника, и я тебя тоже.
— Меня восхищает твоя способность добиваться своего. — Роуленд
задумчиво взглянул на Колина. — На самом деле я иногда думаю, что ты
самый жестокий человек из всех, кого я знаю. — Он подавил
усмешку. — Ладно, Колин, иди и не упусти удачу!
Колин дошел только до двери.
— Совет. — Он обернулся. — Мне нужен совет. Я боюсь все
испортить, я должен правильно себя вести.
— Господи, да ты просто чудовище, — простонал Роуленд. — Ты
спрашиваешь совета у меня? — Помолчав, он проговорил: — Очень хорошо,
Колин, я дам тебе совет, и, надеюсь, он тебе пригодится. Помни о том, что со
мной случилось. Помни, как оказалось, что я не понимаю женщин и никогда их
не понимал.
— Уверен, что это не так, Роуленд.
— Не трать попусту времени, пытаясь разобраться в мотивах, которые ими
руководят. Не думай, что их поведение рационально — оно иррационально.
Помни, что их намерения меняются каждые пять секунд. Их требования к мужчине
тоже непрерывно меняются — им нужен то тиран, то ангел. Помни, что они
хотят, чтобы мужчина заменял им одновременно исповедника, отца, брата и
бабушку. Помни, что они мечтают о принцах и героях...
— Черт побери, Роуленд, ты уверен? Тогда у меня ничего не выйдет.
— И еще помни, что почти всегда, — Роуленд бросил на него
проницательный взгляд, — почти всегда им нужен мужчина, который просто-
напросто хорош в постели.
— Нет, нет, — не совсем твердо возразил Колин. — Я думаю, ты
не прав. — После паузы он продолжал: — Конечно, я могу признать, что
иногда это может помочь...
— Кто знает? — Роуленд снова подтолкнул его к двери. — Я, по
крайней мере, не знаю. И в общем-то мне все равно. Отныне я становлюсь
поборником целомудрия. Одиночество никогда не было мне в тягость. Я буду
жить как монах...
— Я в этом сомневаюсь, Роуленд. — Колин внимательно взглянул на
друга и подумал, что у Роуленда есть и другие способы скрывать боль, кроме
надменности. Он понимал, как трудно было Роуленду придать разговору такой
оборот, и понимал, почему он это сделал. Он попрощался и ушел.
Теперь он шел рядом с Линдсей, впереди уже был виден отель. От разговора с
Роулендом на сердце у него стало легче. Он думал о том, что Роуленд не
хотел, чтобы они расстались врагами. Он поступил более чем великодушно, а
если это великодушие было всего лишь результатом того, что его
отвергли, — что ж, Колин находил это простительным.
На углу парка он остановился и притянул Линдсей к себе. Лунный свет чудесно
преобразил ее лицо — кожа светилась, глаза казались бездонными, на волосах и
ресницах блестела снежная пыль. Взглянув на нее, Колин ощутил всплеск
желания и безнадежной любви. Он поцеловал ее губы, они были теплыми и
приветственно приоткрылись.
Стоило ему прикоснуться к ней, как все вопросы, над которыми бился его
разум, утратили актуальность. Кто может объяснить любовь? — думал он,
глядя на Линдсей. Если бы его спросили, почему он любит ее, он мог бы дать
множество ответов.
Он любил ее потому, что с ней день становился светлей, одно ее присутствие
вселяло в него радость, потому что она была правдива. Он любил ее потому,
что она часто терялась и смущалась, как он сам, потому, что она вот так
отвечала на его поцелуй. Просто он любил ее и все в ней.
Линдсей очень хотелось, чтобы он еще раз поцеловал ее — когда он прикасался
к ней, она обретала себя. Они шли по искрящемуся снегу, и Линдсей подумала,
что сегодня ночью она уже приняла одно верное решение, и теперь принять
второе будет нетрудно. Проложить курс оказалось легче, чем она предполагала
— да, на пути встречались рифы, но их можно было обогнуть.
— Ты не знаешь, можно загадывать желание на полную луну? Или только на
молодую? — спросила она Колина. Она расстегнула свое пальто, пальто
Колина и прижалась к нему.
— Уверен, что можно, — ответил Колин.
