Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
...ьского короля, непокорной МариЖанны-Элизабет,
племянницы Бофора; вторая (практически совпадавшая по времени с
первой) - в противодействии
английским посягательствам на Голландию, связанную с Францией договором о союзе.
Карл II Английский, ненаглядный
братец Мадам, разрушил голландские фактории в Гвинее, а на американском
континенте завладел Новым Амстердамом .
После долгих переговоров Людовик XIV решил поддержать союзника силой оружия. Под
верховным руководством Бофора
двое крупнейших французских мореходов, Абраам Дюкен и шевалье Поль, возглавили
два флота - соответственно
Западный и Восточный.
"Нам предстоит война, - писал аббат тоном, в котором так и слышались
тяжкие вздохи. - Она будет тяжелой, ибо
Англия имеет гораздо больше кораблей, чем мы, однако все безумцы вокруг меня
радуются, начиная с нашего молодого
героя, поручившего мне отослать тысячу нежных поцелуев госпоже герцогине и
мадемуазель Мари. Он держится отлично,
лучше, чем ваш покорный слуга, из которого зеленые волны Атлантики способны
исторгнуть только посмертное
благословение умершим, лежащим перед водным погребением на палубе, забрызганной
кровью и продырявленной
картечью... Возможно, меня оставят в Лиссабоне, возможно, отошлют ждать флот в
Бресте, где ему предстоит простоять
зиму...
- Аббат стареет, - заметил Персеваль. - Он заслуживает отдыха. К тому же
Филиппу он больше не нужен...
- Да, не нужен, и уже давно, но их связывает такая дружба, что я никак не
решусь его отозвать. И потом, кто, если не он,
станет писать нам письма?
Как ни странно, начавшаяся война с Англией повлияла на судьбу Мари.
Счастливое на первых порах супружество Мадам осталось в прошлом, и
отношения с супругом неуклонно ухудшались,
несмотря на рождение двоих детей. Повинны в этом были друзья Месье - одни, как
шевалье де Лорен или Вардес, которого
она отправила в изгнание, презирали ее, другие, вроде Гиша слишком хорошо к ней
относились. Кроме того, если с королем
ее по-прежнему связывали доверительные и даже нежные отношения, ибо Людовик ХIV
рассматривал ее как вернейшую
связующую нить с Англией, а также разумную советчицу, то с Марией-Терезией она
почти окончательно порвала, поскольку
та не скрывал свою ревность, равную ревности к Лавальер. Наконец принцессу
беспокоили, более того, удручали события в
Лондоне. Королева Генриетта, ее мать, вернулась во Францию, сбежав от страшной
эпидемии чумы, разразившейся в
английской столице и обрекшей на смерть немало ее друзей, но не смогла оказать
помощи дочери, так как проводила время в
большей части в своем замке в Коломбо и на водах в Бурбоне. Спустя год Лондон
стал жертвой страшного, вошедшего в
историю пожара, в который слились костры, разводимые для сжигания трупов. В огне
погибли все старые кварталы города.
В довершение зол, серьезно захворал малолетний герцог Валуа, которому едва
исполнилось два года, что совпало по времени
с ухудшением отношений между двумя людьми, которых Мадам любила больше все на
свете, ее братом Карлом II и деверем
Людовиком XIV. Узнав, что юная Мари де Фонсом, которую она всегда нежно любила,
удалилась в монастырь Шайо, она
отправила к ней госпожу де Лафайет, передать ее просьбу вернуться ко двору. Так
Мари снова оказалась в Пале-Рояль и
заняла привилегированное место при принцессе. Выполняя распоряжение последней,
госпожа де Лафайет написала письмо
изгнаннице - матери Мари, сама же Мари продолжала хранить молчание. Сильви
пришлось смиренно дожидаться развития
событий.
Фонсом и его обитатели проводили дни, недели и месяцы в монотонной скуке.
