Жанр: Любовные романы
Секстет
...дце. И вы правы, они
действительно во многом схожи. Я это заметил, когда они в первый раз
встретились. Только я думал... Я думал...
Он осекся, и Эмили, жалея его и отдавая дань уважения его гордости, отвела
взгляд. С присущим ей мастерством и тактом она незаметно перевела разговор
на другие, более спокойные темы. Роуленд, которому, как и ей, хотелось перед
уходом оказаться на нейтральной почве, охотно ей подчинился. Он стал
говорить о чем-то постороннем. Эмили делала вид, что слушает его, но в
действительности она прислушивалась к совсем другим звукам.
Сначала она заметила лишь легкое движение в комнате — она так долго прожила
в
Конраде
, что давно к этому привыкла. Настроенная в унисон с голосами
духов этого дома, она безошибочно чувствовала, когда они просыпались. Теперь
они просыпались все чаще и чаще. Эмили связывала это со своим возрастом, с
близостью смерти и с тем обстоятельством, что она больше не считала их
порождениями собственной фантазии, как считала в юности.
Она верила, что смятение людей активизирует духов. Сегодня их, сам того не
желая, вызвал Роуленд, а может быть, и она сама. Она взглянула на его
напряженное лицо, затем на ковер под ногами. Это был настоящий обюссон, все
еще красивый, испещренный розами, пунцовый цвет которых в полутьме сгустился
до цвета крови. Сегодня эти цветы, как и тени в комнате, жили особой
потусторонней жизнью. Это чувствовала и ее собачка, она беспокойно крутилась
рядом с хозяйкой, а шерсть у нее на загривке стояла дыбом. Эмили
сосредоточилась на другом разговоре, который продолжался уже некоторое время
на фоне спокойного голоса Роуленда. Она пыталась разобрать слова этого
диалога, слова, исходившие, казалось, из переплетения нитей ковра.
Она слышала два голоса — сначала мужской, потом женский. Постепенно мужской
голос словно поглотил женский, поток упреков достиг высшей точки и иссяк.
Наступила тишина, а потом послышался тонкий крик, который мог быть криком
боли, отчаяния или восторга.
— Что это было? — спросил Роуленд.
Эмили подняла глаза и только тогда поняла, как далеко были ее мысли. Роуленд
завершил разговор, даже не подозревая об этом. Он уже стоял и собирался
уходить. Она неуверенно взглянула на него, смущенная и удивленная тем, что
он тоже слышал звук, звук, с которым она была давно знакома и который
считала криком женщины, умершей много лет назад. Вряд ли стоило извещать
Роуленда Макгира, человека сугубо рационального, о том, что это был крик
Анны Конрад. Он скорее всего подумал бы, что годы берут свое и Эмили теряет
рассудок.
Она встряхнулась и мгновенно изобрела прагматический и правдоподобный ответ.
Как доложила Фробишер, в свою очередь узнавшая это от швейцара Джанкарло, в
нижней квартире находился Томас Корт, навещавший бывшую жену.
— Просто семейная ссора, — сказала Эмили, окончательно придя в
себя и протягивая руку Роуленду. — Желаю вам всего самого лучшего,
Роуленд. Желаю вам быть мудрым, мой дорогой. Когда вы возвращаетесь в
Англию?
— Я еще не решил.
— Понятно. — Она отпустила его руку. — Вам придется
спуститься пешком, лифт опять барахлит.
— Я это уже понял.
— Ненавижу эти лестницы. — Она поплотнее закуталась в шаль. —
Вы хороший человек, Роуленд. Я рада, что вы меня навестили.
Роуленд остановился.
— Эмили, с вами все в порядке?
— Все прекрасно. Я просто немного устала. — Она взяла на руки
собачку, поцеловала ее в смешную мордочку. Роуленд все еще колебался, с
беспокойством всматриваясь в полутьму комнаты.
Эмили взмахнула рукой, бриллиант вобрал в себя и отразил луч света.
— До свидания, дорогой мой, — крикнула она вслед Роуленду, когда
он шагнул в холл. Роуленд прошел по галерее, с ее растущими из стены руками
и неверным светом. Потом он спустился по лестнице и вышел из здания. Он
ступил на тонкий белый слой, покрывавший асфальт. В городе было необычно
тихо. Шел снег. И будет идти всю ночь, подумал Роуленд.
