Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
...ороне
Корантена и меня, если вам или вашим детям, или вам троим снова будет грозить
опасность!
- Обещаю! - заверила ее Сильви, заставила встать и поцеловала. - Мы
останемся вместе столько, сколько будет
угодно господу.
Успокоенная Жаннета закончила свои дела, уложила Сильви, подбросила
поленьев в камин и вышла, не потушив свечей,
что означало измену многолетней привычке. Через несколько минут в спальню вошли
и уселись Рагнель, Филипп и Мари. Не
желая нарушать ночную тишину, они придвинули стулья как можно ближе к кровати
Сильви.
- Ну, вот! - молвил Персеваль, закуривая трубку. - Теперь, мальчик мой, мы
готовы тебя выслушать. Надеюсь, тебе не
помешает табачный дым? Твою матушку он не беспокоит.
- Я тоже знаком с табаком и сейчас к нему прибегну, - с улыбкой ответил
молодой человек. - Мари принесла
испанского вина, значит, у нас ни в чем не будет недостатка.
Он наклонился вперед, уперся локтями в колени, зажал лицо ладонями и
надолго умолк. Наконец родные услышали:
- Если бы мне не пришлось самому пережить то, о чем я буду вам
рассказывать, то я первый отказался бы поверить в
такие чудеса. До сих пор спрашиваю себя, не приснился ли мне кошмар - настолько
все эти события не соответствуют
моему представлению о величии монархов и человеческом благородстве. Во всяком
случае, многие люди сильно меня
разочаровали...
- Можешь быть уверен, что ни один из нас не поставит под сомнение ни одно
твое слово, - проговорил Персеваль.
- Очень надеюсь... В начале нашего плавания из Марселя я верил, что мы
действительно отправляемся в крестовый
поход по примеру наших славных предков. Мы будем биться с неверными! Мы,
Христовы воины, покроем славой Христово
знамя и святой крест, врученные самим святейшим папой адмиралу за несколько
недель до того. Сам адмирал, принявший
столько унижений от людей короля, называл себя всего лишь "капитаном морского
флота церкви Христовой" и свято верил в
истинность нашей миссии. Подгоняемые попутным ветром, мы за две недели достигли
острова Канди, что еще больше
укрепило его уверенность в грядущей победе, и он исполнился рвения вступить в
бой за святое дело, когда нашим взорам
предстала столица, тоже именуемая Канди . То было зрелище, полное несказанной
красоты и огромной печали, - ни дать ни
взять декорация к сцене конца света...
Лучи восходящего солнца озаряли розовую горную гряду и плато, покрытое
свежей травой, усеянное дубовыми рощами и
дикими оливами. У подножия скалы приютился порт, защищенный дамбой с древним
маяком и могучими крепостными
стенами, где зияли проломы и различимы были следы от пушечных ядер. Дальше
виднелся город с красными венецианскими
дворцами и белыми домиками, частично разрушенными. Окрестности города были
обезображены рытвинами, возникшими
из-за подрыва диковинных бомб, которыми пользовался Морозини, - квадратных
стеклянных бутылей с четырьмя
фитилями, изрыгающими, разбиваясь, смертоносный ядовитый дым. Повсюду мы видели
следы пожарищ, признаки
погибели. Однако красный с золотом штандарт Венеции продолжал гордо реять на
легком утреннем ветерке, подтверждая
решимость осажденных выстоять, невзирая ни на что.
О присутствии турок говорили только дымки их походных кухонь на окружающих
город высотах. Однако стоило засиять
на солнце нашему золоченому "Монарху" и другим судам эскадры, как все
изменилось. Из порта раздались радостные
возгласы.
"Мы прибыли первыми, - рассудил Бофор, разглядывая остров в подзорную
трубу. - Странно... Вивонн вышел из
Марселя на своих быстроходных галерах раньше нас и уже должен был приплыть, как
и этот Роспиглиози, отказывающий
мне в титуле "высочество". А ведь он плывет всего-то из Чивитавеккьи. Есть о чем
задуматься..."
