Жанр: Любовные романы
Секстет
...; спросила она.
— Я уже начал. Сейчас найду контейнер для мусора, — ответил Колин.
Несколько часов они работали бок о бок в полном молчании. Незадолго до шести
Талия позвонила Марио, чтобы отменить утреннюю встречу и сообщить, что Корт
улетел в Монтану. Марио отнесся к этому известию без удивления.
Спустя полчаса, когда небо только чуть посветлело, работа была закончена.
Ящики и мешки с мерзкими отбросами, как о них теперь думал Колин, стояли у
двери. Талия собиралась звонить в клинику, справиться о состоянии Томаса, а
Колин, вымотанный и опустошенный, стоял у высокого окна и смотрел на ленивый
восход над Манхэттеном. Он пытался думать о Линдсей, но здесь это не
получалось.
Зазвонил телефон.
— Томас никогда не берет трубку. Он всегда слушает через
автоответчик. — Талия нерешительно взглянула на него. — Но вдруг
это из клиники?
Охваченный внезапной тревогой, Колин подошел к ней. Они ждали, пока телефон
не прозвонил три раза. Потом раздался щелчок, включился автоответчик.
Оставьте сообщение после звукового сигнала
, — произнес металлический
голос. Талия нервно поежилась, Колин склонился к автоответчику. Ему
казалось, что он слышит чье-то дыхание, потом странный ритмичный звук. Когда
наконец раздался знакомый голос со среднезападным акцентом, он вздрогнул.
— Проверка, проверка, проверка, — произнес голос. — Проверка
линии.
11
— Не очень-то приятное место, этот лабиринт, — говорил Линдсей
Марков тем же утром. — Все эти жертвоприношения, Линдсей. Моря крови и
кучи костей. Даже я это почувствовал, не говоря уж о Джиппи. Ему там совсем
не понравилось.
Уже не в первый раз в жизни Линдсей проклинала неистребимую любовь Маркова к
телефонным разговорам. Начиная с восьми утра словно весь мир решил ей
звонить. Сначала это была Пикси, потом в самом начале девятого Джини
Ламартин предупредила ее, что День Благодарения в Вашингтоне отменяется.
Потом позвонил ее шеф Макс и получил максимально краткий отчет о делах.
Двухминутный перерыв, во время которого Линдсей переживала смертные муки
ожидания, и следующий звонок — шепелявая особа, звонившая по поручению Лулу
Сабатьер, хотела немедленно связаться с мисс Драммонд.
— Ее больше нет, — закричала Линдсей. — Она внезапно умерла.
Положите трубку.
И вот теперь Марков. Линдсей уже четыре минуты слушала о завтраке, который
они с Джиппи только что закончили, и четыре минуты о Кносском дворце.
— Марков, — прервала его Линдсей на половине фразы, — прошу
тебя, освободи линию. Я не интересуюсь минотаврами. Я же говорила, что жду
очень важного звонка.
— Неужели, Линди, ты стала совершенно бесчувственной, — протянул
обиженно Марков. — Благодаря современной технике твой друг говорит с
тобой с другого конца земного шара, а ты ему совсем не рада. А, кстати,
чьего звонка ты так трогательно ждешь?
— Я кладу трубку, Марков. Я кладу трубку через двадцать секунд.
— Скажи мне, Линди, — просто, чтобы успокоить мою душу. Скажи,
дорогуша, а это не будет звонок некоего Роуленда Макгира? Ты еще помнишь
такого? Мечта всех девственниц. Еще известен как мистер Слепыш, мистер
Недоступный и мистер Дурные Новости.
— Нет, черт побери. Нет. Это... это по работе. Вот и все. Оставь меня в
покое, Марков.
— Джиппи хочет тебе что-то сказать.
Джиппи, может, и хотел что-то сказать, но, как обычно, не мог ничего
выговорить. В полном отчаянии Линдсей смотрела на стрелки часов у кровати.
Она могла бы запросто прервать разговор с Марковым, но с Джиппи так
поступить было нельзя. Это было бы жестоко. Она слышала звуки, говорившие о
попытках Джиппи произнести приветствие, вспоминала взгляд темных глаз,
выражавший собачью преданность, она вспомнила последний разговор с ним и
почувствовала укол беспокойства. Потребовалось время, прежде чем Джиппи
удалось произнести:
— Хелл-лл...
