Жанр: Любовные романы
11 дней и ночей
....
Поначалу манерой одеваться, короткими юбками, из-под которых в самый
неподходящий — подходящий! — момент робко выглядывали трусики, узкими,
обтягивавшими все, что можно и что еще только-только намечалось, кофтами и
расстегнутыми до пупка рубашками. Потом — действиями, заставлявшими
ровесников хихикать, взрослых — возмущаться, а бабушек и дедушек — падать
замертво.
И при всем при этом то было отнюдь не болезненным желанием во что бы то ни
стало раздеться перед посторонними. Самое потрясающее заключалось как раз в
том, что до сих пор, разыгрывая в той или иной форме маленький стриптиз,
Стефания стеснялась. И именно этот стыд давал ей великолепную возможность
всякий раз мучить и будоражить себя саму.
Волнительнее всего было для нее раздеваться донага в каком-нибудь частном
салоне перед публикой, среди которой находились облаченные в роскошные
наряды женщины. В мужских глазах Стефания умела и любила разжигать
восторженный огонь. Глаза женщин оставались, как правило, холодны и
ироничны. Для них она была игрушкой, которой забавлялись их братья и мужья.
Однако, не будучи мазохисткой, Стефания и в этом находила упоительные
мгновения.
Платье было стянуто через голову. Стефания замерла перед любовником в одних
трусиках, поднимая ладонями груди. Тот же, сложив на груди руки, молча
смотрел на нее и улыбался.
Она сделала шаг вперед и потерлась кончиками сосков о рукав его рубашки.
Соски послушно сморщились и стали коричневыми.
Стефания заглянула в глаза Баковского. Он кивнул. Она присела возле его ног
на корточки и стянула до колен белоснежные трусики. Оставаясь в таком
положении, обеими руками обняла мужчину за икры и запрокинула голову. Он
выждал паузу, наклонился и поцеловал ее в лоб. Но поцелуй не был отеческим.
— На диван! — как-то нервно и резко сказал Баковский.
Стефания охотно подчинилась. Она медленно поднялась. Трусики упали с колен
вниз и накрыли мыски туфель. Она переступила через них и оглянулась на
любовника. Тот легонько подтолкнул ее пониже спины.
Она встала коленями на диван и взялась руками за спинку. Присела, выпячивая
упругие ягодицы, разделенные глубокой и влекущей ложбинкой.
Многим мужчинам в женщинах нравится больше всего именно это место. И если
оно совершенно, словно специально для них отлито в божественной форме, они
умирают от томления.
Почувствовав на пояснице большую ладонь Баковского, Стефания пошире
расставила колени и еще попятилась, отчего ее живот выгнулся почти
горизонтально по отношению к дивану. Лицо ее при этом опустилось до уровня
спинки. Диван был обтянут бархатом и пах так, как будто долгое время стоял в
дорогой гостиной, где курились ароматные трубки и прогуливались
великосветские дамы в вечерних платьях, сопровождаемые шлейфом роскошных
парижских благовоний.
Ладони Баковского осторожно легли на ягодицы. Стефания прикрыла глаза.
В такие моменты она не имела привычки оглядываться и следить за тем, что
делает с ней мужчина. Она любила чувствовать его.
Не отрывая ладоней от натянутой и едва уловимо вздрагивающей кожи, Баковский
большими пальцами приоткрыл заманчивую расщелину.
Стефания глубоко дышала, стараясь держать себя в руках.
Внезапно ее пронзила мысль о том, что глазок камеры тоже сейчас наблюдает за
ней сзади, а следовательно — видит те же самые укромные местечки на ее теле,
к которым на правах любовника не спеша подкрадывался Баковский.
Прогоняя эту мысль, она встряхнула гривой волос, которые пришли в плавное
движение и мягкой волной легли на плечи, прикрыв часть спины.
Баковский снял руки с ягодиц девушки. Мгновение она оставалась совсем одна,
голая, на диване в огромном помещении, где на нее смотрели пять пар живых
глаз, один холодный объектив и неизвестно сколько пар глаз кукольных.
Потом теплая ладонь вновь возникла, накрыв снизу упругий комок волос на
красиво выступающем лобке.
Мужчина держал Стефанию сзади за это интимнейшее место между широко
расставленными стройными бедрами, и она благосклонно позволяла ему дарить ей
ласки, не уклоняясь и делая вид, как будто сама ничего не чувствует и все
это — только ради него.