Тем не менее опоздания союзников было недостаточно, чтобы обескуражить
адмирала. Он сел в шлюпку вместе с де
Наваем, Кольбером де Молеврие , своим племянником и мной и отплыл на встречу с
Франческо Морозини, венецианским
командующим. Тот вышел на набережную вместе с Сент-Андре-Монбреном, французским
капитаном, состоящим на
венецианской службе. Войдя в узкий проход, образованный мысом и дамбой с маяком,
мы приблизились к ним. Все это
время нас обстреливали турки. На наше счастье, их артиллеристам не хватало
меткости.
Не стану от вас скрывать, какое сильное впечатление на меня произвел
Морозини, - настоящее воплощение всех высших
венецианских добродетелей. Это был воин пятидесяти двух лет, рослый, худой,
похожий в своем помятом панцире на
видавший виды клинок. Энергичное лицо, обожженное солнцем, с тонкими чертами,
густые волосы с седыми прядями,
подвижный рот, шелковистые усы, эспаньолка, но главное - запавшие черные глаза,
гордые и властные, и недоуменный
взлет бровей! Будучи солдатом, моряком, стратегом, он умел проявлять бесконечное
терпение, что было составной частью
его гениальности... Между ним и нашим адмиралом сразу установилось полное
взаимопонимание: они были буквально
созданы для совместных побед. К несчастью, этого нельзя было сказать о господине
де Навае, а тот, на беду, был главнее
монсеньора на суше...
Филипп умолк и улыбнулся матери, не сводившей с него влюбленного взгляда.
- Мне бы не хотелось тебя расстраивать, матушка, ведь я знаю, что госпожа
де Навай - твоя давняя приятельница.
Однако истину не скроешь, ее муж - грубиян и болван, из-за чванства которого мы
потерпели катастрофу!
- Пусть тебя не мучит совесть! Я всегда знала, что она гораздо умнее
своего мужа. Вот если бы король вызвал из ссылки
одну ее!.. Но продолжай, прошу тебя.
- Охотно повинуюсь. Итак, Навай начал с того, что отказался от предложения
Морозини, а тот сулил ему для
наступления солдат, давно приспособившихся к этой войне и хорошо знающих
местность. Далее он отказался от беседы с
господином де Сент-Андре-Монбреном. Пришлось монсеньеру одному отправиться на
бастион Сан-Сальваторе и всю ночь
разрабатывать с Морозини и капитаном-французом план наступления. Все
согласились, что надо дождаться Вивонна,
Роспиглиози и их войска, а также трех тысяч немцев, завербованных Венецией.
Получился бы увесистый кулак, способный
атаковать неприятеля и на суше, и с моря и прорвать осаду, применив артиллерию.
И надо же было Навайю, поднявшись к себе на борт, принять роковое решение,
атаковать турок на суше, не дожидаясь
подкрепления! Хуже того, он даже не позаботился уведомить о своем решении
адмирала, более того, посоветовал ему
впоследствии не ступать на остров, так как у него и так громкая репутация и
лучше ему не соваться туда, где могут обойтись
без него... Представляете, как подействовало на монсеньера это наглое заявление?
- Боже! - простонал Персеваль. - Кольбер и Лувуа совсем спятили, если
доверились подобному остолопу!
- Не забывайте, дорогой шевалье, что названные вами министры, как и сам
король, не собирались наносить поражение
Блистательной Порте и что наша чудесная экспедиция с самого начала была обречена
на поражение! Недаром было решено
не поручать командование маршалу Тюренну...
- Да, ему-то Бофор подчинился бы без разговоров! Но продолжай, мой
мальчик! Хотя я уже подозреваю, что
продолжение будет бесславным.
- Да, французское оружие было покрыто позором, но сам монсеньер бился
геройски. Атака была назначена на
следующее утро, и он заявил, что по примеру своего предка.
