Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
... эскадра покинула Тулон и устремилась навстречу берберским пиратам,
а Персеваль де Рагнель, повидавшись
напоследок с Мари, отправился назад в Париж. Ехал он с тяжелым сердцем. До самой
последней минуты его не покидала
надежда, что он услышит от Мари хотя бы одно нежное словечко, адресованное
Сильви. Однако девушка, уверенная, что
Бофор не изменит слову, которое она у него вырвала, и не сомневающаяся в своей
юной красоте и грядущей окончательной
победе, которая заставит ее "жениха" забыть о ее матери, сказала ему только
такие слова:
- Передайте ей, что я счастлива и собираюсь продлить и упрочить свое
счастье. Я признательна ей за письменное
согласие на столь желанный для меня брак. Возможно, она поможет нам добиться
также и дозволения короля?
- Я не стану ей советовать добиваться этого. Пытаться влиять на
королевское решение - опасное занятие, тем более
когда речь идет о герцоге де Бофоре, к которому король относится неприязненно.
Как вы поступите, если король не разрешит
вам пожениться?
- Все равно поженимся, только тайно! Поймите наконец, у меня одно желание
- принадлежать ему. Даже если это
приведет к изгнанию, я не испугаюсь, потому что у меня будет он!
Что на это скажешь?.. Персеваль рассказал Сильви все, что сумел. Она молча
выслушала его и под конец попросила:
- Опишите мне по крайней мере эту госпожу де Форбен! Вы считаете, что Мари
у нее хорошо?
- Более чем! - усмехнулся Персеваль. - Маркиза наделена всеми
достоинствами особы завидного происхождения,
сочетающимися с изяществом, красотой, утонченностью и великодушием. Остается
благодарить бога за то, что эта безумная
попала под ее опеку. На лучшее нельзя было и надеяться. Как мне представляется,
она хорошо ее понимает. Когда я зашел к
ней проститься, поговорив на прощание с Мари, она шепнула мне: "Передайте
госпоже герцогине де Фонсом, что ей не в чем
будет меня упрекнуть, когда мне представится честь встретиться с ней..."
Сильви закрыла глаза. У нее свалилась с плеч целая гора. Зная, что речь
идет о знакомой Франсуа и хорошо помня
пережитое у Катрин де Гонди на острове Бель-Иль, она боялась, что госпожа де
Форбен-Сольес тоже окажется либо бывшей
его возлюбленной, либо отвергнутой влюбленной. Ведь он так неудачно подбирал
себе женщин! Зато Персеваль видел
женщин насквозь. Облегченно переведя дух, она открыла глаза и улыбнулась своему
старому преданному другу.
- С этого и надо было начинать! Вы же знаете, как мало я доверяю
"подругам" монсеньера. Что ж, теперь нам остается
лишь ждать новостей.
- У меня уже есть для вас наготове кое-что новенькое. - С этими словами
Персеваль извлек из-под камзола письмо. -
Перед отплытием герцог передал мне вот это.
- Я надеялась получить ответ на свое письмо. Посмотрим, что он пишет...
Сломав красную сургучную печать, она развернула листок, густо покрытый
каракулями Франсуа. Письмо оказалось
коротким, но от него Сильви бросило сначала в холод, потом в жар.
"Я женюсь на ней, раз меня к этому принуждают, - писал Франсуа, - но брак
этот все равно останется фиктивным. Я не
притронусь к вашей дочери, ибо буду всегда любить одну вас".
Сильви протянула листок Персевалю, не видя необходимости скрывать от него Следующие несколько месяцев были, несомненно, наиболее печальными, какие
только доводилось перегнить двору
Людовика XIV. Королева-мать медленно угасала, а король тем временем не скрывал
свою страсть к Лавальер. Все
чувствовали, что любые его клятвы в любви к той, которую должна была вот-вот
прибрать смерть, все его слезы,
проливаемые с удивительной легкостью, - лишь дымовая завеса, призванная скрыть
нетерпение. Он жаждал устроить для
своей фаворитки - словечко, которое давно уже не звучало при французском дворе!