— У тебя сегодня уже был кто-нибудь? — нарушил тишину вновь
ставший спокойным голос Баковского.
— Нет, — не оглядываясь, ответила Стефания. — Ты будешь
первым.
— А ты этого хочешь?
Подушечка большого пальца уперлась в сморщенное колечко ануса.
— Да...
Стефания очень часто ловила себя на том, что бывает совершенно безразличной
к совокуплению как таковому. Ей гораздо больше нравилось, когда мужчина
терпеливо ласкает ее, не торопя и не принуждая как можно быстрее бросаться в
любовную скачку. Таких партнеров она ценила. Потому еще, что их было
катастрофически мало. Мужчина, даже оставаясь наедине с девушкой, даже перед
самим собой постоянно хочет кому-то что-то доказать. Он зачастую действует
убийственно примитивно, руководствуясь принципом
вошел — кончи
. Если с
этим возникают проблемы, задержки, он готов удариться в панику и клянет всех
и вся. Мужчине, каким видела его Стефания, не всегда хватало женственности.
Сейчас, говоря
да
, она знала, что не нарушит обычного ритуала. Баковский
умел не спешить. Однажды поверив в себя, он не терял этой уверенности ни при
каких обстоятельствах.
Действительно, первое, что она почувствовала, расслабившись и приготовившись
принять его сзади, было горячее дыхание, ласковой волной обдавшее ее
напряженные ягодицы.
Он с наслаждением целовал прохладную натянутость кожи, осторожно помогая
себе языком.
Стефания заметила, как бедра ее сами собой начинают двигаться из стороны в
сторону, не то уклоняясь от влажного языка, не то подставляя ему самые
нежные уголки.
Она представляла, как выглядит со стороны их своеобразный дуэт: нагая
девушка в туфельках на диване и полностью одетый мужчина, зарывшийся лицом
между ее раздвинутых ягодиц. Блюстители морали не задумываясь назвали бы это
извращением. На самом же деле, знала Стефания, эта игра была не более чем
изощрением
двух любящих друг друга людей. И даже работающая камера
оказывалась здесь ни при чем...
— Возьми меня, — попросила Стефания, — Не нужно сдерживаться.
— Тебе будет приятно?
— Глупый... Да.
— Не холодно?
— Мне жарко. Давай...
Он долго возился сзади, расстегивая брюки. Нет, разумеется, он не стал
раздеваться полностью. Да и к чему потчевать приятелей собственным
рачоблачением? Наготы послушной девушки им будет вполне достаточно.
Когда он вошел в нее, больно, упруго и упоительно, она невольно задержала
дыхание.
Всякий раз, когда Баковский брал ее таким вот образом, Стефании казалось,
что он втыкает в нее какой-то неживой предмет, таким бесчувственно твердым
был его сильный член. Других мужчин она ощущала, они проникали во влажный
грот, еще не успев как следует напрячься, и только уже там, в мягких и
теплых тисках, каменели и принимались медленно или же, наоборот, бешено
двигаться, выскакивая, охая и снова нагнетая воздух извне.
Баковский был всегда, как эбонитовый прут, он никогда не терял голову и
скользил по предоставленному в его полное распоряжение туннелю размеренно и
даже с каким-то чувством собственного достоинства. Стефании ужасно нравилось
это ощущение того, что ею наслаждаются.
Другие клиенты зачастую, хотя и отдавали должное ее незаурядной красоте,
просто пользовались девушкой. Правда, Стефании это тоже нравилось.
Теперь, чувствуя внутри этот длинный, горячий и достаточно посторонний
предмет, она была готова к тому, что закончится все так же, как и
началось, — на том же месте, в той же позе. Едва ли сегодня, однажды
разговевшись в нее, Баковский захочет повторить. Вот когда Стефания
приезжала к нему домой и могла остаться до вечера, а то и на всю ночь, тогда
Баковский имел возможность — и желание — взять ее сразу, как теперь, без
особенных выдумок, просто для того, чтобы пережить считанные мгновения
оргазма в покорном и нежно-теплом теле любимой женщины, и только потом,
после отдыха или даже короткого сна, приступить к воплощению не требующих
более никаких усилий фантазий. Ибо он знал, что Стефания не умеет кончать
при обычном совокуплении. Как, собственно, и многим девушкам вообще, ей были
необходимы для этого некоторые специальные возбудители.