Линдсей загадала желание, но, будучи не только суеверной, но и практичной,
она знала, что нельзя полагаться лишь на сверхъестественные силы. Она
склонила голову на грудь Колина, словно прислушивалась к биению его сердца.
Сердце Колина что-то ответило ей, и Линдсей успокоилась.
— Я хочу сказать тебе, — проговорила она. — Я знаю, что ты
видел меня с Роулендом сегодня ночью. Ты говорил с ним об этом?
— Не совсем. Мне надо бы спросить тебя, но я боюсь.
— Бояться нет причины, Колин. Я даю тебе слово.
— Тогда мне нечего спрашивать. Ответ получен.
— Я прощалась с Роулендом, а он прощался со мной. Мы оба оставили
позади что-то, что так и не случилось. По-другому я объяснить не могу. Но,
может быть, ты поймешь.
— Я понимаю.
— Это было прощание навсегда, Колин. Правда. — Она посмотрела ему
в глаза и улыбнулась. — И тебе следует знать, что прощание было очень
строгим, мы продемонстрировали истинно британскую сдержанность.
У Колина просветлело лицо.
— Я рад, — усмехнулся он. — Если бы вы ее не
продемонстрировали, я бы этого не вынес. Только не пытайся прощаться со
мной, я тебе этого никогда не позволю. Тебе это ясно?
— Сказано решительно.
— Я полон решимости. Сегодня ночью я многое понял. Нельзя тратить время
впустую, его может не хватить. Кроме того... — Он взял ее за руку, они
пошли дальше. — Не забывай обо всех моих предках — английских и
американских. В моих жилах течет кровь безжалостных собственников, хотя по
мне этого и не скажешь.
— Ах, эти предки, — сказала Линдсей. — Я о них и забыла. И об
этом твоем богатстве тоже. Так и быть, я прощаю тебе и то и другое. Думаю, я
буду тебя любить вопреки всему.
Колин остановился посреди дороги, словно налетел на неожиданное препятствие.
— Что ты сказала? Что ты сейчас сказала?
— Я сказала, что буду любить тебя, — ответила Линдсей. — Хотя
почему буду? Я люблю тебя, Колин. — Произнеси это еще раз! — Колин
схватил ее за руки.
— Я шепну тебе на ухо, — пообещала Линдсей, увлекая его к дверям
отеля. — Сначала мы поднимемся наверх, потом я позвоню сыну, потом я
должна умыться и раздеться...
Колин застонал.
— А потом я скажу это слово, которое тебе так понравилось. Когда мы
будем в постели.
В постели они оказались очень скоро. Но разговора не получилось — в нем не
было необходимости.
Жюльетт Маккехни приехала в
Конрад
в семь утра и обнаружила, что дом
заполонили репортеры и полиция. Она никак не могла связаться с Наташей по
телефону, и ей стоило немалого труда прорваться в
Конрад
. Когда она
наконец проникла внутрь, то столкнулась лицом к лицу с Эмили Ланкастер.
— С каких это пор вы стали ранней пташкой, Эмили? — довольно
невежливо спросила она вместо приветствия.
— Я вышла, чтобы взять газеты, — с достоинством объяснила
Эмили. — К сожалению, газет еще нет. Ужасно жаль. Мы с Фробишер мечтали
почитать о скандале.
— А вы сами вчера что-нибудь видели?
— Видела?! Милая моя, да я была в самой гуще событий!
— Какой ужас, правда? Я видела в новостях по телевизору. Не могла
поверить своим глазам. — Жюльетт взглянула на Эмили широко открытыми
голубыми глазами. — Бедная Наташа! Кто была эта женщина?
— Какая-то психопатка. К счастью, — продолжала она, — ее муж
не дал случиться худшему.
— Бывший муж.
— Знаете, ему пришлось запереть ее в квартире, потому что она была в
истерике. Конечно, если бы эта сумасшедшая увидела ее, все могло бы
кончиться гораздо хуже. Так говорит мой племянник Колин. Знаете, мой
племянник вел себя как герой. Действовал без колебаний, бросился в погоню.
Такой храбрец! Я горжусь им.
Жюльетт не интересовали ни племянник Эмили, ни его храбрость.
— Представьте себе, — театрально продолжала Эмили, — сплошной
кошмар, крики, люди бегают туда-сюда. Мне стало плохо. Страшное
сердцебиение. Моя подруга сказала:
Эмили, дорогая, тебе плохо?