- пышный праздник.
В мае накопившееся напряжение привело к неприятному эпизоду. Когда Анна
Австрийская взялась править завещание,
чтобы уточнить распределение драгоценностей между ее детьми, Людовик XIV стал с
неприличной настойчивостью
требовать, чтобы она отписала ему крупный жемчуг, которым он восторгался с
самого детства. Пристрастие короля к
драгоценным камням и роскошным украшениям было уже хорошо известно, он не мог
смириться с мыслью, что эти
необыкновенные жемчужины окажутся у малышки Марии-Луизы, дочери Месье. В конце
концов он ими завладел за плату.
Тогда Анна Австрийская передала младшему сыну свои знаменитые бриллиантовые
подвески - самую дорогую свою
память. Тот принял дар со слезами.
Все это время Филипп Орлеанский вел себя как безупречный сын, страдающий
от горя, нежный и сострадательный.
После того как мать перевезли из Валь-де-Грас в Лувр, он почти не отходил от
нее, исполняя обязанности и санитара, и
исповедника. Как-то раз, увидев гримасу страшной боли на ее изможденном, но все
еще красивом лице, он вскричал:
- Хотелось бы мне, чтобы господь дал мне перенести половину твоих
страданий!
- Это было бы несправедливо, - ответила она. - Господу угодно мое
раскаяние.
Королева Мария-Терезия тоже самоотверженно ухаживала за женщиной, ставшей
ей второй матерью. В этом ей помогали
Сильви и Молина, так как королеве-матери теперь хотелось, чтобы люди вокруг нее
разговаривали на языке ее детства;
Сильви подолгу находилась в обществе своей подруги Мотвиль. Иногда умирающая
просила бывшую свою фрейлину спеть
ей, как в былые времена. Госпожа де Фонсом послушно брала гитару. Начав петь,
она превращалась в прежнюю "кошечку".
Тем временем животик Лавальер округлялся уже в третий раз...
Хорошие вести приходили в те тяжелые дни только со Средиземного моря, где
Бофор творил чудеса. Дважды он наносил
пиратам чувствительные потери. Сначала запер в порту Ла-Гулетт старого Хассана,
который был убит в самом начале
сражения, потеряв пятьсот человек. Пушки королевского флота подвергли сильному
обстрелу Тунис, французы захватили
три вражеских корабля. Потом, наведавшись ненадолго в Тулой для ремонта и
пополнения рядов, Бофор предал огню и мечу
берберский порт Шершель, где поджег два корабля и захватил три. Штандарты
поверженного врага были доставлены в
Париж и вывешены 21 октября под сводами собора Парижской Богоматери во время
торжественного богослужения. Столица
усердно прославляла человека, которого по-прежнему именовала "Королем нищих". На
следующий день после триумфа в
своем особняке в предместье Сент-Оноре скончался отец триумфатора, Сезар Бурбон,
герцог Вандомский.
Умершему был 71 год, и его огромное тело, предназначенное для столетней
жизни, было изъязвлено болезнями,
вызванными многолетними беспутствами. Прежде чем умереть, он долго мучился от
подагры, камней в почках и сифилиса,
пытаясь ослабить свои страдания всеми средствами, которые могли ему предложить
всякого рода знахари. Врачей он считал
неисправимыми ослами. Последние месяцы он прожил вместе с женой в своих любимых
замках, Ане, Шенонсо и особенно
Вандоме, своей герцогской резиденции, которую он всеми силами обустраивал.
Иногда его видели в Монтуаре, там ему
принадлежал небольшой домик, где он особенно хорошо себя чувствовал и где
отдыхал после пиров, закатываемых в других
владениях. Старый грешник, он перед кончиной покаялся и нашел утешение рядом с
верной женой, которая никогда не
переставала его любить и мало-помалу вела навстречу богу.
