Жанр: Любовные романы
11 дней и ночей
...квально чувствовала на пальцах
взгляд из соседней комнаты. Интересно, сколько у него хватит сил
сдерживаться? А у нее?..
Наконец, она отложила мыло и направила себе в грудь колющие струи душа. Мыло
потекло по животу и бедрам вниз и стало засасываться торопливой воронкой.
С телом было покончено. Поразмыслив, Стефания смело намочила волосы. Мокрые
женские волосы в любом мужчине могут пробудить желание, а уж если этого
желания хоть отбавляй...
Выключив воду, она в наступившей тишине вытерла ноги и нашла кончиками
пальцев туфли. Встала рядом с ванной, намереваясь вытереться, как следует.
— Не нужно, — послышался голос. — Иди сюда.
Покорно войдя в комнату, Стефания приблизилась к уже встававшему с дивана
Омару Абу-Анга. По молчанию, которым он ее встретил, она поняла, чего ему
сейчас хочется больше всего.
Нельзя сказать, чтобы и она поступала против своей воли, медленно опускаясь
на колени перед застывшей фигурой повелителя. Пол был накрыт толстым ковром,
так что никакого физического неудобства она при этом не испытала.
Приоткрывая полы шелкового халата, Стефания ожидала обнаружить вот-вот
готовые лопнуть плавки, а потому удивилась в первую очередь тому, что
никаких плавок и в помине не было. Под халатом Омар был так же обнажен, как
и она.
Однако еще сильнее ей предстояло удивиться при виде безжизненно опущенного
мужского достоинства. Неужели все это время информация о купающейся девушке
не поступала в эту часть тела? Конечно, тело было большим, но ведь и
информация того стоила.
С тихим шорохом халат упал на ковер.
Стефания подняла взгляд и увидела, что Омар в болезненной истоме запрокинул
голову и чего-то ждет.
После первого же поцелуя член ожил и стал на глазах увеличиваться в длине и
толщине.
Стефания следила за ним, затаив дыхание. Так смотрит зритель, приглашенный
из зала на сцену, где ловкий фокусник морочит его под самым носом.
Устав сдерживаться, она поймала окрепший ствол губами и некоторое время
усиленно сосала, закрыв глаза и ни о чем не думая.
Изо рта по всему телу стали расходится волны желания. Кто сказал, что
игра
на флейте
— как выражались древние китайцы — приносит наслаждение только
мужчинам?
Стефания блаженствовала. Ее по-прежнему никто не торопил. Ей как будто самой
доверяли регулировать ритм и последовательность движений.
Теперь уже не только она нанизывалась на упругое древко. Бедра Омара ходили
так, словно он брал ее, брал в положенное место, а не в теплый и покорно
открытый рот.
Он издал рык удовольствия и выскользнул в последний раз.
Стефания улыбнулась ему снизу-вверх.
— Я хочу в постель, — тихо попросила она, когда сильные руки
подняли ее с ковра и поставили на ноги.
Омар поцеловал ее в подбородок, в закрытые глаза, обнял одной рукой за
гибкую талию и повел через гостиную в спальню.
Там она пропустила его вперед, подождала, пока он не ляжет на простыни и не
устроится, как ему удобно, и только тогда легла на него, прижавшись
разомлевшими грудями к его широкой, волосатой груди.
Раньше Стефании казалось, что волосатая мужская грудь, это так же неприятно,
как лысая голова. Потом ей встретился человек, у которого была одновременно
и залысина, и борода, и довольно густой волосяной покров на груди.
Вопреки всякому
здравому
смыслу, Стефания вдруг поняла, что любит его и
перестала узнавать себя.
Теперь ей доставляло наслаждение целовать мужское волосатое тело, она
упивалась его животностью, уживавшейся с завидной цивилизованностью ума — он
был философом и неплохим писателем, — а на лысину ей даже в голову не
приходило обращать внимание. Любовь зла...
Начав с поцелуя в лоб, нос, полураскрытые губы и подбородок распростертого
под ней араба, Стефания постепенно спустилась по груди к животу. Здесь ее
задержал глубокий пупок, маленький и нежный и потому никак не вязавшийся с
грубым, мускулистым телом.
Она трепетно облизала пупок, подула на него и покосилась на Омара.
Тот лежал на подушках, запрокинув лицо, и глядел в потолок.