Когда Баковский застонал, Стефания спохватилась. Она так задумалась, что не
заметила, как он кончил. Первым ее порывом было успеть соскользнуть с древка
до выплеска семени, но она опомнилась: под ней был диван, которому завтра
предстояло украшать аж самую что ни на есть Национальную библиотеку, так что
подозрительные пятна могли подорвать репутацию фирмы-поставщика. Подставить
спину? Но где тогда искать душ?
Пока она решала, что и как, Баковский опустошился прямо в нее. Стефания даже
растерялась. Обычно он всякий раз заранее спрашивал, можно или нельзя делать
это сегодня, предоставляя ей брать всю ответственность на себя.
Он еще вздрогнул несколько раз и замер, продолжая прижиматься к прохладным
ягодицам девушки влажным от напряжения животом.
Стефанией овладела приятная истома. Случившееся сделалось ей безразлично.
Только где-то в глубине сознания работал медленный счетчик, анализировавший
дни и циклы. Результат вырисовывался отрицательный. Стефания успокоилась.
На всякий случай прикрыв разгоряченную промежность ладонью, она встала с
дивана. Так она некоторое время стояла и смотрела, как Баковский застегивает
брюки. Заметив ее растерянность, он с благодарностью поцеловал девушку в
губы. В ответ она обняла его свободной рукой и тихо шепнула, влюбленно
заглядывая в глаза:
— Ты негодяй.
Она перевела взгляд вверх, на камеру.
Баковский вздрогнул и покраснел. Он никак не мог предположить, что Стефания
с самого начала знала о ее существовании и тем не менее...
— Где я могу привести себя в порядок? — уже деловым тоном
поинтересовалась она, переминаясь с ноги на ногу.
— Пойдем, я покажу.
И он повел ее, как маленькую девочку, в туалет. Там же он с ней и
расплатился.
Забравшись в трусики и натянув через голову платье, Стефания невозмутимо
проследовала из туалета мимо дивана, мимо кукол и беседки, за окнами которой
четыре торса делали вид, будто увлечены игрой в карты, к выходу.
Проводив гостью, Баковский вздохнул, пригладил волосы и, весь сияя, вернулся
к хохочущим дружкам.
На игровом столе уже лежали заготовленные купюры — плата за живой
аттракцион. Ни в ком из присутствующих не чувствовалось сожаления по поводу
случившегося.
Баковский сел за Стол, хмыкнул и сгреб деньги. Потом обвел веселым взором
компанию и расхохотался.
— Сегодня я продемонстрировал вам самый легкий способ разбогатеть,
господа. Благодарю за внимание.
— ... говоришь, контора называется
Мотылек
?
Один из устремленных на него взглядов, как показалось Баковскому, посерьезнел и сделался задумчивым.
Это ему не понравилось, и он предложил вернуться к игре.
Глава 5
Малыш, ты была совершенно права.
Люди могут не видеться подолгу, но если при этом они находятся на досягаемом
расстоянии друг от друга, тоска не чувствуется.
Но вот ты уехала за тридевять земель, и мне стало удивительно грустно, как
не было уже давно. До сих пор я полагал, что утратил эту печальную
способность, наличие которой указывает, однако, на то, что человек живет
полноценной жизнью. Спасибо тебе, мой маленький.
Вероятно, ты переживаешь, не донимают ли меня телефонными звонками мои
прежние поклонницы. Ведь ты знаешь, что сам я почти никогда никому не звоню.
Конечно, мне звонили. И не раз. Но поверишь ли: я не испытывал ни малейшего
желания куда-то ехать, с кем-то встречаться и... предавать тебя только для
того, чтобы предаться острым ощущениям. Какая глупость! Ни одно ощущение не
кажется мне теперь достойным этого.
Раньше я мог без малейших угрызений совести по очереди назначать свидания
разным женщинам. Иногда даже подругам. Смею надеяться, что они были искренни
в проявлении своих чувств ко мне. Меня же самого эти перипетии по большей
части только забавляли. Та же однокомнатная квартира на окраине, те же
стены, зеркала, та же ванная. И те же слова. Разные женщины вели себя
одинаково. Это лишний раз доказывало условность происходящего.
С тобой все эти схожести и различия не имеют для меня ни малейшего значения.
Их просто нет. Но есть ты, малыш. Дай Бог, чтобы у тебя все было хорошо.