В конце сентября, почувствовав некоторое облегчение благодаря снадобью
знахаря из Монтуара, он отправился в Париж,
чтобы находиться поближе к новостям о славных свершениях младшего сына, однако
его мучения снова усилились, потом
началась агония, продлившаяся три недели. Тем не менее за три дня до того, как
перенестись в лучший мир, он попросил
Сильви его навестить. Та без колебания поспешила на зов.
В пышной спальне, памятной ей с детства, ей пришлось бороться с тошнотой,
вызванной страшным запахом болезни, с
которым не мог справиться даже горящий ладан, призванный как будто утешать не
только души, но и страждущую плоть. У
изголовья умирающего сидела герцогиня Франсуаза, у ног молился монах-капуцин.
Женщины обнялись, вспомнив былую
взаимную приязнь. Госпожа де Ван-дом сказала шепотом:
- Мы со святым отцом удалимся. Он хочет с вами поговорить...
И Сильви осталась наедине с человеком, которому была обязана счастливым
детством, но который впоследствии
причинил ей немало боли. Она подошла к недавно перестеленной, судя по
безупречному состоянию, постели и посмотрела на
исхудавшего, пожелтевшего, почти полностью облысевшего больного, который
считался некогда первым красавцем
королевства. Ей показалось, что он дремлет, и она застыла в растерянности.
Неожиданно его глаза открылись. Она увидела
ничуть не поблекшую синеву.
- Вы пришли... - проговорил, вернее, простонал он, глядя на нее.
- Как видите.
- Зачем? Чтобы полюбоваться, каким сделала самого старого вашего недруга
приближающаяся смерть?
- Вы не самый старый мой недруг. Ведь мою мать убили не вы. Лучше
вспомните, что благодаря вам я смогла
продолжить жизнь под сводами вашего замка. - За это надо благодарить не меня, а
герцогиню.
- Однако вы согласились с ее решением.
Сухие губы попытались растянуться в улыбке.
- Возможно, кое-какая заслуга в этом деле и впрямь принадлежит мне...
Сперва я вас не презирал, просто не доверял,
особенно из-за вашей упрямой любви к моему сыну.
- Знаю. Вы уже говорили мне об этом - при иных обстоятельствах.
- Я ничего не забыл. Я был уверен, что главная ваша цель состояла в том,
чтобы сделаться герцогиней.
- Странная штука - жизнь, не правда ли? Я стала герцогиней, хоть и не
желала этого.
- Благодаря вашему браку со столь достойным человеком я понял, что и вы
достойны уважения. Особенно ясно это
стало после мнимой гибели моего сына, незадолго до того, как он убил своего
зятя. Боюсь, мы неисправимы.
Я причинил вам немало зла...
- Немало, но все равно не столько, сколько хотели, ведь вы так меня и не
уничтожили. Над любовью, которой я так и не
перестала к нему питать, вы тоже оказались не властны.
- Вы его по-прежнему любите?
- Да, и буду любить до конца, а может, и после того, если угодно богу!
Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием умирающего.
- Не знаю, поверите ли вы мне, - заговорил он, отдышавшись, - но я все
равно скажу, что своим признанием вы
принесли мне счастье. Теперь я должен объяснить, зачем вас позвал. Во-первых,
чтобы попросить у вас прощения,
возможно, вы хотя бы немного надо мной сжалитесь, поверив в мои угрызения
совести. А во-вторых, я бы просил вас не
спускать глаз с Франсуа. Он станет адмиралом Франции, и его многочисленные враги
примутся его клевать, терзать...
- Как же я могу выполнить ваше второе пожелание?
Он бороздит моря в сотнях лье от меня, подвергается всем возможным
опасностям, какие только таят стихия и люди...
- Перед смертью человеку дано прозреть будущее. Великая любовь обладает
неисчерпаемой силой. Я чувствую, что
рано или поздно ему потребуется ваша поддержка.
- Так вы обещаете?
Не в силах сдержать захлестнувшие ее чувства, Сильви опустилась перед его
кроватью на колени.
- Клянусь, монсеньер. Я сделаю для него все, что будет в моих силах.
- Вы меня прощаете?
- От всего сердца.