Тогда губы Стефании неумолимо заскользили по вздрагивающему животу вниз.
— А у тебя есть гарем?
— Что?
— Гарем. Ну там, дома...
— Да, есть.
— Настоящий?
— Настоящий.
— А сколько у тебя жен?
Пауза.
— Семнадцать. Нет, восемнадцать.
— Ты их что, совсем-совсем не любишь?
— Очень люблю. Одна мне как-то изменила — я приказал отрубить ей
голову.
— Отрубить? Ты шутишь.
— Она тоже думала, что шучу. Отрубили.
— Но с кем она тебе изменила? Они там, наверное, охраняются.
— Да, охраняются, но не могу же я кастрировать всех стражников. Мы ведь
цивилизованные люди.
Пауза.
— А что ты сделал с тем стражником?
Пауза.
— Ну, а жены, они тебя любят?
— По-моему, они меня больше боятся. Я для них воплощение Аллаха.
— А ты хотел бы иметь женщину, которая бы тебя не боялась?
— Не знаю. Когда боятся, тоже приятно. Иногда вечерами мне становится
скучно и тогда я отдаю служанкам распоряжение, чтобы они шли готовить жен.
— Готовить?
— Когда я прихожу выбирать себе спутницу на ночь, все жены уже ждут
меня в Спальной Зале. Они становятся спиной ко мне, по кругу, опускаются
коленями на подушки и приникают лицом к полу. Потом служанки поднимают им
сзади юбки, чтобы я мог найти то, что хочу. Мои жены для таких случаев
специально ничего под юбки не поддевают. И вот я хожу вдоль предоставленных
в мое распоряжение голых ягодиц и щупаю их, сравниваю, иногда — пробую. Мне
никто не может запретить это делать. Разве это не приятно?
— Я снова хочу тебя... Мне тоже так встать?
Пауза.
— Да.
Очнувшись, Стефания не могла понять, заснула она или просто лежала в
полузабытьи, наслаждаясь покоем, исходившим от жаркого тела утомленного
любовной игрой араба.
Приподнявшись на локтях, она поискала глазами часы. Будильник на ночном
столике показывал половину восьмого.
Что-то больно кольнуло мозг.
Она забыла. Но что? Половина восьмого. Ну и что? Восемь. Нет, семь... Семь!
В семь она назначила встречу Ричарду! Он ждет ее в
Марокко
уже полчаса. А
она только проснулась! Конечно, он ей безразличен, но тогда зачем она сама
предложила ему эту встречу? По-свински получилось...
Стефания соскочила с постели и как была, нагишом, побежала в ванную.
Наспех сполоснулась ледяной водой.
Лицо сразу посвежело.
Бегом в спальню.
Нет!
Стоп!
Обратно!
Платье ты сняла в ванной. Забыла?
Но раз уж выскочила в гостиную, надо найти трусики.
Вот и они!
Так, теперь платье.
Готово!
Хорошо еще, что догадалась купить немнущееся!
Прощай, милый! Спи спокойно и не поминай лихом!
Бросив рассеянный взгляд на распростертое поперек всклоченной постели голое
тело Омара Агу-Анга, Стефания устремилась к выходу.
Она опасалась того, что охрана начнет приставать к ней, а то и вообще
откажется ее выпускать без особого на то распоряжения шефа.
Вероятно, она была не первой девушкой, покидавшей любвеобильного араба в
такой спешке. Охранники ничего ей не сказали и сделали вид, будто ее вообще
нет.
Промчавшись мимо них по коридору, Стефания вскочила в закрывающуюся кабину
лифта и заскользила вниз, обратно на землю.
Перед входом в отель дежурили гостеприимные такси.
— В
Марокко
! — бросила на ходу Стефания, обежала машину спереди
и плюхнулась на сидение рядом с шофером.
— Дороговато будет стоить, мисс, — косясь на девушку хитрым
глазом, заметил пожилой негр и дал задний ход.
— Это еще почему? — Стефания уже во всю красила губы, сверяясь с
боковым зеркальцем, ради чего до конца опустила стекло.
— Другой континент, однако.
— А, хоть край света! Меня ждут.
Ее и в самом деле ждали.
Рич сидел за тем же столиком, что и утром, и тупо смотрел в пустую кружку, в
которой когда-то было холодное пиво.