13
— Колин, сколько времени сейчас в Англии?
Линдсей вздохнула, освободилась из его объятий, выпуталась из скомканной
простыни, села, скрестив ноги, и стала набирать номер.
— Они на пять часов впереди нас. — Колин сладко зевнул, потянулся
и поцеловал ее сзади в обнаженную шею. — Я не представляю даже, который
час здесь, — добавил он, целуя теперь ее спину. — Может быть,
вчера, а может быть, послезавтра.
— Сейчас шесть пятнадцать. Шесть пятнадцать! Как это может быть? Куда
девался день?
— А куда девалось утро?
— Они канули. — Линдсей укоризненно взглянула на него. Она снова
набрала номер. — А теперь мы должны произвести трансформацию. Народ уже
скоро начнет собираться. Нам надо принять душ, одеться, спуститься вниз и
иметь респектабельный вид. Джини ужасно пунктуальна...Черт! Не отвечает!
— Расскажи мне о Джини, — попросил Колин, целуя ее в ухо. —
Она мне понравится?
— Вероятно. Она красивая, и большинство мужчин от нее в
восторге. — Она снова положила трубку. — Ну вот, я не могу
дозвониться до Тома, а мне нужно было бы с ним поговорить. Он должен был
вернуться из Эдинбурга. Я хочу удостовериться, что с ним все в порядке,
иначе я весь вечер буду как на иголках.
— Нет, не будешь. — Колин обнял ее за талию. — Дорогая, в
Оксфорде сейчас начало двенадцатого. Если бы с ним что-то случилось, Катя
тебе бы уже позвонила.
— Да, правда. — У Линдсей прояснилось лицо. — Попробую
позвонить ему утром, перед тем как мы выедем в аэропорт. — Она
задумалась. — Колин, завтра мы будем в Англии...
— Пока я с тобой, мне все равно, где мы будем, — отвечал Колин.
— Ты так хорошо умеешь утешать. — Линдсей порывисто взяла его за
руку. — Мне с тобой так спокойно, Колин. Я чувствую себя счастливой.
Сегодня утром я проснулась рядом с тобой, и впереди был день, от которого я
ожидала только приятного. Я уже забыла, что бывают такие дни.
От ее взгляда у Колина кружилась голова. Он ощущал такую радость, что не мог
говорить. Он обнял ее, и Линдсей прижалась головой к его плечу. На мгновение
у него в голове мелькнули слова:
ибо я изнемогаю от любви...
—
О возлюбленная моя, ты прекрасна
, — подхватил он, лаская ее
грудь. — Дальше не помню. Что-то насчет лилий. — Его плоть
пробудилась, и губы Линдсей приоткрылись под его губами.
— Дорогой, мы не должны... Уже очень поздно...
— Они подождут.
— Колин — нет. Это нечестно. Мы не можем... Я не могу спуститься вниз в
таком виде. Мне надо принять душ. От меня исходит запах секса. Милый,
перестань, они сразу поймут, чем мы занимались.
— Они и так поймут. — Колин улыбнулся. — Это видно по твоим
глазам. И моим.
— По глазам? Не может быть. — Она посмотрела ему в глаза. —
Да, видно.
— Конечно. В твоих глазах я вижу все возможные формы секса — прошлое,
настоящее, будущее, пассивный и активный залог. Совокуплялись, будут
совокупляться и так далее. Это очень красиво. Ничего более эротичного я в
жизни не видел.
— Ну ладно, может быть, если мы попробуем побыстрее... — сказала
Линдсей.
— Ты все еще волнуешься, Джиппи? — спросил Марков, заметив в
высоком зеркале бледное лицо Джиппи у себя за спиной. Они собирались в
Плазу
, и Марков занимался тем, что выбирал шляпу.
— Не надо, дорогой. — Он обернулся. На Джиппи был строгий костюм,
в котором он походил на бухгалтера. Растроганный Марков нежно погладил его
по руке. — Все будет хорошо, правда?