Генриха IV первым вступит в бой. Офицеры с кораблей столпились вокруг него
и стали отговаривать. Они твердили, что
он не обязан подчиняться бездарным приказам, что, хочет Навай потерять Канди или
победить турок в одиночку, это его
дело, однако для успеха требуется гораздо более длительная подготовка. Он не
оспаривал их правоту, но отказался
выслушать до конца, а лишь повторял, что должен увлечь воинов собственным
примером, иначе они не поднимут головы,
многие еще не оправились от морской болезни. Вот еще одна причина, подхватили
хором де Лафайет, де Керуалль и де
Молеврие, чтобы предоставить им больше времени. Но Навай уперся, а последнее
слово, как я уже говорил, оставалось за
ним. За свои решения он нес ответственность только перед королем.
Турки не теряли времени даром. Как только появился французский флот, они
принялись за нами наблюдать. Немного
постреляв по адмиральской шлюпке, они развернули свою стремительную кавалерию.
Ахмед Паша, великий визирь султана,
самолично командовал осадой Канди. Он был настолько же осмотрителен и мудр,
насколько безрассуден и слеп был Навай.
Вскоре мы почувствовали это на собственной шкуре.
Последнюю свою ночь на борту монсеньер провел в молитвах, в своей каюте,
обтянутой шелком цвета зари. Он уже
понял, что означают препятствия, чинимые его замыслам, и ослиное упрямство
Навая, во Франции меньше всего желали его
возвращения в ореоле победителя, зато весть о его гибели от рук турок у многих
вызвала бы вздох облегчения... Уже в три
часа утра мы увидели его на палубе - без панциря, в одном камзоле, с черным, как
его шляпа и перья, бронзовым крестом на
груди. Желая защитить тех, кто был ему особенно дорог, то есть шевалье де
Вандома и меня, он приказал нам остаться на
борту, но мы возмущенно отказались. Тогда он велел Вандому сражаться подальше от
него и тихонько поручил
приглядывать за ним двоим телохранителям. Однако меня он обмануть не смог. Я
повторил, что решил не отставать от него,
как делал уже столько лет. Тогда он предупредил, что опасность очень велика и
что я обязан подумать о тебе, матушка, и о
своем гордом имени...
- Что ты ему ответил? - спросила Сильви.
- Что ты доверила меня ему, когда я был еще ребенком. Наказывала не
покидать его, хотя всегда знала, как это опасно.
Потом, именно гордое имя предков накладывает на меня обязанность не сторониться
опасности и даже смерти. Наконец, что
ты в случае чего все поняла бы...
- Да, - грустно подтвердила герцогиня, - именно так рассуждают мужчины. Но
женщины, особенно матери, иногда
думают иначе.
- Не говори так! - вскричал Филипп. - Пойми, если бы не мое упорство и не
присутствие рядом с ним в бою, мы бы
сейчас не знали, что он остался в живых!
- Ты прав! Да простит господь мою неблагодарность! Продолжай свой рассказ,
сынок.
- Ночь была ясная, теплая, звездная - настоящая восточная ночь, с какими
мы незнакомы, позволяющая забыть об
испепеляющем дневном солнце. Мгновение волшебства перед предстоящим кошмаром!
Высадившись на остров и начав
движение, замедляемое опасностью напороться на турецкие мины, мы обнаружили, что
нам придется спуститься в овраг и
выйти из него с другой стороны по козьей тропе, где турки могут играючи нас
перестрелять. Монсеньер приказал нам лечь и
дождаться рассвета, потому что поднявшееся солнце будет бить туркам в глаза и
мешать целиться. Но Навай совершил
очередную глупость, правильнее сказать, преступление, мы услышали рокот боевых
барабанов, словно специально
устроенный для того, чтобы предупредить неприятеля о готовящейся атаке. Пришлось
нам наступать в темноте,
сгустившейся в предрассветный час. Это нас и погубило. Турки разили нас со всех
сторон, сея настоящую панику в рядах
наших людей, еще не отвыкших от морской качки...
Несколько минут - и наши ряды рассыпались. Началось беспорядочное бегство.