Линдсей ждала последнего
о
, но так его и не услышала. После паузы снова
раздался голос Маркова:
— Извини, Джиппи сегодня расстроен. Он ощущает здесь какие-то
неблагоприятные вибрации.
— Где? — спросила Линдсей. — В Кноссе? Ты имеешь в виду на
Крите?
— Примерно. — Снова пауза и обрывки шепота. — Он передает
тебе привет и говорит, чтобы ты была осторожна и благоразумна.
— Послушай, Марков, я тоже передаю ему привет и кладу трубку. Я
должна...
— Клади, клади. Мы скоро увидимся. Мы вернемся к Дню Благодарения. А
теперь я пойду искупаюсь. Лазурное море манит... Передай самый горячий
привет Роуленду Макгиру, дорогая. Скажи ему: кто осторожничает, тот теряет.
Скажи, так ему и надо, потому что, если бы он давным-давно послушал меня, то
не болтался бы теперь, как говно в проруби. И передай ему, что Джиппи
говорит...
— Что еще?!
— Джиппи говорит: непостоянство имя тебе, о женщина! — Марков
засмеялся. — Прощай, дорогая, — добавил он со своей обычной
раздражающей медлительностью и положил трубку.
Линдсей смотрела на телефон. Вся беда с
голубыми
, сказала она себе, в том,
что они совсем не понимают женщин. Они считают, что понимают, но ошибаются.
Минуты шли. Мистер Недоступный не звонил. Линдсей решила, что она даст ему
еще пять минут, и если он не позвонит, то она уйдет.
Талии и Колину потребовалось довольно много времени, чтобы загрузить все
мешки и ящики в пикап Талии. Талия сказала, что когда она от них избавится,
то поедет в клинику навестить Томаса, а потом позвонит Колину в
Конрад
.
— Вы знаете, что его бывшая жена пытается купить там квартиру? —
спросила Талия. Она стояла, скрестив руки на груди, растрепанная и
запыхавшаяся.
Колин чувствовал себя так, будто он вымазался в чем-то липком. Он с трудом
сосредоточился на ее вопросе.
— Да, я знаю. Но мне казалось, что об этом лучше не упоминать, общаясь
с Томасом.
— Очень мудро. Когда имеешь дело с Томасом, искусство вовремя
промолчать очень помогает. Он уважает молчание. — Она
нахмурилась. — Вы знакомы с Наташей?
— Нет.
— Когда познакомитесь, увидите, что она довела искусство держать паузу
до совершенства.
В ее голосе слышалась глубочайшая неприязнь.
— Искусство держать паузу?
— Вот именно, искусство. В ее случае это искусство может быть лучшим
оружием. — В объяснения она вдаваться не стала.
Колин смотрел вслед ее машине. Он стоял на пустынной улице и смотрел на еще
темные здания. Пошел дождь. Еще не было семи, и город никак не желал
просыпаться. Только где-то вдали заурчала машина, как зверь, первым
почуявший рассвет.
Из-за бессонной ночи кружилась голова, и он плохо ориентировался. Он знал,
что в двух кварталах отсюда он может поймать такси. Он ощущал усталость и в
то же время странное возбуждение, ему хотелось как можно скорее смыть с себя
всю грязь, оставшуюся на руках и в душе от соприкосновения с Кингом. А еще с
той самой минуты, когда он услышал насмешливый низкий голос, произнесший
проверка, проверка
, он ощущал самый настоящий страх.
Пройдя два квартала, он понял, что ему надо идти пешком — не садиться в
такси, а двигаться, глубоко вдыхать воздух, не говорить ни с кем, даже с
таксистом. Он повернул на север и шел, размахивая руками и вдыхая как нектар
насыщенный окисью углерода воздух деловых кварталов. Он знал, куда ему нужно
идти. Линдсей исцелит его, избавит от ощущения, что он все еще ступает по
битому стеклу и грязным мерзким обрывкам бумаги.