Сильви, возобновившая поездки верхом,
уделяла много времени своим крестьянам. Те благодарили ее за внимание к их
нуждам уважением и дружбой, хотя ей попрежнему
не удавалось проникнуть в тайну, окружавшую исчезновение Набо. В конце
концов у Сильви опустились руки,
люди упорно хранили тайну, и она не хотела принуждать их поступать вопреки
совести.
В отличие от десятилетия, проведенного ею в Фонсоме после гибели мужа,
теперь она не поддерживала отношений с
владельцами окрестных замков. Соседи, в былые времена наперебой добивавшиеся ее
дружбы, нынче не желали якшаться с
особой, навлекшей на себя королевскую немилость. Но ни она, ни Персеваль не
страдали от этого. Персеваль с удвоенной
энергией взялся за ботанику, чтение, садоводство, проводил яростные шахматные
баталии с аббатом Фортье или давним
другом Мериссом, который иногда приезжал погостить на несколько дней. К тому же
шевалье неустанно переписывался с
парижскими друзьями:
Сильви не очень-то любила писать письма, так что эту задачу взвалил на
себя он. Благодаря этому даже в изгнании
Сильви была в курсе событий в королевстве. Наиболее прилежной корреспонденткой
оказалась Мадемуазель, и ее
стараниями Сильви оставалась в курсе придворной жизни.
В частности, от нее не укрылось, что Лавальер, продолжая рожать от короля
детей, постепенно выходит из фавора, все
больше оттесняемая в тень новой ослепительной звездой - Атенаис де Монтеспан,
поймавшей короля в свои сети. Когда
Лавальер, в очередной раз беременная, была удостоена герцогского титула, никто
не усомнился, что это - дар,
знаменующий окончательный разрыв, так как мучения этой скромнейшей из фавориток
начались гораздо раньше. Совсем
скоро в объятиях короля оказалась госпожа де Монтеспан. Эту новость в Фонсоме
узнали уже не из писем, а от
провинциальных сплетников, ведь добродетель, мнившая себя неприступной, пала
совсем неподалеку, в Ла-Фер, куда
Людовик XIV любил возить своих дам.
Лавальер, намеренно оставленная в Париже, не смогла этого вынести. Она
села в карету и, пренебрегая своим состоянием
и плохими дорогами, приказала везти себя к обожаемому возлюбленному, чем только
приблизила разрыв, бывшая фрейлина
Мадам окончательно заменила ее в сердце и в постели короля. Прошло еще несколько
месяцев - и она поменяла
королевский двор на монастырь Шайо. Что до госпожи де Монтеспан, то ее переписка
с Сильви оборвалась.
Сильви задавалась вопросом, сохранит ли новая фаворитка былое дружеское
расположение к ее дочери или предпочтет
отвернуться от свидетелей и свидетельниц прежних, нелегких времен. Первым
отвергнутым стал ее муж, женившийся в свое
время по любви, а теперь не скрывавший от двора и от всего Парижа своего гнева.
Он поколотил братьев Монтазье, обвинив
их в том, что это они отдали его жену королю, украсил свою шляпу рогами и
порывался вызвать Людовика на дуэль. Добился
он таким поведением одного - места в Бастилии. Под пером Мадемуазель его выходки
приобретали смехотворный вид, хотя
принцесса не могла отказать ему в искренности чувства. К несчастью, о Мари она
упоминала разве что косвенно, так, она
сообщала, что после смерти своего сына, маленького герцога Валуа, Мадам ужасно
горюет и избегает двора. Сильви делала
вывод, что последнее относится и к Мари...
Но усерднее всего она искала в письмах Мадемуазель новостей о Франсуа,
зная, что принцесса сохраняет с ним самые
дружеские отношения. Та упоминала о нем только в связи с его неуклонно
ухудшающимися отношениями с Кольбером, на
которые никак не влияли его победы над врагом и неустанные труды на благо
французского флота. К чести Кольбера, о
нуждах флота не забывал и он. В Париже Бофора теперь не видели, следовательно,
там не появлялся и Филипп,
превратившийся в его верную тень. Так продолжалось до зимнего вечера, когда...