Джиппи не ответил. Даже Маркову он не мог объяснить, что это такое — видеть
ауру грядущих событий. Уже много дней — с того самого времени, как они
вернулись с Крита, — его донимали шепоты, шорохи, призрачные звуки. Они
не давали ему ни минуты покоя. Этим утром он проснулся среди ночи от
леденящего душу страха. Он видел темную тень, скользнувшую по комнате, и
ощутил запах зла. У зла был особый запах — запах железа, паленой шерсти и
соли. Джиппи подозревал, что на некоторых людей этот запах оказывает
живительный эффект — как морской бриз, но сам он от него впадал в
болезненную апатию, страдал от собственного бессилия, зная, что может
предвидеть несчастья, но не может их предотвратить.
Как обычно, когда грядущая беда еще имела неясные, расплывчатые очертания, у
него сильно болела голова, и он уже принял несколько таблеток кодеина,
причем без всякого результата. Он стоял рядом с Марковым, а в глазах у него
мелькали огненные вспышки, и он мечтал только о том, чтобы они наконец
исчезли.
Марков в конце концов выбрал черную шляпу из мягкого фетра. Он повернулся к
Джиппи. Только когда они бывали вдвоем, он говорил без своей обычной
аффектации.
— Я люблю тебя, Джиппи, — сказал он.
— Я т-тоже тебя люблю, — твердо ответил Джиппи. Его заикание также
заметно сглаживалось, когда они были наедине друг с другом. Марков называл
это явление эффектом надежности.
— Дорогой, голова все еще болит?
Джиппи кивнул. Марков обнял его.
— Я тебя вылечу, — проговорил он. Он поцеловал его в лоб, погладил
по голове. — Теперь лучше?
Джиппи кивнул. Боль действительно отступила.
— Я обещаю тебе ни во что не вмешиваться и ничего не портить. —
Марков покаянно взглянул на Джиппи. — Я не произнесу ни единого лишнего
слова. Даже если под руку подвернется Роуленд. Скажи, Джиппи, он
подвернется?
Джиппи не знал ответа на этот вопрос. Как только Марков отпустил его, в
голову вернулась резкая пульсирующая боль.
Марков открыл дверь маленького аккуратного домика в Ист-Сайде.
— Смотри-ка, опять идет снег, — сказал он.
Роуленд стоял у окна номера-клетушки в
Пьере
и смотрел в темное небо. Он
уже принял душ, побрился, сменил один темный костюм на другой, но все еще
пребывал в нерешительности. Пойти или остаться? Пойти на риск или отступить?
Было уже почти семь, а он никак не мог принять решения. На одной чаше весов
лежали его привязанность к Колину, подкрепленная аргументами Эмили, на
другой — его собственные надежды и желания.
Будучи решительным человеком, Роуленд ненавидел сомнения. Он презирал
нерешительность в других и тем более в самом себе. Он перечитал письмо,
которое недавно получил от Линдсей. Когда он читал его в первый раз, в
Лондоне, ему казалось, что интерпретировать его можно только одним способом,
но теперь он видел, что возможны и другие трактовки. С глухим отчаянием он
теперь думал, что это письмо вполне можно расценивать как прощальное. В нем
Линдсей словно бросала последний взгляд на что-то, что она с сожалением, но
решительно отвергала.
Идти или не идти? Он смотрел на улицу, на людей, спешивших на праздничные
вечеринки. Почему он бездействовал раньше? Почему именно в этом случае он
сомневался и чего-то опасался? Он снова поднес письмо Линдсей к свету,
пытаясь проникнуть в смысл фраз:
После твоего звонка ко мне пришел Колин...
Эти ставни, которыми я так восхищалась, — открыты они или закрыты?
Кляксы из-за ручки, она плохо пишет... Ты увидишь, я очень изменилась
.
Он сложил письмо. В сердце звучала невнятная мольба о чем-то. Он прижался
лбом к стеклу и стал смотреть на падающий снег. У него возникло ощущение,
что время остановилось, а стрелки часов замерли. Он поднес часы к уху и
услышал, что они тикают.
— Нам обязательно надо идти? — спросил Паскаль жену, завязывая
галстук. Галстуки он терпеть не мог. — Смотри, какой снег!
Плаза
в
тридцати кварталах отсюда. Может, лучше позвонить Линдсей и сказать, что мы
не сможем прийти?
— Я не знаю, где она. — Джини сидела за туалетным столиком в
комнате для гостей в доме своих друзей, живших в северной части Вест-Сайда.