— Я немного опоздала, — игривым тоном начала Стефания, но, увидев
лицо парня, поняла, что шутки неуместны. — Извини, пожалуйста.
Она попробовала взять его за руку. Рука
случайно
поменяла местоположение.
— Я, честное слово, не смогла освободиться раньше. Перед ней стояла
чистая тарелка. Он думал, что они будут ужинать вместе... Бедняга...
— Что мы закажем? — Стефания старалась не менять бравурного тона.
— Я не голоден.
Он поднял на нее усталый взгляд.
— И вообще, мне пора. Еще куча дел...
Он встал.
Этого Стефания никак не ожидала.
— Куда ты? Хотя бы посиди со мной. Давай поговорим. Мотая головой и не
оглядываясь, Рич медленно пошел прочь от столика.
Стефания рассердилась. Ну и пусть себе катится! Обиделся! Мог бы и
подождать!
А внутренний голос заметил: Он и ждал! Ждал, пока ты там со своим усатым
деньги отрабатывала! Шлюха, ты и есть шлюха! А еще писательница, будь ты
неладна! Хоть бы уроком тебе это послужило!
Рич ушел.
Стефания осталась одна. Опять одна. Как глупо...
Глава 11
Приятно возвращаться домой, к любимой подруге, которая ждет тебя к
традиционному пятничному чаю.
Но какой неприятный сюрприз, когда подруга встречает тебя на лестничной
клетке, вся в слезах, расстроенная, и, всхлипывая, сообщает, что виновата,
что ей нет прощения, что из-за нее ты оказалась в жутком положении.
Прежде чем бедняжка Сисли сумела членораздельно объяснить, что же произошло,
Стефания уже сама все поняла: незваным гостем явился Баковский, и девушка по
простоте душевной сначала его пустила, а потом только сообразила, что делать
этого под тем или иным предлогом не следовало.
— Штефи, я не смогла...
Сисли забавно называла Стефанию
Штефи
по имени своей любимой теннисистки.
— Прости меня, пожалуйста. Но он хитростью заставил меня открыть. Я так
виновата!
— Пустяки, — лаконично успокоила подругу Стефания. — Ты
нисколько не виновата. Мне и самой нужно было с ним поговорить. Побудь лучше
пока у себя.
— Это правда? — Сисли была почти счастлива и уже не знала,
продолжать ли ей плакать или смеяться.
— Конечно. Стефания решительно вошла в спальню, служившую ей
одновременно и рабочим кабинетом, и плотно закрыла за собой дверь.
— Давненько не виделись, — сказала она в спину молчаливо сидящего
на аккуратно заправленной постели мужчины.
Баковский резко оглянулся.
Сисли Вест вошла в жизнь Стефании неожиданно и так же неожиданно заняла в
ней свое маленькое, но постоянное место.
Познакомились они в Париже, куда юная писательница, едва известная в
Соединенных Штатах и совершенно неизвестная в Европе, приехала с самой
тривиальной целью — в поисках приключений. Просто она знала, что именно так
начинается каждый мало-мальски популярный фильм.
Кстати, саму Стефанию звали тогда Таня Мохач и ей только-только исполнился
двадцать один год.
Как и всякая уважающая себя писательница, Стефания начала с того, что прочла
довольно много книг. Так она постепенно постигала то, как это делается.
Потом книги стали ее раздражать, и она почувствовала, что может написать
лучше и интереснее.
В Париж ее привели дневники и новеллы знаменитой англо-французской
писательницы Анаис Нин. Мир богемы, мир Монпарнаса, запечатленный в ее
бессмертных и не менее фривольных творениях, настолько завладели помыслами
Стефании, что, когда встал вопрос о том, куда направить стопы, он сам собой
скромно отпал, — Париж ждал молоденькую янки, в которой от предчувствия
скорого свидания с Европой, где были корни рода Мохач, уже кипела и пенилась
страстная венгерская кровь.
Город блистательных писателей и милых в своей изящной непосредственности
художников встретил Стефанию не слишком приветливо.
Как-то вдруг оказалось, что она не знает французского языка.
Собственно, ничего удивительного в этом факте не было уже хотя бы по той
простой причине, что никогда специально Стефания французским не занималась.
Как настоящая американка, она была искренне уверена в том, что во всем мире
ее просто обязаны понимать.
Между тем многие французы понимать английский отказывались.