Слуги уже закрывали внутренние ставни,
Корантен обходил по своему обыкновению имение с собаками, а в кухне гасили на
ночь огонь, как вдруг старая аллея
наполнилась шумом приближающегося конного отряда, цоканьем копыт, позвякиваньем
сбруи, скрипом колес... Мгновение
- и весь замок встрепенулся. Люди бросились зажигать фонари, Корантен прервал
свой обход, Сильви, вышивавшая ризу
для аббата Фортье, и Персеваль, лакомившийся бульоном из цесарки у себя в
библиотеке, кинулись к окнам. Их взорам
предстали дорожная карета, трое всадников и полдюжины вооруженных людей.
- Уж не вернулась ли к нам Мадемуазель? - предположил Рагнель.
Но Сильви, подобрав юбки, уже бросилась со сдавленным криком в большой
вестибюль, свет еще не успел озарить лица,
шляпы еще не были сдернуты с голов, а сердце уже подсказало ей, что во дворе
замка находятся Франсуа, Филипп и Пьер де
Гансевиль... До ее ушей долетел мощный голос Бофора, потребовавшего носилок для
господина аббата. Карета и впрямь
доставила к замку аббата Резини, но до чего же изменившегося! Проведя последнюю
кампанию на суше, в покое и удобстве
нантского монастыря, причиной чему послужило пустяковое происшествие, он вдвое
раздался вширь и стал еще больше
мучиться от вечного своего недуга - подагры.
- Сердобольные монахини хотели оставить его у себя, - объяснил Бофор со
смехом, - но господин аббат предпочел
нас сопровождать, чтобы таким образом покаяться в грехах.
- Я должен был воротиться во что бы то ни стало, - подхватил больной,
которого уже почтительно несли в носилках
двое сильных слуг. - Необходим умеренный режим, иначе мне не похудеть.
- Я удивлюсь, если вы достигнете своей цели у нас! - вскричал Персеваль со
смехом. - Ведь наш главный повар
способен заткнуть за пояс всех своих коллег во Франции! Скоро вы сами в этом
убедитесь.
И правда, кухня ожила уже при приближении всадников к имению, Лами
приступил к священнодействию.
- Наконец-то добрая весть! - воскликнул Бофор. - Мы умираем с голоду.
Сильви не слышала его, потому что рыдала от счастья в объятиях сына,
которого уже не чаяла увидеть. Если она и
отстранялась от него, то только чтобы полюбоваться ведь сын превратился в
молодца, каким гордилась бы любая мать.
Заметив ее восторг, герцог со смехом проговорил:
- Вы доверили мне мальчика, а обратно получаете состоявшегося герцога де
Фонсома!
- Вы мне его возвращаете? - прошептала Сильви, не веря своим ушам.
-Таково, по крайней мере, мое намерение, хотя...
- Я сам этого не желаю, матушка, - объяснил Филипп. - Я хочу повсюду
следовать за господином адмиралом...
- Вернемся к этому разговору немного погодя, - оборвал его тот. - Здесь, в
прихожей, чертовски холодно! Идемте
греться.
Аббат Резини был осторожно водворен в свою прежнюю комнату и получил
клятвенные заверения, что ему принесут
подкрепиться и все прочее, чего он только пожелает. Остальные гости уселись за
стол, который уже успели накрыть и на
котором источали упоительный аромат разнообразные блюда. Хозяйка дома, прежде
чем сесть, сочла необходимым трезво
предостеречь:
- Вам следует поскорее узнать, монсеньер, об изменениях в моем статусе.
Меня...
- Сослали? Знаю. Мадемуазель сообщила мне об атом в гневных выражениях, и
я разделяю ее чувства. Коронованный
молокосос плохо начинает, если первым делом набрасывается на самых верных
подданных. Впрочем, отложим эту тему.
Скажу лишь, что для меня это - дополнительное основание оставить вам Филиппа.
Ведь он - глава семьи, он будем вам
необходим.
Сильви уже не так радовалась.
- Раз так, то вы совершаете ошибку, друг мой. Король дал мне ясно понять,
что его повеление о ссылке
распространяется только на меня, тогда как мои дети будут и впредь пользоваться
его милостью, если продолжат хорошо ему
служить.