Наверное, я доверчив. Мне всегда кажется, что люди относятся ко мне
искренне. Такую же искренность я ищу и в себе. Это нелегко. Всегда проще
жить, не снимая глянцевой маски отрешенности и благополучия. Увы, я знаю и
таких людей. Они мне омерзительны.
Наша с тобой связь получается довольно странной, малыш. И виной тому
известные тебе обстоятельства. Хочешь, я скажу честно? Я теряюсь. Иногда мне
хочется все сломать, изменить, получить на тебя единоличное право. Но я не
делаю этого. Едва ли мне достаточно твоего теплого шепота:
Я твоя, вся-вся
твоя
. Меня сдерживает racio, разум, рассудок. Только не подумай, что я
скрываю за этими словами свой страх. Может быть, ты уже имела возможность
убедиться в том, что я стараюсь не пасовать перед сложностями. И не сожалеть
о содеянном.
С тобой мне всегда хочется быть нежным. Хочется баловать тебя, ласкать,
позволять мелкие проказы. По-моему, ты с самого детства не была ничьей
куклой. Ты слишком рано освободила родителей от их обязанностей по отношению
к тебе. Я бы желал вернуть утраченное. Возвращайся поскорей.
Интересно, думаешь ли ты обо мне сейчас? Позвонишь ли завтра? Вероятно, мой
голос прозвучит буднично. Не верь ему. Верь этим строкам, которые ты
прочтешь много, много позже. Пусть это будет нашей маленькой тайной. Она —
как поплавок, заброшенный в голубое озеро будущего. Мы плывем к ней, но
когда достигнем — окажется ли она там, где мы ожидали? Да и и будем ли мы...
Радости тебе, малыш.
В двадцать три года Рич был девственником.
А самое ужасное — он до сих пор сам никак не мог понять, кто же его
привлекает больше: девушки или юноши. С юношами он был верным другом, с
девушками — милой подругой. При этом и тех, и других он жутко стеснялся.
Зато и те, и другие любили его за открытую, добродушную внешность, большой
рот, как у ребенка-губошлепа, полноватую, хотя и вполне подтянутую фигуру и
слегка раскачивающуюся походку. Ростом он не выделялся ни в ту, ни в другую
сторону, но вот силой обладал впечатляющей: как-никак три года честно
прозанимался в атлетическом клубе.
В Нью-Йорк Рич приехал за два дня до описываемых событий.
Все получилось неуловимо быстро и совсем не так, как он того ожидал.
До сих пор Рич жил в Кливленде, штат Огайо, на берегу живописного озера Эри.
Там он, собственно, и родился. Кем становятся люди, родившиеся в этом
городе, известно всем — компьютерными гениями. Рич был отнюдь не против
такой участи. Отец, портовый служащий, купил сыну компьютер, когда Рич еще
только начинал ходить в школу. К пятому классу мальчуган уже вовсю торговал
программами собственного производства. Среди его
заказчиков
оказалась даже
местная телевизионная компания. Рич прославился, но не бросал любимое дело.
После школы он тихо и мирно поступил в специализированный колледж имени
Рузвельта, в котором прошел полный курс компьютерных премудростей. По опыту
старших товарищей он знал, что оставаться после учебы в Кливленде и пытаться
найти работу по специальности — дохлый номер: все хорошие места уже поделены
между специалистами классом ничуть не ниже тебя, а соглашаться на какие-то
двадцать пять или тридцать тысяч в год не позволяют амбиции.
Добрые люди посоветовали читать газеты на предмет объявлений по найму. Ричу
повезло, и, еще не успев окончательно распрощаться с колледжем, он списался
с фирмой
Фараон
в Нью-Йорке, которая как раз нуждалась в квалифицированном
программисте. И вот приглашение было получено, учеба осталась за плечами, и
Рич, гордый тем, что так успешно начинается его взрослая жизнь, собрался в
Нью-Джерси. Но тут ему предстояло решить одну немаловажную проблему: жилье.
Фирма ответила на его запрос по этому поводу как-то уклончиво, и Рич решил
на всякий случай позаботиться о себе сам. Так ничего и не придумав, он
обратился за помощью к сестре, и та, поразмыслив на досуге, напомнила ему о
некоем фотографе по имени Джеф Паркинс, прошлым летом навещавшем их с мужем
в Кливленде. Джеф был другом Томми, то есть мужа, и провел у них в гостях
две недели, за время которых они с Ричем неплохо подружились.