— и знаете,
Жюльетт, именно в эту секунду я поняла, что теряю сознание. Ужасная боль.
Все это, конечно, от стресса. Я схватилась за грудь и подумала:
Это конец.
У меня сердечный приступ
. — Да, ужасно, — проговорила
Жюльетт, — это так понятно в вашем возрасте. Эмили, мне надо идти...
— К счастью, — продолжала Эмили, — там оказался лучший друг
моего племянника. Прекрасный молодой человек! Кроме всех прочих превосходных
качеств, сведущий в оказании первой помощи. Он, знаете ли, альпинист. Он обо
мне позаботился. Так приятно, когда о тебе заботится мужчина, не правда ли,
Жюльетт? Только оказалось, что это не сердечный приступ. Несварение желудка,
я думаю. Наверное, из-за супа, хотя он был замечательно вкусный. К тому
времени, как я пришла в себя, на лестнице раздавались крики...
У Жюльетт, которая все время порывалась уйти, возникло подозрение, что этот
неиссякаемый поток бесполезной информации имеет определенный подтекст. Она
остановилась и пристально посмотрела Эмили в глаза.
— Между прочим, Эмили, — сказала она, — я лично не люблю,
когда мужчины обо мне заботятся. Меня это всегда раздражало, если не сказать
больше. Это касается и тех случаев, когда они оказывают первую медицинскую
помощь, и всех прочих тоже.
— Я думаю, моя милая, — с нажимом проговорила Эмили, — что
сейчас не самое лучшее время для визита к мисс Лоуренс. Бедняжка провела
бессонную ночь...
Жюльетт не понравился тон, которым была произнесена последняя фраза.
— А я думаю, что это не ваше дело, Эмили, — бросила она и
направилась к лифту.
Когда дверь лифта закрылась, Эмили удовлетворенно улыбнулась. На тропе
войны, подумала она, а потом спросила себя, как Жюльетт умудряется в такую
рань так элегантно выглядеть. К тому же ей нравились женщины, способные
постоять за себя, поэтому Жюльетт Маккехни сразу выросла в ее глазах.
— К ней нельзя, — недовольным голосом проговорила Анжелика,
впустив Жюльетт. — Она приняла успокоительное и не хочет никого видеть.
— Тогда я подожду, пока она будет готова меня принять.
Жюльетт, знавшая, что Анжелика ее недолюбливает, и платившая ей такой же
неприязнью, бросила на нее уничижительный взгляд, прошла в белую гостиную и
села.
— Анжелика, я прекрасно знаю, что Наташа не принимала никакого
успокоительного. Ее невозможно уговорить выпить даже аспирин.
— Она расстроена, подавлена. — Анжелика с вызовом посмотрела на
Жюльетт. — И большинству людей этого не надо было бы объяснять.
— Именно поэтому я здесь. Я ей нужна.
— Сон, отдых и спокойствие — вот что ей нужно.
Жюльетт бросила на нее убийственный взгляд. В детстве ее учили ни при каких
обстоятельствах не вступать в пререкания с прислугой.
— Я не понимаю, — начала она, хмуро оглядывая комнату, — как
это могло произойти? Это просто чудовищно. Как себя чувствует Джонатан?
У Анжелики потеплел голос.
— Ему уже лучше. Он был страшно напуган. Приходил врач, сделал все
необходимое. Сейчас Джонатан спит.
— Где его отец?
— Не имею понятия, — ответила Анжелика тоном, ясно дававшим
понять, что это ее нисколько не интересует. — Ему пришлось давать
показания полиции — ему и этому англичанину, который там был, когда она
упала. Корт уехал к себе.
— Если бы я была здесь, — вдруг проговорила Анжелика, — этого
бы не произошло. — К ее лицу прилила кровь. — Мимо меня она бы не
проскочила. Я бы глотку ей перерезала. Задушила бы голыми руками. Вот что я
сделала бы.
Жюльетт окинула взглядом ее тяжелый торс, маленькие глазки, оценила пылавшую
в них ненависть и поняла, что именно так Анжелика и поступила бы.
— Не понимаю, — сказала она, — как ей это удалось. Где были
телохранители? Что делал этот идиот техасец?