Она сосредоточенно собирала свои светлые волосы в узел. Сегодня вечером она
хотела быть красивой и чувствовала, что это ей удастся. Она внимательно
разглядывала строгий овал лица, гладкую кожу. Ни одной морщины, отцовский
дом продан, она свободна и начинает новую жизнь. Она взяла нитку жемчуга и
приложила ее к платью.
— Нельзя ее подводить, — сказала она, отложив жемчуг. — Мы
можем не задерживаться там надолго.
— Мы не можем задерживаться там надолго. Нам надо вернуться сюда к
обеду. Это совершенно сумасшедшее предприятие. А вдруг Люсьен проснется?
— Дорогой, он не проснется, а если проснется, за ним здесь присмотрят.
Они его вконец испортят. Неужели тебе не интересно посмотреть на нового
ухажера Линдсей? Я заинтригована.
— Как все женщины. У меня это не вызывает ничего, кроме скуки. Надеюсь,
им будет хорошо вместе, остальное меня не интересует.
— А меня интересует. Все это так неожиданно. А я уже начала
подозревать, что она нацелилась на кого-то другого. — Она помолчала,
изучая свое отражение в зеркале. — На совершенно неподходящего ей
человека. Поэтому я рада, что она взялась за ум.
Паскаль не ответил. Он подошел к окну, раздвинул шторы и посмотрел на улицу.
Окна квартиры, расположенной на четвертом этаже дома на Риверсайд-драйв,
выходили на Гудзон. Сейчас река и небо слились воедино и еле просматривались
за пеленой снега. Паскаль отошел от окна и стал раздраженно мерить шагами
комнату.
Джини наблюдала за ним в зеркало. Она вдела в уши жемчужные серьги. Она
знала, что именно раздражает ее мужа, и это не имело никакого отношения к
встрече с Линдсей. Паскаля уже начинала угнетать домашняя обстановка. И она
понимала, что, когда они начнут работать над книгой, это чувство у него
притупится, но не исчезнет.
— Тебе не хватает твоих войн, Паскаль, — произнесла она, чувствуя,
что выбрала неверный тон.
— Мои войны? — Он метнул на нее острый взгляд. — Это не я
устраиваю войну, я ее только фотографирую.
— И все равно ты по ним скучаешь.
— Возможно, я скучаю по тому, что умею делать лучше всего
остального, — холодно бросил он. — Джини, нам уже давно пора
выходить. Ты наконец готова?
На мгновение Джини охватил страх. Она смотрела на свое отражение в зеркале,
и ей казалось, что она проходит сквозь стекло и видит, как повторяется
история. Когда Джини сообщила Элен, первой жене Паскаля, о том, что он решил
порвать с войнами, та улыбнулась странной улыбкой.
— Джини, дорогая, — сказала она. — Какая победа! Мне не
хотелось бы этого говорить, но могу поспорить, что он не продержится и
полгода.
С тех пор прошло почти два года.
— Паскаль, ты мне обещал... — проговорила она.
— Я знаю, знаю, знаю. — Он посмотрел на нее долгим проницательным
взглядом. — Ты вытянула из меня это обещание после рождения Люсьена. Ты
всегда умела выбирать нужное время.
— Что, собственно говоря, ты имеешь в виду?
— Ничего, моя дорогая. Только женившись на тебе, я понял, какая у тебя
железная хватка. Ты всегда в конце концов получаешь то, что хочешь, верно,
Джини? — Он окинул ее испытующим и полным сожаления взглядом, пожал
плечами, поцеловал ее в лоб и направился к двери.
— Нам действительно пора выходить. Так кто там еще будет?
— Только Линдсей и этот Колин. И Марков с Джиппи.
— Слава Богу. Мне симпатичен этот Джиппи.
— Паскаль, ты меня еще любишь? — Она встала.
— Все еще? Звучит очень жалобно. Конечно, люблю, и ты это
знаешь. — Он взял ее за руку и пристально посмотрел ей в глаза. —
А теперь, когда ты наконец сделала из меня то, что хотела, ты меня еще
любишь? Никаких сожалений?
— Конечно, люблю. — Она помолчала, потом нерешительно проговорила:
— Все люди когда-нибудь о чем-нибудь жалеют. Это ничего не значит.