Этого монсеньер стерпеть не смог. Гдето
в темноте раздался взрыв, и он решил, что там в бой с турками вступил
Морозини и что туда следует устремиться и нам.
Однако его уже ранило в ногу. И тут мне повезло, я схватил под уздцы появившуюся
невесть откуда лошадь. Он залез в
седло, я взобрался на круп.
"Вперед, дети мои! - крикнул он. - Смелее! За мной! Во имя Людовика
Святого!"
Мы набросились на турецких солдат вслепую и спустя несколько минут, как ни
отважно мы дрались, нас пленили...
Стоя безоружные в лучах восходящего солнца, казавшегося теперь зловещим,
мы уже представляли себя
обезглавленными, даже видели собственные головы, воздетые на пики... Но на наше
счастье великий визирь обещал. своим
воинам по пятнадцать пиастров за каждого пленника и по семьдесят за командира.
Нас связали и повели в лагерь,
расположенный довольно далеко от города. Нашим взорам предстали укрытые в
маленьких бухтах турецкие галеры. Мне,
вышедшему из боя без единой царапины, и то было тяжело держаться на ногах, что
же говорить о монсеньоре, чья рана не
переставала кровоточить! Но он не выдавал своих страданий даже негромким стоном.
Более того, он нашел силы, чтобы не
вползти, а гордо войти в шатер, в который нас втолкнули. Там мы увидели толстяка
в шелках, сидящего на подушках; рядом
с толстяком стоял секретарь с бумажным свитком, пером и чернильницей на поясе.
Это был христианин-перебежчик, назвавшийся у турок именем Зани и служивший
им переводчиком.
- Почему ты так горделиво держишься? - обратило он к монсеньеру. - Где
твои богатые одежды и латы?
- Принцу не обязательно наряжаться, чтобы быть узнанным.
- Принцу? Среди атакующих был всего один принц.
- Он перед вами. Франсуа де Бурбон-Вандом, герце де Бофор, адмирал
Франции.
- А тот, кто валяется у твоих ног?
- Мой адъютант и сын... приемный. Его имя - Филипп, герцог де Фонсом.
Пока секретарь переводил его ответы, толстяк в тюрбане таращил на нас
глаза. Видимо, он не ожидал такой богатой
добычи. Перебежчик перевел его торопливую речь:
- Не исключено, что ты лжешь, однако мой господа доверит решение твоей
судьбы другим людям. Тебя ждет большая
честь, ты предстанешь перед великим визирем. С сразу определит, правдивы ли твои
слова.
- Сначала займитесь его раной! - сказал я. - Ина господин адмирал не
доживет до этой великой чести...
Меня пнули ногой, приказав держать язык за зубам ибо моя персона никого не
интересует. Нас тут же разлучили, сколько
мы ни возмущались. Двое стражников увели монсеньера, обращаясь с ним довольно
почтительно. Meiня же просто уволокли,
как мешок тряпья, и швырнули какую-то палатку, где мне предстояло мучиться от
жар голода и жажды. Издалека до моего
слуха доносились ужасающие вопли, мольбы, выстрелы, пушечные залпы. В
свидетельствовало о яростном сражении. Потом
наступи удивительная тишина. Вот когда я понял, что имеют в виду, говоря о
тишине - вестнице непоправимых
катастрофы. Когда мне наконец-то соизволили принести воды и поесть, я определил
по довольной физиономии моего
тюремщика, что наша миссия провалилась. Я залился слезами. Хуже всего было то,
что я не мог справиться о здоровье
монсеньера, так как не говорил на языке этих людей. Я пробовал обращаться к ним
по-гречески, так как сносно владею этим
языком благодаря урокам дорогого аббата Резини, но безрезультатно. Меня вытащили
из палатки и затолкали в пещеру,
запиравшуюся дощатой дверью. Я даже испытал благодарность к тюремщикам, здесь
меня по крайней мере не мучила
нестерпимая жара.