Сильви, сотрясаемая рыданиями, почувствовала у себя на лбу пальцы Сезара,
медленно выводившие контур креста.
- Да благословит вас бог, как благословляю вас я! Если ему будет угодно
внять молитве старого грешника, я помолюсь
за вас обоих...
Вопреки ожиданиям многих, Людовик XIV выказал искреннее огорчение по
случаю смерти своего противоречивого дяди,
в котором безумная отвага сочеталась с расчетом, разнузданность - с глубоким
христианским смирением, раскаянием,
щедростью и состраданием к несчастным, унаследованными его сыном Франсуа. К дяде
король обращался, кстати, "мой
кузен". К тому же смерть прибрала в его лице последнего из сыновей Генриха IV. К
большому удивлению многих
придворных, король повелел, чтобы Сезара хоронили по чину принца крови. У гроба
с покойным стоял почетный караул.
Герцогиня, разрываясь между гордостью и горем, молилась рядом. Сильви тоже
подошла преклонить колена и помолиться
вместе с Персевалем, Жаннетой и даже Корантеном, прибывшим из Фонсома, чтобы в
последний раз поклониться человеку,
которому некогда служил. Благодаря приезду Корантена Сильви узнала, что юный
Набо, проживающий в ее пикардийском
замке, постепенно обретает вкус к жизни, приобщаясь к искусству садоводства,
Корантен не мог нарадоваться на этого
ловкого и неизменно улыбающегося помощника.
Потом Сильви, Жаннета и Персеваль уехали в Ван-дом, где должны были
состояться похороны. Там их ждали только
старший сын Сезара Луи де Меркер, ставший после смерти отца герцогом Вандомским,
и двое сыновей Луи -
одиннадцатилетний Луи-Жозеф и десятилетний Филипп, ибо Бофор вместе со своей
эскадрой по-прежнему воевал близ
африканских берегов.
После торжественного водворения гроба Сезара в фамильный склеп Сильви
прочувственно простилась с женщиной,
заменившей ей мать, - Франсуазой Вандомской. Последняя изъявила желание навсегда
остаться рядом с человеком,
которого она любила, который подарил ей таких чудесных детей и при всей своей
непутевости неизменно относился к ней с
нежным восхищением. Она высказала намерение поселиться в Галгофском монастыре,
где заранее заказала себе особую
келью, чтобы жить в ней в монашеском облачении и смирении...
Наконец, прежде чем выехать в Париж, Сильви сочла необходимым совершить
последнее паломничество, добраться
наконец до верхушки башни в Пуатье, на которую она так часто взирала, плача от
ярости, когда слабые ножки четырехлетней
девочки не позволяли ей туда заползти. Тогда она дала себе клятву, что когданибудь
покорит заветную вершину...
И вот теперь клятва была исполнена. Ежась на злом ноябрьском ветру, она
долго любовалась городом и окружающими
ландшафтами, простершимися у ее ног, зная, что никогда сюда не вернется. Ведь
сюда ее ничего больше не влекло, она
превратилась в герцогиню, ровню Франсуа, а башня была теперь покорена раз и
навсегда... И все же она не ощущала счастья.
Ведь вместе с герцогом Сезаром она похоронила собственное детство, а вскоре
наступит пора сказать "прощай" королевематери,
а вместе с ней и своей чересчур короткой юности, которую она не
возражала бы продлить...
Анне Австрийской тоже оставалось прожить считанные дни, и смерть все
больше виделась желанным избавлением от
мук. Лежа в шелковой постели, под синим бархатом с золотым шитьем, под пучками
синих перьев и белыми султанами,
украшающими опоры балдахина, она страдала от болей, которые уже не мог ослабить
даже опиум, с помощью которого
врачи пытались скрасить ее последние часы. К вящему унынию этой ухоженной
красавицы, всегда славившейся тончайшим
вкусом и изяществом, ее заживо гниющая грудь издавала нестерпимое зловоние,
которое приближенные напрасно пытались
разогнать, обмахивая несчастную кожаными испанскими веерами, спрыснутыми
духами...