А Стефании, кроме всего прочего, хотелось еще и общения. Она не могла найти
себе даже подходящего мужчину. Те двое парней, которые познакомились с ней в
Орли
и которым она охотно отдалась, когда они все втроем благополучно
добрались до их маленькой квартирки на бульваре Распай, оказались изрядными
пройдохами и ничего толком о своем городе не знали. Она покинула их через
два дня без малейшего сожаления и поселилась в уютном
Отель де Сюлли Сен-
Жермен
на рю дез Эколь, в десяти минутах ходьбы от Нотр-Дама.
В гостинице был только бар. Однако Стефании этого вполне хватило для того,
чтобы в тот же вечер встретить там еще одного местного ловеласа. Звали оного
Шарль, и хотелось ему одного — как можно скорее затащить новую знакомую в
постель.
Новая знакомая
согласилась два раза, а на третий построила такую
замысловатую английскую фразу, что бедняга исключительно по интонации смог
судить о том, как далеко ему предстоит теперь направляться.
В Париже было начало лета.
Все свободное время — а чем еще заниматься девушке? — Стефания проводила в прогулках по городу.
Сена манила ее и отпугивала. Так бывает у разных людей, которым с детства
начинает мерещиться, будто они во что бы то ни стало должны погибнуть,
окончив свои дни кто в самолете, кто под колесами автомобиля, кто в
безучастной ко всему мирскому воде. Один знакомый Стефании, например,
рассказывал ей, что боится переступать через рельсы, будь то железнодорожные
или трамвайные: он, видите ли, чувствует, что здесь проходил или скоро
пройдет поезд, и ему отчетливо видится, как стальные маленькие колеса
разрезают ему ступни, а потом кромсают безжизненное тело.
Странно, раньше Стефания никогда не боялась воды. Теперь же она буквально
заставляла себя переходить Сену то по Королевскому мосту, то по мосту
Согласия, поскольку обычный ее маршрут проходил через сквер перед Лувром.
Именно в этом сквере ее заинтересовал пожилой художник, умудрявшийся даже в
такое жаркое время года не снимать с себя пальто и ярко-красного шарфа.
Стефания обращала на него внимание несколько дней подряд, пока наконец не
решилась подойти и посмотреть, что же он, собственно, с таким упоением
рисует.
На узком холсте была изображена красивая обнаженная девушка.
Стефания невольно огляделась в поисках натуры, но не увидела ничего, кроме
зелени сквера да вечно распростертых объятий Лувра.
Художник делал вид, будто не замечает интереса к своей персоне. Приникнув к
холсту, он осторожными мазками подводил девушке кончики грудей. Краска
медленно сохла, и алые соски влажно блестели.
— Нравится? — спросил он вдруг, причем как-то сразу угадав, на
каком языке следует обращаться к любопытной прохожей.
— Очень, — откровенно ответила Стефания и улыбнулась.
— Мне тоже. — Художник окинул собеседницу беглым взглядом,
оставшись явно довольным. — Ее зовут Сисли. Хотите, я вас познакомлю?
Стефания хотела.
Сисли оказалась американкой, пятнадцать из восемнадцати своих лет прожившей
в Париже. Старый художник был другом ее матери — отца Сисли не
помнила, — и когда девочка подросла, предложил ей работу натурщицы в
ателье, где он вел свою собственную школу живописи. В деньгах Сисли особенно
не нуждалась, однако ее соблазнила перспектива новых ощущений.
Старый мастер знал людей и безошибочно углядел в девочке склонность к
покорству — качеству, столь свойственному натурщицам и натурщикам.
Однако, ко всему прочему, господин Кристоф — так звали художника — оказался
человеком ревнивым и потому после первого же общего сеанса, на котором ему,
собственно, впервые и довелось увидеть Сисли без одежды, он заявил, что
отныне девочка если и будет позировать, то только ему персонально.
В ателье он был хозяином, никто из учеников не мог ему перечить, мать
девочки продолжала оставаться его близкой знакомой, а маленькая Сисли,
которой к тому времени едва исполнилось семнадцать, была просто очарована
вниманием, оказываемым ей благовоспитанным старцем.
Однако в тот день господин Кристоф не пригласил Стефанию к себе. Вместо
этого он предложил ей встретиться на том же месте, в сквере, назавтра.