Но он не мог показаться ей на глаза в таком виде. Он чувствовал себя
оскверненным, ему казалось, что слова Джозефа Кинга засели у него под
ногтями и прилипли к волосам. Он знал, что несколько часов назад в спальне
Корта стояли два человека, и два человека слушали магнитофонную запись. Один
из них, тот Томас Корт, которого Колин хорошо знал, хотел заставить голос
замолчать, но другой Корт, почти неизвестный, тот, кого Колин презирал и
ненавидел, слушал пленку с удовольствием. История, которую рассказывал
голос, была известна этому второму человеку, словно не Кинг, а он сам ее
сочинил. Этот второй Корт знал каждый поворот сюжета, жаждал услышать
продолжение и с темным удовольствием предвидел неизбежную развязку. Какой
Корт из этих двух не выключил магнитофон?
Сколько кварталов он прошел, прежде чем увидел перед собой темную громаду
Конрада
, его спящие бойницы, ряд башенок? Пятьдесят? Шестьдесят? Больше?
Он давно потерял счет. Он ввалился в квартиру Эмили промокший до нитки. Там
над ним начала причитать Фробишер, знавшая его с младенчества, но он,
одержимый стремлением как можно скорее увидеть Линдсей и мечтавший о ванне и
душе, не слушал ее восклицаний. Когда он пролетел мимо Фробишер, его
перехватила Эмили, которая находилась в состоянии крайнего возбуждения. Она
бомбардировала его фразами: она собирается на решающее заседание правления;
она не могла найти свой жемчуг; оказалось, что она уже надела свой жемчуг;
она уже поговорила с Генри Фоксом и Биффом по телефону; что-то должно
произойти...
— Произойти? Произойти? — Колин не понимал, о чем она говорит,
впрочем, сейчас ему не было дела до того, что у них там должно произойти.
— Который час? — крикнул он ей через плечо, пробегая по коридору.
— Тайные влияния! — прокричала она в ответ. — Фробишер,
Фробишер, какую сумочку мне взять? Из ящерицы или из крокодила?
Колин захлопнул за собой дверь. Он хотел взглянуть на свои часы, подарок
отца на день совершеннолетия, и не увидел их на руке. Он стал лихорадочно
искать их — в ящиках письменного стола, на столе, на полу. Наконец он все
вспомнил, вынул часы из кармана пиджака и недоверчиво уставился на
циферблат. Начало десятого? Неужели прошло столько времени?
Он бросился к телефону и позвонил в
Пьер
.
— Я должен вас видеть, — сказал он в трубку. — Линдсей, я
должен немедленно увидеться с вами. Вы никуда не уйдете? Я буду у вас через
час.
Ему показалось, что она сказала
да
, она подождет. Он бросил трубку,
включил душ и начал стаскивать с себя одежду. Потом он вдруг засомневался —
что же она ответила? Да или нет? Было ли назначено время? Он снова схватил
трубку, набрал номер и посмотрел на часы. Было без четверти десять. Линдсей
сняла трубку при первом же сигнале.
— Да, да, да, — прокричала она. — Я буду здесь. — И
сразу повесила трубку.
В порыве чувств Колин пошвырял в угол всю одежду — свой прекрасный костюм,
рубашку, шелковый галстук, туфли ручной работы, носки и трусы. Он включил
воду на полную мощность, на мгновение взглянул на свое обнаженное тело в
зеркале и шагнул под душ.
Роуленд Макгир прорвался без восьми минут десять. К тому времени демоны, с
которыми так безуспешно сражалась Линдсей, довели ее до состояния
исступления. Несмотря на то, что из всех женских качеств она больше всего
презирала способность часами сидеть у телефона в ожидании звонка, сама она
не сделала ни шагу из номера. Она уже изучила каждый дюйм ковра на полу,
пока кругами ходила по комнате. И ровно без четверти десять — в то самое
время, которое она назначила как последний срок — звонок все-таки раздался.
Каким разочарованием было снять трубку и услышать, что ее хотят видеть. Ведь
произнесший эти слова голос был не тем голосом, а мужчина, которому он
принадлежал, не тем мужчиной.
Договорив с Колином, она уже решила выйти из номера, но через минуту снова
сидела у телефона на кровати, и сердце ее билось от волнения. Она только что
поняла, что если Роуленд звонил ей вчера около одиннадцати вечера, то в
Лондоне в это время было четыре утра. На какое-то мгновение это
обстоятельство вселило в нее надежду. Она представила себе Роуленда,
томящегося всю ночь напролет и испытывающего муки, подобные ее собственным.
Потом ей в голову пришло другое объяснение: Роуленд позвонил ей в четыре
утра только потому, что откуда-то возвращался, и воображение без труда
подсказало ей причину столь позднего возвращения.