Этой пытке было суждено длиться до января. Однажды утром, поднеся к глазам
прекрасную некогда руку, умирающая
пробормотала:
- Вот и рука опухла... Пора уходить.
Время ухода действительно настало. Начался неспешный церемониал,
сопровождающий королей до их последнего часа.
Первым делом духовник выслушал пространную, подробнейшую исповедь.
Выходя утром из. кареты, доставившей ее к воротам Лувра, госпожа де Фонсом
увидела вдову маршала Шомбера,
которая тоже покинула карету, забрызганную грязью вперемешку со снегом. Сильви
бросилась к ней и радостно
воскликнула:
- Как вам удалось так быстро приехать, Мария? - Она заключила подругу в
объятия. - На заре я послала в Нантей
курьера с письмом, предлагающим поторопиться, если вам хочется застать королеву
живой...
- Мадемуазель де Скюдери, часто пишущая письма, еще вчера дала мне знать,
что ее величество при смерти. Ей
свойственно преувеличивать, но на сей раз письмо вызвало у меня доверие, и я
выехала еще ночью.
- Я так счастлива, моя милая! Естественно, вы останетесь у меня. Отошлите
свой экипаж, пускай кони отъедятся и
отогреются, нам хватит моей кареты.
Держась за руки, женщины пересекли широкий двор, побелевший за ночь от
снега. На Большой лестнице они нагнали
пожилого господина. Он поднимался по ступенькам, опираясь на палку; многие из
тех, кто направлялся одновременно с ним
к королеве-матери, почтительно приветствовали его. Мария, в девичестве Отфор,
сразу его узнала и остановила.
- Ла Порт? Вот нежданная радость! А ведь говорили, что вы поклялись не
покидать Сомюр...
Отяжелевшее лицо, утомленное долгими годами ревностной службы на роли
первого слуги в покоях сначала у Анны
Австрийской, потом у молодого Людовика XIV, осветилось радостью.
- Госпожа де Шомбер! Госпожа де Фонсом! Счастлив встрече с вами. Я так
надеялся увидеться здесь с вами, хоть
случай и печальный! Не стану спрашивать о вашем здоровье, вы так и остались
молоденькими, какими я вас запомнил.
- Нет, все-таки мы немного повзрослели, - возразила Сильви. - А причину
вашего появления угадать нетрудно, вы
хотите взглянуть на нее в последний раз...
- Да, хочу. С тех пор, как меня удалили от двора за то, что я искренне
высказал свое отношение к кардиналу Мазарини,
я, как вы, возможно, знаете, продал должность, удалился в свое скромное имение
на Луаре. Недавно до меня дошли слухи о
близящейся кончине той, кто была и осталась моей возлюбленной госпожой. Вот мне
и захотелось засвидетельствовать ей в
последний раз свою преданность. Исполнив свой долг, я удалюсь к себе и больше
уже не высуну из дома носа.
- Давайте простимся с ней вместе, - предложила госпожа де Шомбер
взволнованно. - Предстанем перед ней
сплоченными, как в былые времена, когда главной целью нашей жизни была она и ее
счастье!
Вокруг собралось немало народу, и разговор велся вполголоса. В большом
кабинете троица натолкнулась на д'Артаньяна.
- Король там? - спросила у него Сильви.
- Еще нет, но скоро будет. Я явился сюда по собственной воле, чтобы успеть
ее почтить, пока еще есть время. Хотите
зайти вместе со мной? У нее королева и Месье. Мадам недавно стало нехорошо.
В огромной спальне с мебелью из ценных пород дерева, с серебряной
инкрустацией, сильно пахло духами. Анна
Австрийская, от которой только что отошел исповедник, выглядела почти
безмятежной на белых батистовых простынях,
обновленных с утра, на которых лежали мешочки с благовониями. Рядом с ней
находился сын Филипп, он прижимал к
сердцу руку матери и не стеснялся слез, обильно катившихся по щекам. Невестка
умирающей молилась с противоположной
стороны кровати.