Ночь ожидания показалась девушке вечностью. Ей даже приснился сон о том, как
она присутствует на уроке мастера. Однако наутро все забылось.
Когда она пришла в сад Тюильри на следующий день, художник уже ждал ее. Он
был один. По-прежнему в пальто и красном шарфе. Стефанию он встретил, как
старую знакомую, только что не поцеловал.
До ателье им пришлось ехать через весь город, до самого кладбища Пер-Лашез.
У девушки появился лишний повод задуматься, к чему вся эта конспирация и
зачем понадобилось назначать встречу так далеко.
Расплатившись с таксистом, всю дорогу заинтересованно поглядывавшем в
зеркальце на Стефанию, которая уютно устроилась на заднем сиденье, господин
Кристоф пригласил гостью войти в калитку, за которой начинался прелестный
садик, укрытый от посторонних взглядов довольно высокой кирпичной стеной.
Они прошли по аллее до живописного крыльца и были встречены на пороге
пожилой женщиной в фартуке.
Художник не стал представлять ее Стефании, и девушка могла лишь сама
догадываться о том, что это либо его жена, либо служанка. Скорее второе,
решила она, глядя на то, с каким почтением женщина уступает им дорогу и
проводит в прохладную переднюю.
— Мой кабинет, — сказал старик, распахивая перед гостьей дубовую
дверь с вырезанным по центру гербом в виде двух перекрещенных роз и
многообещающим лозунгом
PANEM ЕТ CIRCENSES
.
— Сисли! — позвал он, когда они оба удобно расположились: Стефания
— на диване, сам же господин Кристоф — в кожаном кресле.
Откуда-то из-за стены в комнату впорхнула миниатюрная, очень хорошенькая
девушка и сразу же поклонилась приятно удивленной гостье. Она была явно
предупреждена об этом визите.
— Дорогая моя, — обратился старик к девушке, — это и есть
Стефания, о которой я тебе вчера рассказывал. Мы с ней тоже много говорили о
тебе. Сегодня она хотела бы на тебя посмотреть. Ты не против?
Сисли согласно кивнула.
— Тогда представь, что это наш с тобой очередной сеанс. Сними одежду.
Стефания была настолько поражена тем, как разворачиваются события, что
пропустила тот момент, когда с девушки упало последнее и она замерла
обнаженной статуэткой посреди комнаты всего в нескольких шагах от
восторженных зрителей.
Сначала Сисли просто
позировала
, принимая те позы, которые предлагал ей
старик, знавший, как показать свою питомицу с наилучшей стороны.
Стефания чувствовала, что девушке и в самом деле нравится это будоражащее
ощущение несоответствия ее голого тела с полностью одетыми людьми. Она даже
заметила влажный блеск на внутреннем изгибе стройной правой ляжки.
Сисли была в одних туфельках и изнывала от желания, то и дело бросая взгляды
на гостью. Старик это заметил и кивнул.
Девушка юркнула на диван рядом со Стефанией и прижалась к ней всем телом,
неловко ища губы.
Стефания теперь была не столько удивлена, сколько тронута этим детским
порывом.
Она обняла Сисли за голое плечо и коснулась ртом ее маленького ротика. Ее
тотчас же обжег шустрый и влажный язычок.
Художник, сидевший тут же, тихо посмеивался.
Все произошло точно как в фильме, снятом на основе новелл уже упомянутой
Анаис Нин. Не найдя себе стоящего любовника, Стефания обрела в Париже
преданную любовницу. Кроме того, она получила возможность общаться на родном
языке.
Сисли оказалась натурой романтической. До встречи со Стефанией она
перечитала чуть ли не всю французскую литературу — в подлиннике! — и
любила под настроение цитировать своего любимого Верлена:
От таких поэтических излияний у Стефании на душе становилось тоскливо и
трепетно.
Когда же Сисли узнала о том, что имеет дело с настоящей писательницей, она
пришла в бурный восторг, сменившийся тихим обожанием и твердым решением во
что бы то ни стало не разлучаться с новой подругой.
Она была готова часами внимать Стефании, любившей иногда на досуге почитать
вслух рождающиеся главы будущей книги, она буквально спала с ее рукописями и
получала истинное наслаждение, перепечатывая их днем.
Когда Стефания решила, что срок ее творческой командировки подходит к концу,
Сисли, не зная, как быть, предложила стать ее личным литературным агентом.