— Наташа дала ему выходной, — неохотно ответила Анжелика. —
Она не хотела, чтобы здесь кто-нибудь оставался — ни он, ни я. Знаете, она
не любит, чтобы кто-нибудь был рядом, когда приходит ее муж. Ей не нравится,
когда люди видят, как он с ней обращается.
Эту интересную информацию Жюльетт приняла к сведению. Ей хотелось продолжить
разговор на эту тему, но, к сожалению, в детстве ее учили не слушать сплетен
прислуги.
— А где этот техасец сейчас? — спросила она. — Я считаю, что
это он виноват. Ничего себе охранник! Не важно, что велела ему Наташа, он
должен исполнять то, что ему предписано. Что он сейчас делает? Запирает
двери в конюшню, когда лошадь уже увели?
Анжелика улыбнулась.
— Может, запирает двери, а может, еще что делает, — с едва
заметной насмешкой проговорила она. — Я не знаю. Во всяком случае, он
где-то здесь. Я видела, как он говорил с полицейскими.
— Ну, я надеюсь, Наташа откажется от его услуг. Какой от него толк, да
я думаю, что теперь он ей больше не нужен.
— Вы так думаете? — Анжелика снова улыбнулась. — А может, она
захочет его оставить? Она всегда была им довольна. Я имею в виду, довольна
тем, как он выполнял свои обязанности. Всегда начеку. Никогда не
расслаблялся. — Анжелика умолкла. Ее маленькие черные глазки уставились
на Жюльетт с неприкрытой враждебностью. — Вы и вправду хотите, чтобы я
о вас доложила? Прямо сейчас?
— Разумеется, — холодно бросила Жюльетт. — А когда вы это
сделаете, пожалуйста, принесите мне крепкий черный кофе. А сейчас мне нужна
пепельница.
Взгляды двух женщин скрестились. Анжелика вышла из комнаты. Она побаивалась
Жюльетт Маккехни, но у нее были и дополнительные причины повиноваться ее
приказу. Она позвонила по внутренней линии, но положила трубку, когда
аппарат в Наташиной спальне прозвенел всего два раза. Она сварила кофе, а
потом вопреки распоряжению, полученному от Наташи несколько часов назад, она
открыла потайную дверь, как ей давно того хотелось, и с нарастающим
возбуждением стала карабкаться по лестнице.
Тихо ступая, она прошла по верхнему коридору, задержавшись у шкафов для
белья. Дверь в спальню Наташи была закрыта, там было тихо. Потом она прошла
до конца коридора, в комнату Джонатана. Врач дал ему успокоительное, и
теперь мальчик мирно спал. Анжелика смотрела на него с нежностью и любовью.
Она подоткнула одеяло, легонько коснулась рукой волос мальчика и потрогала
пластырь, закрывавший порез.
Любовь и страх за него нахлынули на нее с такой силой, что у нее закружилась
голова и заболело сердце. У Анжелики никогда не было своего ребенка, но
этого мальчика, которого она нянчила с младенчества, она любила всей силой
материнской любви. К глазам подступили слезы. Всхлипнув, она поправила
плюшевого мишку, которого Джонатан держал в объятиях, потом вышла из
комнаты. Сука, сука, сука, твердила она про себя. Мертвая сука, поправилась
она, вспомнив распластанную на полу фигуру, которую она увидела, вернувшись
в
Конрад
. Это мое проклятие убило ее, сказала она себе и ощутила темный
восторг. С участившимся дыханием, тяжело ступая, она пошла в маленькую
гостиную.
Как она и предполагала, в этой комнате накануне кто-то был. Она посмотрела
на смятые подушки на диване, на два бокала, стоявших на низком столике.
Наташа обычно пила красное вино, техасец предпочитал текилу. Анжелика
понюхала бокалы. От одного пахло вином, а в другом — она попробовала
жидкость на вкус, чтобы удостовериться, — оставалось несколько капель
чистой воды.
Она смотрела на бокалы и чувствовала, как кровь приливает к лицу. Потом она
увидела Наташины тапочки, которые кто-то пинком отшвырнул под диван. Рядом с
ними на полу лежала нитка жемчуга. Она подняла ее — украшение было дорогим —
и тут заметила, что замок сломан, а шелковая нить разорвана. С нее посыпался
град жемчужин. В руке у нее осталось несколько штук, которые ее пальцы мяли
и перекатывали, словно пытаясь раздавить. Она поняла, что ей стало трудно
дышать — замок был цел, когда она помогала Наташе одеваться накануне
вечером.