Торопясь за капитаном мушкетеров, без труда прокладывающим дорогу в толпе,
трое добрались до серебряной
балюстрады, служившей оградой королевскому ложу. Д'Артаньян и Ла Порт дружно
поклонились, обе женщины присели в
глубоком реверансе. Умирающая, только что открывшая глаза, заметила всех
четверых, и на ее лице появилось выражение
счастливого изумления, ведь это были свидетели ее юных лет и прекрасных любовных
увлечений! Она улыбнулась, даже
протянула им навстречу руку и чуть приподняла голову на подушках. Казалось, ей
хочется привлечь их к себе... Однако
улыбка быстро сменилась гримасой боли. Глаза опять закрылись, голова упала на
подушки, рука - на простынь...
- Король! - раздался зычный голос, и четверка поспешно отошла в сторону.
Все толпившиеся в спальне поспешили в
Большой кабинет, перед причастием королева-мать пожелала побыть без свидетелей с
сыновьями, с каждым по очереди.
Спальня опустела, и король остался с матерью наедине.
Встреча так затянулась, что это вызвало если не беспокойство, то по
крайней мере любопытство. Маршал Грамон,
которого Сильви не видела со времени "дела Фуке" и который, казалось, теперь
тщательно ее избегал, теперь приблизился к
ней как ни в чем не бывало.
- Вы как будто посвящены в тайны богов, герцогиня. Известно ли вам, о чем
так долго беседуют королева-мать и ее
сын?
- Я - придворная молодой королевы, господин маршал, а не королевы-матери.
Если это вас так беспокоит, обратитесь
со своим вопросом к самому королю. Вы так старались занять место среди его
приближенных, что от вас он ничего не станет
скрывать.
Он бросил на нее смущенный взгляд, и его крупный нос приобрел багровый
оттенок.
- Как вы ко мне несправедливы! Я надеялся, что со временем...
- Время не властно над дружбой, господин маршал. Пусть Фуке остается
изгнанником и узником, мне он по-прежнему
дорог.
- А я? Разве я не был вашим другом?
- Были, но слишком давно, и мне удивительно, что вы по-прежнему об этом
вспоминаете. Насколько я знаю, не я
потребовала, чтобы вы удалились. Скорее это работа вашей верной советчицы
Осмотрительности и ее кузена, Образцового
Царедворца.
- Кто бы подумал, что вы так жестоки! Значит, вы забыли, как...
Сильви замахала веером, словно учуяла неприятный запах.
- Прощать я еще способна, но забывчивостью не страдаю. Я не забываю ни
хорошего, ни дурного. Вы стремились
превратить меня в свою любовницу и теперь, когда жена вас покинула, снова,
возможно, вознамерились на мне жениться?
-Ноя...
- Остановимся на этом, прошу вас! Позвольте мне высказать вам
соболезнования, и пойдемте каждый своей дорогой.
Надеюсь, они не пересекутся.
Задохнувшись от этих филиппик, вызвавших у госпожи де Шомбер улыбку,
маршал все равно был готов продолжать
беседу, но ему помешал король, появившийся наконец на пороге спальни. По его
щекам катились слезы, сам он был
смертельно бледен и настолько походил на призрак, что придворные разом смолкли.
Впившись побелевшими пальцами в
набалдашник своей трости, он сделал два шага, повернулся, как истукан, к Месье,
взиравшему на него, но не смевшему
заговорить, и, сделав над собой нечеловеческое усилие, произнес:
- Ступайте к матери, брат мой. Теперь она желает проститься с вами.
Медленно продвигаясь по коридору, образованному расступившимися и
почтительно склонившими головы
придворными, король добрался до двух женщин и Ла Порта и остановился перед ними.
Взгляд его тут же приобрел стальную
твердость.
- Госпожа де Шомбер? В последнее время вы редко у нас бываете. Что
заставило вас появиться сегодня?
Ярко-голубые глаза женщины, которую называли некогда Авророй и которая до
сих пор не утратила права на это
прозвище, гневно блеснули.