- Слыхали? - вскричал Филипп обрадовано. - Что я вам говорил, монсеньер?
Моя мать любит меня и не станет
принуждать держаться за ее юбку, зная, как мне дорога морская служба! А вот Мари
я рассчитывал увидеть здесь. Где же
она?
- Продолжает состоять при дворе Мадам.
- Она часом не лишилась рассудка? То появляется без предупреждения в Ту
лоне и предлагает господину адмиралу стать
ее мужем, на что тот по своей невероятной доброте соглашается, то снова
исчезает, оставляя письмо, коим смеет возвращать
ему свободу! Теперь, говорите, она изволила опять прибиться ко двору Мадам?
Надеюсь, вы часто видитесь?
- Никогда! - вмешался Персеваль, приходя на помощь Сильви, у которой уже
стояли в глазах слезы. - Не мучай мать,
я сам тебе все потом объясню. Ты верно предположил, что у твоей сестрицы не все
в порядке с головой.
- Ничего, я ее вразумлю. Это теперь входит в мои обязанности. Пусть
отчитается передо мной за свои поступки. По
правде говоря...
- Забудьте о ней на время, любезный сын мой! - не выдержала Сильви,
предпочитавшая, чтобы эту проблему
постепенно разрешил ее крестный, неоднократно доказывавший свои дипломатические
способности. - Кажется, монсеньер,
- обратилась она к герцогу, - вы обмолвились недавно о "дополнительном
основании" расстаться с Филиппом. Значит,
существуют и другие?
- Как же им не быть? - вставил молодой человек. - Господин адмирал намерен
отправиться в крестовый поход и
полагает, что у него мало шансов возвратиться живым.
- В крестовый поход?
Бофор с такой силой стукнул кулаком по столу, что подскочила посуда.
- Может, предоставишь слово мне? - прогрохотал он. - Это - мое дело, так
что позволь мне самому объяснить его
суть твоей матери и господину шевалье де Рагнелю.
Он отодвинул тарелку, осушил бокал, который немедленно снова наполнил
лакей, дежуривший у него за спиной. Герцог
спохватился:
- Лучше нам остаться одним. Персеваль жестом отправил слуг за дверь. Бофор
навалился локтями на стол и заговорил,
не тая гнева:
- Мои отношения с Кольбером становятся все хуже. Этот человек меня
ненавидит - не возьму в толк, за что...
- Здесь об этом всем хорошо известно, - молвил Персеваль. - Причина - в
вашей дружбе с Фуке, в проектах, которые
вы вынашивали с ним вдвоем.
- Теперь Кольбер забрал их себе. Я бы не стал его в этом упрекать, если бы
он не лишил звания адмирала Франции, его
прежнего содержания. С тех пор, как в прошлом году король поручил ему заниматься
Западным и Восточным флотами, он во
все вмешивается, на все пытается наложить лапу. Да, он строит много кораблей,
чтобы королевский флот мог достойно
противостоять любому врагу, но я лишен права ими командовать. В моем
распоряжении остается всего лишь флотилия
старых калош. Доходит до смешного, если мне требуется новое судно и моряки в его
команду, то я должен сам за все это
расплачиваться! А король его поощряет...
Сильви содрогнулась и тревожно переглянулась с Рагнелем. Ей не стоило
труда догадаться, что кроется за бессилием, на
которое король и его министр обрекали мало-помалу этого человека, ведь королю
уже открылось, кем тот ему приходится.
Шевалье и она знали, что Бофор не сможет долго терпеть опалу. Видимо, ставка
делалась на то, что в его крови взыграют
старые дрожжи Фронды, и он совершит непоправимую ошибку. Сильви не слишком
внимательно слушала, как он
разматывает клубок своих горьких раздумий. Бофор тем временем жаловался, что его
упрекают даже за удачные начинания,
как, например, за договор, который он предложил заключить с султаном Марокко,
хотя благодаря этому Франция обзавелась
бы морскими базами и на Средиземноморском, и на Атлантическом побережье.