— Правда? Скажи мне, твои сожаления принимают какую-то определенную
форму?
— Нет, точно нет.
— Хорошо. — Холодные серые глаза мужа задержались на ее лице. Она
обманывает других ненамеренно, подумал он, но ей нет равных в искусстве
обманывать себя.
— Тогда беспокоиться не о чем. Идеальная пара. Предназначены судьбой
друг для друга. — Он говорил легким, беспечным тоном, но вдруг
почувствовал, что страшно устал. — Мы должны идти, Джини, иначе
опоздаем.
— Добрый вечер, — сухо поздоровалась Эмили с высоким мужчиной,
стоявшим у лифта. За ее спиной горничная закрыла дверь квартиры Генри Фокса,
расположенной на десятом, последнем этаже
Конрада
, отрезав шум вечеринки,
которая происходила там по случаю Дня Благодарения. Эмили разглядывала
мужчину с интересом, в значительной степени подогретым сплетнями. По
существу, она в первый раз видела Томаса Корта, бывшего мужа Наташи. Он тоже
был в числе гостей Генри Фокса, но за весь вечер не произнес ни слова, так
что это нельзя было считать знакомством.
— Вам вниз? — спросил он.
Эмили посмотрела на потолок.
— Наверх не получится, — едко заметила она.
— Пожалуй, нет. — Томас Корт улыбнулся.
Эмили засунула под мышку сумочку из крокодиловой кожи и запахнула шубу,
которая стоила жизни нескольким рысям и в 1958 году была последним писком
моды. Она устремила на Томаса Корта свой знаменитый пронзительный взгляд и,
к собственному удивлению, поняла, что он ей нравится. У него было усталое
лицо, но хорошие глаза, ей понравились его седеющие коротко подстриженные
волосы, спокойствие и сдержанность.
Совсем другое дело, чем его жена, сказала себе Эмили. Жена, разодетая во что-
то пунцовое, еще оставалась на вечеринке. Хотя она мало говорила и вела себя
вполне скромно, но все же было видно, что она любит быть в центре внимания,
по крайней мере, так казалось Эмили, недолюбливавшей красавиц. Генри Фокс
ходил вокруг нее кругами и предлагал напитки и закуски, а бедный Бифф весь
вечер стоял поблизости и пялился на нее, слегка покачиваясь от избытка
сухого мартини. Каждая фраза, которую он произносил, начиналась с ее имени:
Наташа думает то, Наташа говорит это...
В какой-то момент Эмили поняла, что Наташе начинает надоедать это преданное
поклонение. Она вздохнула и слегка нахмурилась, и двое людей, весь вечер не
отходившие от нее, молниеносно среагировали. Ее маклер Жюльетт Маккехни
проворковала:
Бифф, дорогой, вам не кажется, что вам следует немного
отдохнуть?
А телохранитель актрисы, красивый рослый парень с техасским
акцентом, выступил вперед, и больше Эмили Биффа не видела.
— Лифт не работает, — сказал Томас Корт. — Боюсь, нам
придется спускаться пешком, мисс Ланкастер. Вы ведь мисс Ланкастер, верно?
— Да. — Она оглядела его с головы до ног. — Если хотите,
можете предложить мне руку. Этот лифт становится настоящим бедствием. У вас
работает мой племянник Колин, вы это знаете?
Когда Эмили устремила на Корта свой самый пронзительный взор, он спокойно
улыбнулся в ответ, предложил ей руку, и они стали неторопливо спускаться
вниз. На одной из лестничных площадок Эмили задержалась.
— Здесь обитают призраки, — твердым голосом произнесла она. —
Вы это заметили?
Это был один из ее тестов, и Корт его прошел.
— Конечно, сразу же, как только я сюда вошел. — Он
нахмурился. — Мне ли не заметить? Я хорошо знаком с призраками.
— С тех пор как здесь появилась ваша жена, стало хуже, — с нажимом
проговорила она. — У меня также возникают подозрения насчет лифта. Есть
что-то явно зловещее в том, как он трогается с места. Должна сказать вам
откровенно, разумеется, я была единственным человеком в правлении, который
голосовал против вашей жены.
— Я уже слышал об этом.
— Весьма странно, что она умудрилась получить четыре остальных голоса.