Краткий взлет на небеса, быстрое и закономерное падение в пучины ада.
Неужели я никогда не избавлюсь от этих оков?
— подумала Линдсей и
направилась к двери, решив обрести свободу. Зазвонил телефон, и ее
стремление к свободе исчезло без следа.
Она дала ему позвонить три раза, одновременно пытаясь собраться с силами.
Мягкость и женственность, напомнила она себе. Она сняла трубку, услышала
голос Роуленда и ощутила безмерную радость. Радость длилась недолго — с
самого начала разговора она поняла, что в самой манере Роуленда говорить что-
то изменилось, и ее захлестнул страх.
Он говорил с ней не с обычной дружеской теплотой, его голос звучал
настороженно, почти холодно, так, словно он ведет разговор, не доверяя ни
ей, ни себе. Это говорил чужой человек, а не друг, которого она знала три
года.
Все можно было бы объяснить, если бы Роуленд дал хоть какую-то зацепку, но
он этого не делал. Она словно стояла посреди сцены, забыв роль, не слыша
подсказки суфлера и в отчаянии ожидая помощи от партнера, который тоже забыл
свою роль. Что случилось? Кто изменился — Роуленд или она сама?
— Я надеялся, — говорил он, — застать тебя вечером. Мы с
тобой в последний раз говорили ровно неделю назад, и тогда у нас было
время...
Время! Как только он произнес это слово, Линдсей вспомнила, что вот-вот
может появиться Колин Лассел. Было необходимо, совершенно необходимо найти
нужный тон, нужные слова.
— Линдсей, — проговорил он и вдруг умолк.
— Роуленд, ты здесь? — запаниковала она.
— Да, да, я здесь.
— Ты хорошо меня слышишь? Ты говоришь как-то странно.
— Да, я тебя прекрасно слышу, будто ты совсем рядом.
— Тогда я перейду прямо к делу. Помнишь, мы решили, что я должен
проверить твою пресловутую интуицию?
Роуленд говорил так, словно на самом деле все это его нисколько не
интересует. Он говорит... формально, подумала Линдсей.
После упоминания об интуиции Роуленд сказал что-то об Оксфорде, о каком-то
декане и что-то насчет Тома. Но теперь ее стремление сказать ему нечто
важное усиливалось. Она чувствовала, что оно растет и заполняет ее, в ней
зрели слова, которые требовали выхода.
— Мне не хватало тебя, Роуленд, — наконец решилась она. Линдсей
зажала рот рукой. Потом она поняла, что эта реплика осталась без ответа. Она
слушала молчание, молчание, которое длилось слишком долго.
— Линдсей...
Он произнес ее имя таким странным тоном, что она почувствовала необходимость
отступить, замаскировать чувство, прорвавшееся так не вовремя. Она стала
объяснять, как утомительны бывают эти просмотры и как хорошо после такого
тяжелого дня отвести с кем-нибудь душу, предпочтительно с человеком, который
хотя бы чуть-чуть разбирается в моде, например, таким, как он, Роуленд...
или таким, как его друг Колин Лассел.
Ее взгляд упал на фотографии фермы, и она пустилась во весь опор. К счастью,
продолжала она, Колин очень ей помог в этом отношении. Они встречались в
баре после работы, а вчера он пригласил ее на восхитительный обед. Потом он
показал ей это необыкновенное сооружение
Конрад
и представил ее своей
тетке...
Эта речь была довольно длинной, и Роуленд ни разу не перебил ее вплоть до
упоминания о тетке Колина. Когда он ее наконец перебил, его голос звучал
отнюдь не ласково:
— Он представил тебя Эмили?
— Да, да, да, — сказала Линдсей, чувствуя, что тон Роуленда, его
неизменно обличительный тон, заставляет ее волноваться еще больше. Да, да,
сказала она, а потом Колин отвез ее обратно в отель и дал эти фотографии.
Упоминание о фотографиях ввергло ее в еще более пространное объяснение с
перечислением планов на будущее, экономических возможностей и, наконец,
немыслимых совершенств этого дома в окрестностях Оксфорда под названием
Ферма Шют
.
— Могу я кое-что выяснить? — ледяным тоном вставил Роуленд, когда
Линдсей начала петь дифирамбы двери, увитой розами. — Значит, ты
собираешься уехать из Лондона? Это так?