Джеф был постарше Рича года на три и отличался своеобразным поведением.
Начать хотя бы с того, что фотографировал он исключительно животных и
мужчин. В Рича он буквально влюбился, чем вызвал у последнего даже некоторые
опасения. Вот и сестра, предлагая ему эту кандидатуру, предостерегла:
— Но только учти, что Джеф педик. Томми мне много про него рассказывал.
Будь с ним поаккуратнее, хотя я сомневаюсь, чтобы для тебя он представлял
опасность.
В Нью-Йорк Рич прилетел самолетом — раз в жизни хочется пошиковать! —
так Джеф примчался встречать его в аэропорт. Рич смутился столь откровенному
проявлению гостеприимства, однако отдал себе отчет в том, что подобное
внимание ему довольно приятно.
Прямо из аэропорта Джеф повез нового друга по городу, словно хотел показать
сразу все достопримечательности, заставить полюбить Нью-Йорк и вызвать
желание остаться здесь навсегда. Так, во всяком случае, показалось Ричу,
который чертовски устал с дороги и мечтал лишь о том, чтобы поскорее принять
душ.
Созваниваясь с Джефом и договариваясь о возможности хотя бы некоторое время
перекантоваться
у него, Рич все же не был до конца уверен в том, что
поступает верно. Он больше всего не любил быть людям в тягость. Прошлым
летом Джеф произвел на него впечатление человека если не нищенствующего, то
уж, во всяком случае, знающего цену деньгам.
И вот теперь он оказался просто поражен, увидев, что Джеф грузит его
потертые сумки в багажник роскошного спортивного
форда
, способного вызвать
зависть даже у видавших виды ньюйоркцев. Сам он ни о чем не спросил, а то, с
какой легкостью, если не сказать небрежностью, Джеф управлялся с
автомобилем, навело Рича на предположение о том, что
форд
не является его
собственностью.
Каково же было его удивление, когда после многочасовой прогулки Джеф
тормознул возле тихого, укрытого зеленью пятиэтажного дома, свернул в
распахнутые воротца и скатился прямехонько в подземный гараж.
— Вот мы и прибыли, — объявил он, улыбаясь Ричу.
Квартира была настолько огромной, что показалась изумленному гостю пустой,
хотя в ней было все, что необходимо для комфортного существования целой
семьи. Джеф жил здесь один.
Когда они посидели в гостиной и выпили положенные в таких случаях две
чашечки кофе, произошел инцидент, заставивший Рича спуститься с неба на
землю и насторожиться.
Он захотел осуществить свою заветную мечту и принять хотя бы душ — дома в
Кливленде он любил понежиться в ванне. Ванная комната была тотчас же
предоставлена в его полное распоряжение. Решив, что запер дверь, Рич
разделся и встал под прохладные струи, смывая усталость и дорожную пыль.
Только он намылился, как дверь, представлявшаяся ему запертой, открылась и
вошел Джеф. Для Рича это было такой неожиданностью, что он инстинктивно
прикрылся ладонями.
— Не обращай внимания, — с деланным равнодушием бросил
Джеф. — Я только хотел предложить тебе полотенце.
При этом он так смотрел на мокрого Рича, что тому стало как-то не по себе.
— Но... у меня есть свое полотенце.
— Как хочешь. Вот, на всякий случай я и это оставлю. Джеф вышел, а Рич
кое-как домылся, однако в тот вечер разговор у них уже не клеился. Потом
Джефу кто-то позвонил и он уехал, а Рич не преминул воспользоваться
предоставившейся возможностью набраться сил перед первым рабочим днем и лег
спать.
Проснулся он от ощущения того, что рядом с ним кто-то лежит. Это было
приятно, тем более что Ричу приснился сон, как будто ему предлагает дружбу
очень красивая женщина, о которой он знал только то, что она кинозвезда.
Не открывая глаз, он повернулся на бок и уткнулся лицом в чью-то широкую
голую спину.
Сна сразу как не бывало. Рядом спал Джеф. Рич в первые мгновения ничего не
мог понять. Сначала ему стало обидно, потому что в распоряжении самого Джефа
было по крайней мере три пустые комнаты, а он почему-то явился к Ричу да еще
забрался под одеяло, лишая половины постельного пространства.
Потом Рич подумал, что друг, вероятно, просто где-то напился и перепутал все
на свете.