До сих пор Стефания привыкла обходиться на писательском поприще своими
силами и поначалу воспринимала эту идею как неплохой повод сохранить дружбу
и объяснить близким Сисли их совместный переезд в Америку, против которого,
заподозрив неладное, уже начал выступать старый
опекун
, господин Кристоф.
Однако по приезде домой выяснилось, что предложение Сисли не просто выгодно
практически, но и превосходно по своей сути. Благодаря юной партнерше
Стефания очень быстро
раскрутилась
с теми издательствами, о которых она
раньше, будучи писательницей одиночкой, не смела и мечтать.
Ее французские заметки, составившие автобиографический по большей части
роман
В объятиях Парижа
, были сразу же изданы небывалым для новичка
тиражом — 30 ООО экземпляров.
Что понравилось Стефании больше всего, так это то, что критики отмечали не
только скандальную откровенность нового произведения, но и
прекрасную
манеру изложения молодой писательницы
.
Сисли отказалась где бы то ни было указывать свою роль в работе над книгой.
— Ты же знаешь, что все это я делала и буду делать только для тебя,
Стефания, — горячо объяснила она. — И мне важно, чтобы ты осталась
довольна мной, а слава и успех — это принадлежит тебе, и я не хочу делить с
тобой ничего, кроме...
Разумеется, тут она замолчала, не в состоянии произнести такое грубое слово,
как
постель
.
Вообще Сисли была созданием весьма странным. Начать хотя бы с того, что она
совершенно не ревновала Стефанию к ее многочисленным любовникам,
довольствуясь
объедками с барского стола
. Более того, Стефания не могла
отнести ее с полным правом ни к разряду лесбиянок, ни к стопроцентным
мазохисткам, столько в ней, с одной стороны, было женственности и
самостоятельности в принятии решений — с другой.
Если говорить коротко, Сисли была интересной личностью, и Стефания ее любила
— как младшую сестру, как отчаянную любовницу и как заботливую мать.
Оглянувшись, Баковский смерил Стефанию оценивающим взглядом. Она же стояла в
дверях и, казалось, не собиралась предпринимать первой никаких действий.
— Твоя подружка была против, чтобы я входил.
— Я знаю. Она была права. Нам не о чем с тобой разговаривать.
— То есть?
— После того, что ты со мной сделал? Скажи спасибо, что я не опозорила
тебя.
— Стефания...
По тону его голоса она почувствовала, что Баковский пришел не выяснять
отношения. Он встал с постели и принял угрожающую позу, однако во взгляде
его читалась мольба о прощении.
Стефания за то и любила этого человека, что у него не было маски. У всех
людей они есть. Кто-то агрессивен, кто-то всю жизнь разыгрывает ребенка, кто-
то вечно плачет, кому-то всегда смешно. Баковский был нагл и беззащитен в
каждом своем поступке. Даже сейчас он не знал, с чего начать.
— Ты поступил подло, милый Алекс.
Стефания вошла, наконец, в комнату и села на пуфик перед любимым старинным
трельяжем, который достался ей еще от бабушки-венгерки. По непроверенным
данным, бабушка до встречи с дедушкой проводила время в одном из дорогих
борделей Будапешта, и этот самый трельяж украшал тогда ее спальню. После
свадьбы бабушка с прошлым завязала полностью, стала под влиянием дедушки
набожной и благовоспитанной дамой полусвета, а трельяж был оставлен как
напоминание о бурной молодости.
В Стефании он будил желания. Глядя в помутневшие от времени зеркала, она
представляла себе те сцены, молчаливыми свидетелями которых они невольно
стали. Читая английскую порнографическую литературу эпохи Викторианства, она
невольно ассоциировала прочитанное с трельяжем.
Теперь же, рассматривая себя, она делала вид, будто не обращает ни малейшего
внимания на Баковского, стоявшего у нее за спиной.
Он положил обе ладони ей на макушку и тем самым заставил поднять взгляд.
— Я предполагал, что события могут развернуться именно таким
образом, — сказал он. — И поэтому пришел тебя шантажировать. Таня.
— Я бы хотела... Как ты меня назвал?
Стефания вскочила на ноги с такой отчаянностью, что Баковский отпрянул. Этого еще только не хватало!
— Спокойно, дорогая, пока
...Закладка в соц.сетях