— Да, да. Разве я тебе не говорила раньше?
— Нет, не говорила.
На этот раз голос у него был таким, что Линдсей не осмелилась даже слова
произнести.
— Ферма Шют
! В двадцати милях от Оксфорда? Ну, ну, — заметил
Роуленд после паузы.
— Именно расположение меня так привлекло, Роуленд, — сказала
Линдсей, смущенная и несколько задетая тем, что Роуленд не приходит в
восторг от ее удачи. — Это значит, что я смогу чаще видеть Тома. Но все-
таки это не на соседней улице, так что я не буду им мешать. И потом он такой
прелестный, этот дом. Среди зеленых полей, никаких соседей...
— Ты уверена?
— На фотографиях не видно других коттеджей, Роуленд, только поля.
— Возможно, — с сомнением проговорил он. — Это действительно
очень красивая часть страны.
— Ты хочешь сказать, что знаешь эти места? Ты бывал там, когда учился в
Оксфорде?
— Да, я часто туда ездил и хорошо их знаю. Кому, ты говоришь,
принадлежит дом? Кому-то из знакомых отца Колина? Понятно. И дом сдается?
Цена невысокая?
— Кажется, да. Колин должен рассказать мне все более подробно сегодня.
Он должен прийти с минуты на минуту...
— А-а. Ладно, не буду тебя отвлекать.
— Нет, нет. Если он сейчас придет, то будет рад поболтать с тобой.
— Я в этом не уверен. Кроме того, у меня мало времени.
— Роуленд, скажи, если все получится, ты будешь меня навещать? Мне бы
хотелось, чтобы вы с Колином как-нибудь приехали ко мне в гости. — С
Колином? Это забавно.
— Роуленд, что-то не так? Я сказала какую-то глупость? У тебя такой
голос... Я тебя задерживаю? Ты опаздываешь на встречу?
— Кажется, я действительно опоздал.
— Роуленд, ты мог бы говорить со мной поласковее, — нерешительно
проговорила Линдсей. В ней нарастало разочарование. — Мне казалось, ты
обрадуешься моим новостям. Со стороны Колина было очень любезно мне помочь.
Только меня немного беспокоит вопрос денег...
— Правильно, что беспокоит.
— Извини? — Линдсей окончательно пала духом. — Роуленд,
пожалуйста, не говори со мной так пренебрежительно. Я знаю, что мои планы
имеют недостатки, что этот контракт на книгу — не верх совершенства...
— Да, контракт действительно не верх совершенства, и ни один дурак не
посоветовал бы тебе его подписывать. Надеюсь, что когда-нибудь ты все-таки
научишься сама разбираться в денежных делах. От души надеюсь, потому что
этот издатель обвел тебя вокруг пальца.
— Роуленд...
— Неужели ты не понимаешь, что на этот аванс невозможно прожить? Для
того, чтобы написать эту чертову книгу, тебе потребуется два, а может быть,
три года, а аванс не покроет даже твоих счетов за электричество.
— Покроет. Подожди минутку, Роуленд... — Линдсей, чувствуя, что
начинает злиться, старалась взять себя в руки. Мягкость, напомнила она
себе. — Я ведь тебе говорила, наверное, ты просто не помнишь. Я могу
сдавать свою лондонскую квартиру, а в деревне жилье стоит дешевле. Колин
говорит...
— Господи, Линдсей, когда ты наконец повзрослеешь? Я понимаю, экономика
никогда не была твоей сильной стороной, но почему ты не хочешь подсчитать?
Ты можешь себе позволить что-либо арендовать разве что на Оркнейских
островах, но уж никак не приличную ферму в Оксфордшире. До каких пор ты
будешь так наивна?
— Ты ошибаешься, я не наивна. Я же говорила тебе, я советовалась с
Колином, и Колин сказал...
— Ради Бога, перестань ты, как попугай, повторять имя Колина. —
Роуленд повысил голос. — Несомненно, ты думаешь, что Колин делает тебе
бескорыстное предложение. И этот акула-издатель тоже. Ты невозможна,
Линдсей. Ты знаешь Колина десять минут, а я с ним знаком двадцать лет, и...
— И поэтому ты должен быть доброжелательнее, — огрызнулась
Линдсей. — Ты не должен говорить, что он акула.