Выпустив жемчуг из рук, она зажала рот руками. У нее опять закружилась
голова, и никогда еще она не чувствовала себя такой тяжелой, неуклюжей,
неповоротливой. Нет, нет, нет — стучало у нее в голове. Сердце гулко билось,
в висках пульсировала кровь. Она посмотрела на рассыпанный по ковру жемчуг,
неловко повернулась и задела бокал. Потом она крадучись приблизилась к двери
Наташиной спальни, приложила к ней ухо.
Она ничего не слышала, кроме ударов собственного сердца, но потом различила
другой звук — вздохи, легкий шелест, похожий на шум морского прибоя. Она
потрясла головой, как делают, когда хотят избавиться от воды в ушах, и звук
стал слышен яснее. Его нарастающий ритм отдавался у нее в ушах. Она
приложила ладони к пылающим щекам. Теперь она знала, что слышит: она слушала
голос тайны, обряда, к которому никогда не была допущена. В его подробностях
она была несведуща, потому что у нее никогда не было любовника — ни мужчины,
ни женщины. Но все же она знала, что происходит по другую сторону двери. Она
с необыкновенной отчетливостью представляла горячую влагу Наташиного лона,
ищущие губы ее мужа, шепот, прикосновения, нараставшее отчаяние желания. Ее
била дрожь, а когда она услышала низкий стон и возглас, отмечавшие высшую
точку единения, с ее губ сорвался хриплый приглушенный крик.
Она отшатнулась от двери, прислонилась к стене, зажав ладонями уши. Даже
через стену до нее доходил поток насилия и наслаждения, который возбуждал
ее, вызывал стыд и ярость. Этот поток не иссякал очень долго. Ей казалось,
что слышать эти звуки все равно что слышать звуки, сопровождающие убийство.
Но вот раздался утробный мужской стон и странный — полный отчаяния и
одновременно победный — крик женщины. Потом все стихло.
Анжелика ждала. Она отерла с лица слезы и вместе с ними — зависть и злобу.
Она ждала, пока дыхание успокоится, а пожар стыда угаснет. Только потом она
постучала в дверь. Она сказала то, что ей было велено передать, и через
некоторое время — оскорбительно долгое — дверь едва приоткрылась.
Анжелике удалось заметить в спальне разгром, который Наташа и ее партнер,
видимо, не замечали. Потом она увидела Наташу Лоуренс. Она стояла,
запахнувшись в тонкий белый халат, и сквозь узкую щель вопросительно
смотрела на Анжелику. Наташа, как было хорошо известно Анжелике, могла быть
очень жестока, и эта черта лишь усиливала преданность Анжелики. Наташа
смотрела на Анжелику, и в ее глазах читались удовлетворенность и легкое
злорадство, от которых у Анжелики разрывалось сердце.
Наташа даже не попыталась скрыть, что недовольна вмешательством. Ее черные
распущенные волосы были влажными от пота, на белой шее краснели пятна, она
часто дышала, полуоткрыв рот, словно жаждала новых поцелуев. На щеках пылал
румянец, а взгляд, увлажненный бриллиантовой влагой, был устремлен куда-то
вдаль, словно искал грядущего наслаждения. Прозрачный халат, небрежно
запахнутый на груди, ничего не скрывал. Анжелика видела округлость грудей и
твердые выпуклости сосков, стройные обнаженные ноги и влажные бедра,
облепленные тонкой материей.
Ей показывают, что такое секс, подумала Анжелика. Она с болью видела, что
Наташа получает удовольствие от этой — продуманной и одновременно небрежной
— демонстрации. Ей казалось, что Наташа и рада ее потрясению, и в то же
время совершенно безразлична к ее реакции. Анжелика не могла понять, в чем
смысл этого представления — вызвать зависть или служить предупреждением,
предупреждением о том, что отныне ей, Анжелике, надлежит знать свое место.
Как бы там ни было, но в этот момент она была потрясена красотой Наташи.
Наташа казалась ей чуть ли не богиней.