Мне предстояло пробыть в пещере две недели. Потом, в ночной тьме, передо
мной предстал переводчик Зани. Этот
человек был мне отвратителен, однако я обрадовался возможности поговорить хотя
бы с ним. От него я узнал, что меня уже
этой ночью отправят в Константинополь, где я буду находиться как пленник, пока
не станет известно, что моя семья
соглашается внести выкуп, благодаря которому я сохраню голову на плечах...
- Но мы не получали требований о выкупе! - воскликнула Сильви. - Нам было
известно одно, ты исчез вместе с
герцогом де Бофором, и вас объявили погибшими...
- Я еще вернусь к истории с выкупом, - пообещал Филипп с улыбкой. - Не
знаю только, поверите ли вы мне. А пока
продолжу рассказ о моем отплытии с острова Канди. Я простился с ним спустя час,
на галере, в крохотной каюте, вернее,
конуре, где были свалены ядра для носовой пушки. Меня посадили на цепь, однако
не забыли о чистоте и даже дали ведерко
для отправления естественной нужды. К моему удивлению, Зани отплыл со мной и на
протяжении путешествия, длившегося
чуть больше недели, часто ко мне заглядывал, задавал бесконечные вопросы обо мне
самом, моей семье, жизни в Европе,
короле и, конечно, монсеньере - особенно о нем. Но когда я сам задавал ему
вопросы о судьбе монсеньера, он твердил
одно:
- Твой адмирал - пленник его высочества великого визиря Фазиля Ахмеда
Копрулу Паши, которого нам подарил
Аллах, да будет трижды благословенно Его имя!
Ответ звучал заученно, и я в конце концов отчаялся добиться от него толку.
Главное, я не сомневался, что монсеньер жив.
Признаюсь, вид Константинополя, представшего взору на закате, привел меня
в восторг. Город лежит на берегах трех
проливов, но, сходя с галеры, я увидел всего один - Босфор, зажатый между
азиатским берегом и длинным городским
кварталом под названием Стамбул, с золочеными, лазурными, изумрудными куполами,
с высокими белоснежными
минаретами среди бескрайних садов вокруг дворцов султана, спускающихся к морю.
Лучи заходящего солнца заливали эту
картину расплавленным золотом; рамой картине служили высокие стройные кипарисы.
Однако у меня не было права проникнуть в этот рай. Галера причалила к
подножию высокой крепости - части высокой
стены, огораживающей Стамбул со стороны моря. Зани с радостью удовлетворил мое
любопытство, крепость называлась
Иеди-Куле, то есть "Замок семи башен", зловещая слава которого давно облетела
Средиземноморье. Отрубленные головы,
видневшиеся среди зубцов на стенах, подтверждали эту славу. По рассказам,
полстолетия назад в этом замке был убит
собственными янычарами турецкий султан. К тому же у подножия замка валил с ног
омерзительный запах, этот ад
располагался неподалеку от боен и дубильных мастерских и тонул в бараньей
требухе... Сперва мне показалось, что жить в
таком зловонии немыслимо, но в конце концов я привык... Мне еще повезло, в моей
камере в отличие от других было
крохотное зарешеченное окошечко с видом на море.
Я провел в заточении много месяцев, мерз зимой, задыхался летом, ничего не
видел и не слышал, кроме крика муэдзинов,
чаек и приговоренных к казни. Истошнее всех остальных вопили насаживаемые на
кол. Но хуже всего было отсутствие
вестей. Иногда я даже забывал, кто я такой, потому что воспоминания о прошлом
были слишком тягостны. К тому же
тревога за судьбу монсеньера жгла меня, как чесотка. Почему меня обрекают на
муки, лишают человеческого общества, если
не считать безмолвного стража, приносящего мне каждый день жалкие крохи, не
позволяющие околеть с голоду?
Я уже смирился с мыслью, что так и проживу остаток своих дней в этой
могиле, как вдруг за мной явились солдаты. Дело
было вечером. Не сомневаясь, что настал мой смертный час, я торопливо шептал
слова молитвы...