- Меня бранят за то, что я суюсь не в свое дело, а Кольбер даже смеет
требовать, чтобы я, французский принц,
обращался к нему только через секретаря! Мои письма он объявляет неразборчивыми!
Потому он, видите ли, так долго
оставляет их без ответа!
Если бы эта подробность не подчеркивала лишний раз намерение всесильного
министра уязвить адмирала, Сильви
встретила бы ее улыбкой. Видимо, с годами Франсуа так и не подружился с
орфографией и не научился правильно строить
фразы, однако это не могло затмить главного, благородного принца систематически
унижал министр, который, при всех его
достоинствах государственного деятеля, не останавливался ни перед чем, чтобы
нанести ущерб своему недругу и его
репутации. Франсуа устало заключил:
- Я заранее знал, что вдвоем нам на флоте не ужиться. Победа остается за
ним, король только что назначил его
министром по морским делам.
- Неужели вы теперь удалитесь в свои земли? - недоверчиво осведомился
Персеваль.
- Вы достаточно хорошо знаете меня. Нет, конечно. Папа Климент IX
призывает монархов Европы выступить в
крестовый поход с целью очистить остров Канди , владение Венеции, от турок,
которые осаждают его вот уже двадцать лет.
Двадцать! Не зря эту осаду прозвали "великой"! В этой войне отличился воин по
имени Франческо Морозини, генерал
Светлейшей Республики. Среди ее немногих союзников - герцог Савойский, мой
племянник. Обороняясь от неприятеля, он
применил гениальную находку. Когда турки начинают рыть под стенами крепостей
подкопы, он низвергает им на головы
огромные стеклянные пузыри, полные серной смеси, которые, разрываясь, убивают на
месте не менее трехсот вражеских
солдат! Такой воин достоин помощи. Недаром султан назначил за его голову
огромную награду и послал на битву с ним и с
Морозини Фазиля Ахмеда Пашу, своего великого визиря. Во Франции мне больше
делать нечего, посему я решил оказать
помощь правому делу. Я уже заложил на верфи большой корабль, достойный стать
флагманом для адмирала, как бы Кольбер
ни пытался превратить этот гордый титул в пустое место!
Настала очередь Персеваля упереться локтями в стол и устремить на Бофора
пристальный взгляд. Глаза его сузились,
превратившись в узкие щелочки.
- Погодите-ка, монсеньер! Ведь вы не вправе уехать без дозволения короля!
А он поддерживает неплохие отношения с
Блистательной Портой, дабы таким способом уравновесить могущество Габсбургов.
Теперь нашего короля можно даже
назвать союзником оттоманского султана.
- Несомненно, но при этом он остается христианнейшим королем и не может
себе позволить пропустить мимо ушей
призыв римского папы.
- То есть он оказался между двух огней? А не знаете ли вы часом, как на
это смотрит Кольбер? Бофор улыбнулся с
горькой иронией.
- Тут я вас удивлю, он согласен на отправку флота и экспедиционного
корпуса и на назначение меня командующим всей
экспедицией!
- Поразительно!
- Вот-вот! До такой степени, что я чуть голову не сломал, гадая о причинах
этой внезапной снисходительности, пока не
понял, Кольбер усматривает в этом блестящую возможность от меня избавиться. Не
знаю пока что, как именно он добьется
своего, но чувствую, что это и есть разгадка.
- Неужели вы готовы ему подыграть? - возмутилась Сильви.
- Конечно, нет! Будьте уверены, я проявлю крайнюю осторожность, так как
опасность будет грозить со всех сторон.
Потому я и оставляю Филиппа вам.
- А я по той же самой причине категорически против! - крикнул юноша. - Вы
рассуждаете об опасностях, монсеньер,
а мне отказываете в праве им подвергаться? Нет уж, куда вы - туда и я!
- На забывай, что теперь ты - глава семьи, последний носитель славного
имени. Твой долг перед памятью предков -
обеспечить его выживание. Кстати, я не беру с собой даже Гансевиля. - Он
улыбнулся оруженосцу, тот смутился и
покраснел. - Ведь и он - последний в своем роду. Он скоро женится!