В конце концов он понял, что Джеф вовсе не спит. Спина пришла в движение,
Рич отпрянул к стене и увидел в сумраке комнаты, как Джеф переворачивается и
ложится, устремляя взор лунатично открытых глаз в потолок. На мгновение Ричу
сделалось даже страшно.
— Извини, — донесся до него приглушенный голос Джефа. —
Может, я валяю дурака, но твой приезд совершенно сбил меня с панталыку.
— Я завтра перееду в гостиницу, — так же тихо сказал Рич.
Губы Джефа растянулись в улыбке. Он продолжал смотреть в далекий потолок.
— Никуда ты не переедешь. Перееду я. — Он покосился на
возразившего было Рича. — Ничего не нужно говорить, я все уже решил. У
меня слишком много работы в Бронксе, и я так или иначе дня на три-четыре
буду вынужден уехать.
— Фотографировать? — спросил зачем-то Рич, хотя прекрасно понимал,
что поездка в Бронкс — просто повод.
— Да. Приехали
голубые
из России. Нужно помочь им подготовить
выставку и вообще. Если будет время, можешь тоже заглянуть — все-таки
любопытно.
Джеф говорил тихо, но совершенно будничным тоном, как будто приглашал друга
в кино. Рич хотел было сказать, что творчество гомосексуалистов, пусть даже
русских, мало его интересует, однако счел подобное замечание в данном случае
нетактичным. Собственно, он даже не знал, как ему реагировать в такой
ситуации.
Джеф лежал молча, словно чего-то ждал. Потом спросил:
— Приедешь?
— Может быть, не уверен...
— Мне бы очень этого хотелось, Рич... — Джеф порывисто повернулся
и одной рукой обнял окончательно растерявшегося друга за шею. — Я с
прошлого лета мечтал о таком вот разговоре с тобой. Я не умею и не могу
этого объяснять. Но я чувствую, что мы найдем общий язык. Когда ты был в
ванной, я понял, что ты еще не готов. — Он выдержал долгую
паузу. — А ведь знаешь, я терпелив. Сейчас, то есть утром, мне
действительно нужно будет уехать. Но я хочу, чтобы ты остался и жил у меня,
среди моих вещей, столько, сколько сочтешь нужным. Пользуйся всем, что есть
у меня. А потом просто позвони мне. Я дам тебе телефон одного из моих
друзей. По нему ты сможешь меня застать каждый вечер. Я буду ждать твоего
звонка, Рич. Ты позвонишь и скажешь, что я могу вернуться.
Он надеялся, что Рич ответит, однако тот молчал, пытаясь осознать
услышанное. Его делают наложником, отдают в полное распоряжение роскошные
апартаменты, но при этом с него не берут никаких закабаляющих обязательств.
С одной стороны, это было стыдно и жутко неудобно, но с другой... с другой —
даже опять-таки приятно. Если такой парень, как Джеф, бесспорно красивый,
видный, при деньгах выделяет его (Рич даже про себя не мог произнести слово
любит
), значит, он чего-то стоит.
Рич вздохнул. Близость Джефа уже не пугала его, не была ему противна и по-
своему возбуждала.
Не получив ответа, Джеф осторожно вытянул под одеялом руку и дотронулся
слегка дрожащими пальцами до бедра Рича. Следуя модной теории здоровья, Рич
всегда спал голым. Теперь эта привычка могла сыграть с ним злую шутку,
потому что неожиданное открытие оказало на Джефа моментальное воздействие.
Он потянулся рукой дальше.
Опытные пальцы обнаружили, что Рич расслаблен. Это обстоятельство повлияло на него, как ледяной душ.
Рич настолько разволновался, что не мог бы возбудиться даже при желании. Это
его и спасло.
Джеф отдернул руку, полежал, что-то как будто судорожно решая, потом резко
встал и ушел к себе в комнату.
Первым желанием Рича было броситься за ним и каким-нибудь образом успокоить,
но когда он представил себе, как именно ему придется успокаивать
чувственного друга, ему расхотелось даже спать.
Так он пролежал в постели без сна до тех пор, пока не стало светать. Все это
время из-за прикрытой двери не доносилось ни звука.
Наутро оба делали вид, как будто ночью между ними ничего не произошло. В
этом им помогало то, что обоих ждал день, полный новых забот.
Джеф, ещ
...Закладка в соц.сетях