В крепостном дворе мне завязали глаза и заставили залезть в закрытую
повозку с кожаными занавесками. По пути я так
ничего и не увидел. Мерзкая вонь, к которой я давно принюхался, сменилась более
приятными ароматами, показавшимися
мне божественными. Наконец мне велели вылезать. Видимо, я находился в саду, у
меня было впечатление, что вокруг растет
благоуханный цветник. Мои голые ступни ощутили гладкие скользкие плиты...
Наконец с лица, залитого потом от влажной
духоты, сняли повязку. Я понял, что приведен в купальню, именуемую турками
"хаммам". Два темнокожих невольника сняли
с меня гнусное тряпье, остававшееся на мне со дня пленения, окунули в ванну с
теплой водой и принялись скрести, как коня,
жесткой щеткой с мылом. Две ванны - теплая и холодная - и массаж с ароматными
маслами показались мне верхом
блаженства и вернули силы, утраченные, казалось бы, навсегда за долгое
заточение. Потом облачили в длинную голубую
сорочку с поясом, обули в красные бабуши, накормили жареным мясом и рисом, опять
завязали глаза и передали кому-то,
кого я из-за повязки не мог разглядеть, не считая края длинного белого одеяния и
желтых бабушей.
Не говоря ни слова, проводник повел меня по бесконечным дворам и садам.
Наконец я оказался на темно-красном ковре с
золотыми нитями, у края которого мне было велено разуться. Я сделал еще
несколько шагов, после чего с моих глаз сняли
постылую повязку. Я стоял перед очень важной персоной, если судить по его
богатому одеянию и огромному белому
тюрбану, из которого торчал красный фетровый кончик головного убора. О том же
свидетельствовала лежащая на низком
столике сабля в драгоценных ножнах, усеянных рубинами.
Мужчина сидел, скрестив ноги, на скамеечке, обитой красным атласом,
опираясь о подушки, горой сваленные на ковре.
Возвышение, на котором он находился, было частью просторного помещения,
застеленного богатыми коврами, в окна
которого проникало волшебное журчание фонтана. Человек, с которым я пришел,
толкнул меня в спину, и я растянулся перед
важным господином ниц. отослал моего сопровождающего легким движением гол и
обратился ко мне на языке древних
эллинов:
- Говорят, ты знаешь по-гречески?
- Язык Демосфена вышел из употребления, зато годаряря ему вы можете меня
понимать.
- Верно. Но мы все равно воспользуемся языком твоей страны, - заявил он
по-французски - немного путано, но все
равно вполне понятно. Я чуть не пустил пляс от радости. - Ты предстал перед
Фазилем Ахмедом Копрулу Пашой,
наследником великого Мехмеда Копрулу и великим визирем Блистательной Порты. Это
я noбедил на Канди солдат твоей
страны. Теперь знамя Пророка над всем островом, хотя с Морозини обошлись за его
лесть как с почетным противником и
отправили обрат Венецию вместе с его людьми.
- Франческо Морозини заслуживает восхищения. Я счастлив за него. Но меня
интересует не он. Умоляю, ваша
светлость, расскажите, какая судьба постигла мосеньора герцога де Бофора, нашего
отважного адмирала!
- Подойди! - приказал он, указывая на место pядом с собой.
Не подавая виду, до чего меня удивляет это приглашение, я повиновался. Это
позволило мне лучше его смотреть. Это был
молодой еще человек со светлой кожей, энергичным обликом, властным взглядом
серых глаз. красиво очерченный рот был
украшен длинными, свисающими до края подбородка усами. Как я узнал позже, он был
не турком, а албанцем. Под его
властью, как до него - под властью его отца, Оттоманское государство,
ослабленное бездарными правителями из местных
уроженцев (теперешний, Мехмед IV, прозван Охотником, потому что все время,
которое у него остается после гарема, он
посвящает этому изящному, но бесполезному для подданных занятию), снова обрело
мощь и спокойствие.
- Расскажи мне о нем! - приказал он. - Ты выдаешь себя за его сына?