- Неужели? Как я рада! - Сильви протянула руку верному другу семьи. - А
ведь вы клялись, что так и умрете
холостяком... - Верно, госпожа герцогиня, клялся, ведь я был уверен, что так и
будет. Но потом в Бресте я имел честь быть
представленным самой красивой девушке, какая когда-либо попадалась мне на глаза.
Я понравился ее отцу, монсеньер
герцог тоже не возражает против нашего брака. Мне предстоит женитьба на
мадемуазель Эноре де Керморван! -
Произнесено это было тоном, полным волнения. - Я счастлив, но одновременно
испытываю стыд, ведь это значит изменить
моему принцу!
- Ты обязан завести семью. А служить ты сможешь под командованием Абраама
Дюкена - самого блестящего моряка
из всех, кого я знаю, моего верного друга. К тому же, - заключил Бофор с
неожиданной веселостью, - твоя любовь к морю
никогда не пользовалась взаимностью. Радуйся, что больше не будет подвергаться
испытанию твой желудок!
- Все это прекрасно, - заявил Филипп с внезапной яростью, - зато я не
собираюсь жениться и буду следовать за
монсеньером, захочет он этого или нет. Да и риск не так уж и велик. Недаром вы
берете с собой племянника, шевалье де
Вандома, которому всего-то четырнадцать лет и к которому вы сильно привязаны!
- Он не старший среди сыновей моего брата и должен быть посвящен в рыцари
Мальтийского ордена. Если на то будет
божья воля, он станет в один прекрасный день Великим приором Франции. Сейчас
настало время приучать его к морю. Что
же до тебя...
- Заберите и его! - взмолилась Сильви. - Не хочу обрекать его на
несчастье. Я его знаю, он все равно за вами
увяжется. Лучше с самого начала знать, что вы за ним приглядываете.
Филипп вскочил с места, подбежал к матери, обнял ее, прижал к себе и
поцеловал с такой нежностью, что она невольно
прослезилась.
- Быть по-вашему, - пробурчал Бофор, наблюдавший эту сцену. - Мне неведомо
средство вам воспротивиться.
Филипп, полный радости, кинулся к своему наставнику, чтобы сообщить ему
счастливую весть. У Сильви разрывалось
сердце, она заступилась за сына вопреки своему желанию и теперь испытывала
потребность побыть в одиночестве. Под
невразумительным предлогом она выскользнула из-за стола. Трое мужчин остались
курить трубки и пить ликер, наслаждаясь
мужским товариществом, в котором женщинам нет места. Сильви, надев плащ с
подбитым мехом капюшоном, вышла на
парадную лестницу и спустилась в сад, где под холодной луной мерцал, как
разлитая ртуть, круглый пруд.
Медленным шагом она миновала ряды вечнозеленого кустарника, готовившегося
к цветению. Благодаря легкому ветерку,
задувшему с юга после прибытия путешественников, ночь была теплой. В воздухе уже
угадывался аромат весны, однако
Сильви вопреки обыкновению не порадовалась этому. Как ни любила она время
обновления всего живого, эта весна обещала
стать сезоном тревог, и она уже кляла себя за то, что уступила юношескому порыву
сына. Предстоящая война, которую они
залихватски именовали "крестовым походом", вызывала у нее один страх, она
разглядела во Франсуа желание доказывать
свою доблесть ратными подвигами, а то и тягу к кровавому апофеозу, благодаря
которому его имя будет навечно вписано
золотыми буквами в перечень героев, достойных бессмертия. Как иначе истолковать
его нежелание везти с собой бесценное
сокровище - сына? Мысль о другом Филиппе, совсем юном шевалье де Вандоме, не
могла ее утешить, в отличие от него ее
Филипп был ей сыном, единственным ребенком, раз от нее отвернулась дочь Мари...