— Ничего странного. Моя жена умеет покорять людей, как вы, должно быть,
заметили сегодня вечером. — Он говорил все тем же невыразительным,
спокойным тоном. — Она вкладывала деньги то в одно, то в другое дело,
которое, разумеется совершенно случайно, оказывалось любимым детищем то
одного, то другого из двух членов правления. Это были большие суммы, но моя
жена очень богатая женщина. Ее маклер Жюль Маккехни давал советы, а она им
следовала.
— Жюльетт Маккехни? — Эмили негодующе фыркнула. — Не выношу
эту женщину. Терпеть ее не могла. Хотя, надо признать, она очень умна. Она
из тех самых Маккехни и играет на этом.
— Понятно. — Он оглянулся через плечо. — Значит, меня просто
сбило с толку имя. Я думал, что маклер моей жены мужчина, — объяснил
он.
— Ну тут ты не особенно ошибся, дружок, — пробормотала Эмили себе
под нос.
— Что касается двух других членов правления, — продолжал
Корт, — то мистера Фокса просто нежно уговорили. Он вдовец, он одинок.
У мистера Фокса случайно нет дочери?
— Была. Единственный ребенок. Она умерла.
— Ну вот. Думаю, моей жене это было известно. Она всегда хорошо
информирована. — Его взгляд блуждал по полутемной галерее. — А что
до Биффа Холлоука, то он вообще не представляет проблемы для женщины,
обладающей такой красотой, как моя жена. — Он замолчал и настороженно
взглянул на Эмили. — Вы должны понять, я ни в коем случае ее не
осуждаю, наоборот, одобряю. Она просто сражается за то, что ей дорого.
— А вы? — Эмили пристально посмотрела на него. — Я чувствую,
что вы отнюдь не в восторге от этого здания.
— Я испытываю к нему сильнейшее отвращение. — Он обратил на нее
спокойный взгляд светлых глаз. — Разумеется, это отвращение не
распространяется на конкретных его обитателей.
Эмили посмотрела на Корта с уважением.
— Моя квартира здесь, внизу. Пока мы будем разговаривать, будет готов
праздничный обед, и уверяю вас, он будет отменным. Скоро приедет мой
племянник. Я была бы очень рада, если бы и вы к нам присоединились.
Он покачал головой.
— Вы очень добры, но я обедаю с женой и сыном. Воссоединение семьи. Сын
ждал этого дня с нетерпением. Сейчас я к нему иду. Передайте сердечный
привет Колину.
Войдя в квартиру, Эмили направилась прямо в кухню, где Фробишер, которая
была не только наперсницей и другом, но и отличной кухаркой, колдовала над
огромной золотистой индейкой. Эмили положила сумочку на кулинарную книгу
Алисы Б. Токлас и уставилась на блюдо со сдобными булочками. Когда Фробишер
отвернулась, она отщипнула кусочек булочки и быстро-быстро сжевала его.
Фробишер засунула индейку обратно в духовку, захлопнула дверцу, вытерла руки
о передник. Эмили посмотрела на ее раскрасневшееся лицо и растрепанные седые
волосы и уже открыла было рот, чтобы объяснить, что только что встретилась с
великим режиссером, который оказался таким интересным мужчиной, но осеклась
под укоризненным взглядом Фробишер.
— Этот проклятый телефон не умолкал ни на минуту, с тех пор как вы
ушли, — сказала Фробишер, очень отчетливо выговаривая слова, что
свидетельствовало о том, что она нервничает. — Как я могу одновременно
говорить по телефону и готовить?
— Конечно, не можешь, Фроби, — почтительно проговорила Эмили.
— Проблемы! — мрачно продолжала Фробишер. — Развитие событий,
и могу заранее сказать, что Колину это все не понравится.
— Неужели? — Эмили спрятала руку за спиной.
— Беспорядок! — Тон Фробишер стал еще более угрожающим. — Вот
что я предрекаю. — Она пронзила Эмили взглядом. — И беспорядка
будет еще больше, если вы не перестанете таскать мои булочки. Положите ее на
место.
— Боже, ты видела шубу Эмили Ланкастер? — спросила, понизив голос,
Жюльетт Маккехни и взяла Наташу за руку. Они стояли на площадке второго
этажа.
— Тише! — Наташа засмеялась. — Говори
...Закладка в соц.сетях