- Приемного, ваша милость. Моя мать и он росли вместе. Для меня герцог -
как бесконечно почитаемый дядюшка.
- Ты его любишь?
- Сказать так значит не сказать ничего. Я восхищаюсь им и без колебаний
пожертвовал бы ради него жизнью!
- Подробнее!
Я заговорил, полный воодушевления. Живописуя жизнь монсеньера, я как бы
заново с ним знакомился. Фазиль Ахмед
Паша слушал меня крайне внимательно и прервал только раз - для того, чтобы
хлопком в ладоши вызвать слугу с кофе на
подносе. Признаться, я вкусил напиток с огромным удовольствием, после чего
возобновил свою хвалебную песнь. Он задал
мне несколько уточняющих вопросов. Последний прозвучал так:
- Если я правильно понял, твой король не очень-то его жалует, хоть он
служит ему верой и правдой?
- Служит верой и правдой, как и подобает двоюродному брату.
Впервые я увидел на его лице улыбку.
- Для сидящего на троне семейные узы не играют роли. Здесь это еще вернее,
чем в других краях. У нас существует так
называемое "право братоубийства", правитель, дорвавшись до власти, волен
избавиться даже от родных братьев, способных
стать ему помехой. Но вернемся к тебе. Раз ты боготворишь этого человека,
способен ли ты ради него поступить вразрез с
волей своего короля?
- Если бы на кону стояла его жизнь, я бы поступил так, не колеблясь и не
заботясь о собственной жизни.
- Я так и думал. Слушай же!
Я узнал невероятное! Еще до нашего выхода из Марселя Блистательная Порта
получила от французского короля тайное
послание, в котором он заверял султана, что, давая согласие на экспедицию, не
желает все же навредить существующим
между двумя государствами добрым отношениям, особенно в торговле. Вынужденный
идти навстречу папе, король
намеренно поручает командование эскадрой адмиралам, неспособным достичь
согласия, благодаря чему налет не будет
опасным, ведь один адмирал не отличается рассудительностью, а другой отважен до
безрассудства. В послании делался даже
намек, что если второй (имелся в виду герцог до Бофор) не погибнет в бою, то
желательно его пленить, соблюдая тайну,
чтобы можно было распустить слух о его смерти...
- Так все и случилось, - закончил Фазиль Ахмед Паша. - На борту
флагманского судна находился осведомитель,
сообщавший нам обо всех намерениях твоего командира через рыбака, предлагавшего
вашим морякам рыбу. На этого
бедняка обращали мало внимания, особенно по ночам. Так мы узнали, откуда ждать
нападения, и, несмотря на неразбериху,
неизменно сопровождающую любое сражение, сумели открыть брешь в наших рядах,
сыгравшую свою роль, адмирал решил,
что это путь к спасению, и сам ринулся в ловушку. Мы не предусмотрели, что с ним
окажешься и ты, однако мой приказ был
суров, о покушении на его жизнь не могло идти речи. Тебе повезло, что ты не
отходил от него ни на шаг. К тому же мы
быстро поняли, что ты представляешь для него огромную ценность...
- Кто этот подлый изменник?
Великий визирь с улыбкой покачал головой.
- Этого я тебе не открою. Нам еще могут понадобиться его услуги. Это он
распустил во Франции слух о вашей с
адмиралом гибели.
- Что произошло потом?
- Мы передали французскому министру сообщение о том, что кузен короля
находится у нас в руках, ты тоже, и,
разумеется, потребовали выкупа. Сообщение было доставлено по назначению. Ответ
пришел тем же путем, минуя,
естественно, вашего нового посла, господина де Нуантеля, которому еще предстоит
обучиться хорошим манерам.
- Что это был за ответ?
- Любопытное письмо! Король сообщил о согласии выплатить половину выкупа.
Такую сумму обычно платят за
мертвеца... Деньги передадут двое, которые прибудут па корабль, чтобы увезти
пленника в направлении, известном только
им. Обмен
...Закладка в соц.сетях