Она опустилась на каменную скамью под ивой с тонкими голыми веточками и
надолго застыла, глядя на неподвижную
гладь пруда... По прошествии продолжительного времени ее слух различил чьи-то
шаги. Судя по их легкости, к ней
приближался опытный охотник за пугливым зверем; эти шаги она распознала бы среди
многих тысяч. Не оборачиваясь, она
проговорила:
- Одновременно со мной из Парижа высланы госпожа де Шомбер и Пьер де Ла
Порт. Вам понятно, что это означает?
- Мадемуазель рассказала мне только о вас, зная, что мне важны одна вы...
- Удивительно! Ведь событие наделало шуму. Знайте же, что король
осведомлен ныне об... особых обстоятельствах,
сопровождавших его появление на свет. Прежде чем принять в последний раз в жизни
просфору, королева Анна рассказала
сыну все. Ну, как, вы по-прежнему горите желанием отправиться в свой крестовый
поход?
Ответом ей была сначала гробовая тишина, потом - горестный вздох, потом -
слова:
- Более, чем прежде! Возможно, этим поступком я отобью у этого
могущественного юнца желание меня убить.
- Не глупите! Он никогда не пойдет на поводу у подобных желаний. Да, он
порывист, что свойственно юности, в нем
бурлит кровь, однако он наделен богобоязненным сердцем и не станет совершать
грех, который мучил бы его потом до
глубокой старости. Другое дело - случайности, которые могут произойти в пылу
боев, тем более в столь отдаленных краях...
Все, о чем он мечтает, - это избавиться от вашего присутствия. При этом он
знает, что вас ненавидит Кольбер.
- Не вижу логики. Разве стал бы доверять подобный, секрет простому слуге
монарх, мнящий себя величайшим
правителем обоих полушарий?
- Разумеется, не стал бы. Ему достаточно ненависти Кольбера. Она -
надежный инструмент.
- Перед богом это было бы не меньшим преступлением. Хотя благодаря вашим
речам я стал лучше разбираться кое в
каких вещах. В последнее время мне казалось, что ему неприятен сам мой вид. Он и
раньше не слишком-то меня жаловал, а
теперь и подавно я должен внушать ему ужас.
- Не знаю, какие чувства он в действительности к вам испытывает, но мне
крайне подозрительно потворство Кольбера
вашей экспедиции. Не уплывайте, Франсуа, умоляю!
Бофор, потрясенный слезами Сильви, подошел к ней сзади и положил ладони на
ее вздрагивающие плечи.
- Как давно ты не называла меня по имени, Сильви! Уж не для того ли, чтобы
лишить меня отваги, ты произнесла его
сейчас?
- Нет, просто мне отчаянно хочется уговорить тебя остаться.
- Из-за Филиппа? Даю слово изо всех сил оберегать его от опасностей.
- Да, из-за него, но в еще большей степени - из-за себя самого! Ах,
Франсуа, мне так страшно, что там с тобой случится
беда! Боюсь, что никогда больше с тобой не свижусь... Чутье подсказывает мне,
что ты не только не станешь беречься, а
даже будешь искать смерти.
- Признаться, меня посещали такие мысли. В этой войне, в которой все
решает господь, я часто подумываю, не
воспользоваться ли случаем перенестись к нему раньше срока. Умереть в бою,
покрыв себя славой, - какой счастливый
конец для неудавшейся жизни!
- Неудавшаяся жизнь? Как ты можешь так говорить, Франсуа? Ведь ты...
- Молчи! Я знаю себе цену, Сильви, и устал от самого себя не меньше, чем
от прочих людей.
Бофор опустился на скамейку рядом с Сильви и схватил ее за руки, заставив
посмотреть на него.
- На свете есть всего одно создание, способное вернуть мне желание
продолжить существование, которое так многим в
тягость, и это создание - ты! Если я вернусь живым, ты обещаешь стать моей
женой?
Она вздрогнула, попробовала встать, сбежать от него прочь, но он не
собирался ее отпускать.
- Это невозможно, ты же знаешь!
- Почему? Из-за того, что я убил?.. - Нет, из-за Мари. Она отвер
...Закладка в соц.сетях