— Томас сейчас спустится, — со вздохом проговорила Наташа. —
Анжелика, скажи это Жюльетт.
Томас Корт действительно спустился, но только через час.
— Вы не могли бы не курить? — обратился он к Жюльетт, распахивая
окно. — Анжелика принесла вам кофе? Хорошо. А теперь — чем могу быть
полезным?
Жюльетт неторопливо оглядела Корта с головы до ног. Она поняла, что эта
стерва Анжелика намеренно скрыла от нее правду. Его приход был полной
неожиданностью для Жюльетт. Она встречалась с Кортом только один раз — на
вечере у Генри Фокса, и теперь внимательно его изучала. Жюльетт поняла, что
Корт заранее рассчитал свое появление и поведение. Он вел себя как хозяин,
как муж, как человек, находящийся в собственном доме, и — это было очевидно
— как любовник.
Он был нарочито небрежно одет, словно натягивал одежду в спешке. Он был
небрит, а когда прошел мимо нее, она поняла, что он и не думал принимать душ
после любовных утех. Ее ноздри уловили слабый, но явственный запах, и
Жюльетт поняла, что он намеренно принес с собой запах секса.
Она ощутила ревность и боль. Корт, несомненно, наблюдал за ней в ожидании
именно этой реакции, и поэтому на ее лице не отразилось ничего, что могло бы
выдать ее.
—
Вы не можете быть мне полезны, — холодно
ответила она. — Я жду Наташу. Она знает, что я здесь?
— Да, боюсь, что знает.
— Ну а я боюсь, что мне придется подождать до тех пор, пока она не
выйдет.
— Как вам будет угодно, — невозмутимо ответил он. Жюльетт поджала
губы. Этот короткий диалог многое ей сказал — и не только о том, что Томас
Корт знает о ее отношениях с Наташей. В конце концов, это признание из
Наташи было вытянуть нетрудно. Она поняла также и то, что Корт пытается
вежливо ее выпроводить.
— Я приехала потому, что видела новости по телевизору, — быстро
проговорила она. — Я хотела выразить сочувствие вам обоим. Это было
ужасно!
— Ужасные вещи порой случаются.
— Надеюсь, ваш мальчик оправился от потрясения?
— Вполне. Он сейчас спит. Врач зайдет попозже. Физически он не
пострадал, у него только небольшой порез. Но вы, наверное, представляете
себе, какой он испытал шок.
Он помолчал, потом, словно придя к какому-то решению, сел напротив нее на
белый диван. Интересно, подумала Жюльетт, знает ли он, что этот диван
выбирала я?
— Я думаю, для Джонатана будет лучше уехать отсюда, — уверенно
продолжал Корт. — Думаю, месяца три в Англии со мной и Наташей — и он
окончательно придет в себя.
Этот человек не теряет времени даром, подумала Жюльетт, его заявление —
вызов на поединок.
— Я тоже в этом уверена, — сухо ответила она. — Значит, вы
решили не откладывать отъезд?
— Я не могу изменить свои планы.
— Не можете? Мне кажется, Наташе нужно время, чтобы прийти в себя.
— Видите ли, на самом деле Наташа менее уязвима, чем кажется. У нее
гибкая психика.
Жюльетт вспыхнула. В этом спокойном замечании она расслышала предупреждение.
Оно было предназначено для того, чтобы показать, что Корт знает Наташу
лучше, чем она, и это ее задело. Она твердо встретила его взгляд и сказала:
— Я знаю, что Наташа уезжает с вами на съемки на три месяца. Я к этому
готова.
— Готовы?
К ее удивлению, в его голосе слышалось сочувствие. Он встал, поправил
картину на стене. Спокойствие ему не изменило.
— Это прекрасная роль для Наташи, — заметил он после минутного
молчания. — Скажите, она показывала вам мой сценарий?
— Нет, — ответила Жюльетт, зная, что он истолкует это как
проявление слабости. — Однако роман я читала и вашего мнения о роли не
разделяю. Элен мне не нравится. Собственница, мазохистка и ханжа.
— Согласен, особенно к концу романа. Я чувствую, что автор пребывал в
некоторой растерянности. В героине есть намек на более интересную личность,
но только намек. Анна Бронте одновременно и следует установ
...Закладка в соц.сетях