- Любовь и верность к ее величеству королеве-матери, которые я сохранила
до сих пор. Мне захотелось ее увидеть,.
- Она вас звала?
- Нет, государь.
- В таком случае вы, несомненно, будете чувствовать себя гораздо лучше в
вашем замечательном Нантей-ле-Одуэн.
Прежде чем ошеломленная Мария нашлась с ответом, Людовик XIV перешел к
Сильви.
- Мы желаем с вами побеседовать, госпожа герцогиня де Фонсом. После того
как королева, наша августейшая матушка,
встретится с господом и получит от него утешение, прошу пожаловать к нам в
апартаменты. Что касается вас, господин де Ла
Порт, то в вашем возрасте вредно так далеко уезжать в разгар зимы. Полагаю, вам
не терпится вернуться в Сомюр?
- Государь...
- Я сказал, в Сомюр!
И король прошествовал дальше с неестественно прямой спиной, обтянутой
парчой, не заботясь более о людях, которых
только что растоптал, хотя они прислуживали ему с пеленок. Вокруг злополучной
троицы уже нарастал шепот, ближние
старались отойти подальше, словно монаршая немилость способна передаваться, как
зараза.
Мария де Шомбер высокомерно оглядела придворных, презрительно хмыкнула и
молвила, беря Сильви под руку:
- Уйдем, дорогая! Нам здесь больше нечего делать. Идемте, Ла Порт.
- Вам обоим придется меня подождать, Мария, - ответила Сильви. - Я должна
остаться, ибо король соизволил
предложить мне аудиенцию. Сядьте в мою карету и подождите там.
- Я не оставлю вас одну в этом дворце!
- Она будет не одна! - вмешался д'Артаньян, все видевший и слышавший. - Я
останусь с госпожой герцогиней и
провожу ее к королю, когда наступит время.
Сверкая глазами и топорща усы, он подал Сильви руку и покинул с ней
Большой кабинет. Однако уже в прихожей им
пришлось остановиться, апартаменты поспешно пересекла Мария-Терезия, чтобы
принять в дверях дворца евхарстию,
доставленную из Сен-Жермен-л'Оксеруа. Весь Лувр замер, пока у изголовья
умирающей присутствовал сам господь. Король
возвратился к матери.
Ждать пришлось долго. Наконец из глубин апартаментов донесся звон
колокольчика у большой золотой дароносицы,
потом - щелканье каблуков сменяющейся стражи. Процессия, возглавляемая
погруженной в молитву королевой, достигла
Большой лестницы и стала величественно спускаться. После этого король вернулся к
себе. Д'Артаньян снова подал Сильви
руку:
- Идемте!
Она попыталась воспротивиться:
- Полно, друг мой! Я нисколько не сомневаюсь, что мне уготована немилость.
Представ перед королем вместе со мной,
вы бросите на себя тень. Король может вам этого не простить.
- Он меня хорошо знает, госпожа, и ему известно, что моя преданность ему
началась с его рождения и угаснет вместе со
мной, однако распространяется не только на него, но и на тех, кого я... словом,
на моих друзей. К тому же, если он меня не
поймет, то я готов нести всю тяжесть последствий немилости.
Взгляд, которым она его удостоила, был полон восхищения и признательности.
Как же милостив господь, позволяющий
опереться в трудную минуту на столь великодушного человека, храбреца из
храбрецов, с беззаветной преданностью
предлагающего ей укрытие от бури, уже обрушившейся на Марию и Ла Порта. Буря эта
непременно затронет и ее, если
верны ее догадки относительно причин королевского гнева...
Готовясь предстать перед королем, д'Артаньян не выпустил руку Сильви, а
всего лишь объяснил главному камергеру, что
останется здесь до конца аудиенции, чтобы самолично проводить герцогиню либо до
ее кареты, либо к королеве - в
зависимости от исхода беседы.
- И не утверждайте, что я должен поступить иначе, - закончил он, обращаясь
к спутнице. - Мне неведома цель вашей
встречи с его величеством, но если он полагает, что ему есть в чем в
...Закладка в соц.сетях