— Я этого не говорил. Я просто советую тебе внимательно разобраться в
этом предложении и не бросаться очертя голову в какую-нибудь авантюру.
Попробуй хоть раз в жизни подумать, прежде чем что-либо делать.
— Черт возьми, Роуленд, что ты себе позволяешь?! — резким тоном
сказала Линдсей. — Перестань меня поучать. Мне не пятнадцать лет.
— А ведешь ты себя, как будто тебе пятнадцать, — отрезал
Роуленд, — и в этом отношении вы с Колином — идеальная пара. Особенно
хорошо это было заметно на ленче в Оксфорде. Не понимаю, почему тогда это не
бросилось мне в глаза.
— Ты напыщенный ханжа! — вскричала Линдсей, окончательно выйдя из
себя. — Что с тобой случилось, Роуленд? Оксфорд? Я так и знала, что когда-
нибудь ты мне это припомнишь. Единственный раз в жизни я немного выпила...
— Немного выпила? Милая моя, ты на ногах не стояла. Ты просто падала, и
мне приходилось тебя держать. Это был один из самых... — Роуленд
оборвал сам себя.
— Что? — закричала Линдсей, напрочь отринув мягкость и
женственность. — Давай, перечисляй мои преступления. Да, я была пьяна,
и мне на это наплевать. Это все из-за тебя. Вот я сейчас с тобой говорю, и
мне хочется выпить целую бутылку виски.
— Ты тогда поцеловала мой свитер, — неожиданно произнес Роуленд
совсем другим тоном.
— Ну и что? — растерялась Линдсей. — Ну и что? Если мне
захочется, я поцелую тысячу мужских свитеров. Я не обязана спрашивать твоего
позволения на каждый вдох.
— Ты можешь ответить на мой вопрос? — спросил Роуленд
подозрительно спокойно. — Как ни приятно мне выслушивать оскорбления
из-за океана, у меня все же есть другие дела. Ответь на мой вопрос, и я
перестану тебе надоедать.
— Какой вопрос? — воскликнула Линдсей вне себя от ярости. —
Ты меня ни о чем не спрашивал, и я тебя не оскорбляла.
— В самом начале разговора я задал тебе вопрос. — Тон Роуленда
становился все холоднее. — А если ты его уже забыла, значит, не стоило
и спрашивать. Не важно...
Он замолчал, и Линдсей подумала, что он собирается повесить трубку. Но через
некоторое время он продолжал:
— Я говорил тебе, что скоро еду в Оксфорд и собираюсь навестить Тома.
Мне нужно с ним кое-что обсудить.
— Что-то обсудить с Томом? — Линдсей нахмурилась. — Ну
конечно, он будет очень рад тебя видеть. И Катя тоже.
— Я предпочел бы, чтобы Кати там не было. Хотелось бы поговорить с
Томом один на один.
Наступило молчание. Линдсей ощутила неясное беспокойство.
— Ты хочешь, чтобы там не было Кати? — Она задумалась. — Я не
понимаю, Роуленд. Это имеет какое-то отношение к Кате?
— Можно сказать и так. Я хочу, чтобы Том узнал...
— Том любит Катю. — Линдсей говорила спокойно, но в душе ее
нарастала тревога. — Он ее обожает. Они вместе уже три года.
— Вот именно. Я это знаю. Именно поэтому...
— О Боже! Она тебе написала, да? Ты мне говорил, но я об этом даже не
подумала как следует. — У Линдсей задрожал голос. — Не могу в это
поверить. Подожди, Роуленд...
В одно мгновение перед ней промелькнули воспоминания. Она вспомнила, как
Катя смотрела на Роуленда, ее провокационные замечания, она вспомнила все
случаи, когда Катя пыталась любым способом завладеть вниманием Роуленда в
спорах.
— Так что случилось? — взволнованно спросила она. — Она снова
тебе написала? Ты с ней виделся? Роуленд, скажи, неужели ты ее поощряешь? Ей
девятнадцать, и она годится тебе в дочери.
— Я прекрасно осведомлен о Катином возрасте, — оборвал ее
Роуленд. — Линдсей, можешь меня спокойно послушать? Всю прошлую неделю
я... Черт, по телефону это невозможно.
Линдсей слышала в его голосе настоящее волнение.
— О, я не могу
...Закладка в соц.сетях
