Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
...бедиться в его
злопамятности.
Произошла эта история в замке Сен-Жермен, где, продолжая пылать страстью к
Лавальер и усердствовать ночами на
ложе своей жены, король умудрился возжелать еще и мадемуазель де Ла Мот-Уданкур,
одну из самых красивых придворных
Марии-Терезии. Он ухаживал за ней настолько неприкрыто, что госпожа де Навай в
силу своих обязанностей при дворе
сочла возможным слегка, совсем чуть-чуть, попенять молодому кавалеру, намекнув,
что любовниц лучше подбирать не среди
окружения жены. Людовик принял выговор как должное, но уже следующей ночью,
вместо того чтобы проникнуть в
спальню возлюбленной обычным путем, забрался, уподобившись мартовскому коту. на
крышу замка, чтобы воспользоваться
слуховым окном. Узнав об этом, герцогиня де Навай распорядилась установить на
крыше решетки. С наступлением темноты
король, попробовав повторить давешний подвиг, был вынужден вернуться не солоно
хлебавши и в сильном раздражении. Не
посмев дать волю своей ярости и покарать смелую женщину, Людовик затаил обиду и
стал ждать подходящего случая для
мести. Таковой вскоре представился.
Король перехватил поддельное письмо испанского короля, предназначенное для
Марии-Терезии и описывавшее роман ее
мужа с Лавальер. Сочинили письмо графиня де Суассон, ее любовник граф де Вард и
граф де Гиш, любовник Мадам.
Подброшено оно было так небрежно, что попало не к королеве, а к ее служанке
Молине, а та, ничего не сказав госпоже,
побежала прямиком к королю. Гнев того был тем сильнее, что найти виноватых не
представлялось возможности. Поскольку
история с решетками еще была свежа в памяти, госпожа де Суассон, верная своей
змеиной натуре, нашептала своему
бывшему возлюбленному, что вдохновительницей письма вполне могла стать главная
фрейлина королевы...
Обрадовавшись подвернувшейся возможности отомстить, Людовик счел, что
поиск виновных увенчался успехом. В тот
же вечер супругам де Навай было велено удалиться в родной Беарн без надежды на
скорое возвращение. Королева-мать
встретила решение сына гневно.
- Вы уже караете за добропорядочность? - вскричала она.
С этого началась размолвка матери и сына, продлившаяся, впрочем, недолго,
Людовик просил у матери прощения, даже
всплакнул, хоть и настаивал, что "не властен над своими страстями" и что всем, в
том числе матери, лучше с этим смириться.
Сильви проводила подругу, печалясь тем сильнее, что теперь главной
фрейлиной становилась бывшая маркиза, ныне
герцогиня де Монтазье (новый титул объяснялся военными подвигами ее мужа),
которую она недолюбливала. Прежде
герцогиня звалась Жюли д'Анжен; она была дочеръю не менее знаменитой маркизы де
Рамбуйе, королевы жеманства;
Монтазье удалось завоевать ее после многолетней осады и посвящения ей сборника
иллюстрированных виршей
собственного сочинения под названием "Гирлянда Жюли". Красавица вышла замуж
только в тридцать восемь лет, побив все
рекорды сохранения девственности. Этой неординарной особе король доверил дела
"Детей Франции", в тот момент
представленных одним дофином. В действительности в ее ведение входили и дела
королевы. Герцогиня быстро проявила
свои способности, попытавшись заставить королеву смириться с романом короля и
Лавальер; бедняжка королева в ответ
твердила одно:
- Я его люблю, люблю, люблю...
- Раз так, вы должны стремиться делать ему приятное и не возражать против
его увлечений. Любовные приключения
мужчины обычно скоротечны...
- Вольно вам так говорить, мадам, когда эта особа - больше королева, чем я
сама! Взять хотя бы все эти праздники...
- Они устраиваются в честь вашего величества и королевы-матери.
- Кому вы это говорите? - вскричала Мария-Терезия, вовсе не бывшая,
вопреки распространенному убеждению,
дурочкой. - Поэты слагают в ее честь стихи, все намеки, все славословия
посвящены ей одной, тогда как мы, королевы,
вынуждены все это наблюдать... и смиряться.
- Напрасно ваше величество так расстраивается. Король не любит слез. Он с
большей радостью вернется к вашему
величеству, если вы будете излучать радость, даже кокетство, а на его избранниц
взирать снисходительно. Поступайте
согласно опыту, давно накопленному в мире!
Сильви не выдержала этих предательских речей и вмешалась:
- Королева не виновата, что страдает! И никакие доводы разума здесь не
помогут...
Тут в покоях королевы появился король, и спор угас, не успев разгореться.
Его неожиданный приход так разволновал
Марию-Терезию, что у нее пошла носом кровь, что не понравилось королю.
- Кровь? Это ново, раньше, моя дорогая, вы радовали меня только слезами.
Подумайте о ребенке, которого носите!
Сказав так, он удалился. Госпожа де Монтазье поспешила за ним следом и
что-то зашептала на ухо. Сильви, Молине и
юному Набо пришлось долго трудиться, чтобы успокоить королеву. Лучше остальных в
этом деле преуспел Набо, он
научился поднимать настроение госпожи пением, смехом и причитаниями на не
понятном ей, но пленительном наречии. За
три года Набо сильно изменился. Теперь это был пятнадцатилетний юноша,
прекрасный, как бронзовая статуя. Королева,
капризная, как и положено беременной, постоянно требовала его к себе, он стал ей
так же необходим, как шоколад, который
она поглощала в ужасающих количествах, портя себе зубы. Неудивительно, что его
постоянное присутствие, как и
присутствие карлицы, раздражало новую главную фрейлину.
- Дойдет до того, что королева произведет на свет какого-нибудь уродца, -
твердила она всем, кто согласен был ее
слушать. - Лучше убрать от нее все уродливое, способное плохо повлиять на
ребенка.
Однако Мария-Терезия не соглашалась расставаться с людьми, напоминающими
ей о детстве, проведенном в пропахшем
ладаном безмолвии кастильских дворцов. Ее поддерживала в этом упорстве Анна
Австрийская, пуская в ход остатки своего
влияния.
Старая королева, страдавшая в свои шестьдесят три года от рака груди,
сознавала, что близится тяжелое угасание, и
готовилась к уходу в мир иной, проводя все больше времени в дорогом ей Валь-деГрасе
или у кармелитов на улице Булуа,
куда нередко наведывалась и ее невестка. С королевой-матерью неизменно
находилась верная Мотвиль, у нее ежедневно
бывал исповедник, отец Монтегю, некогда, в миру, - лорд Монтегю, возлюбленный
герцогини де Шеврез. Госпожа де
Фонсом, жалевшая страдалицу всей душой, часто сопровождала ее; узы дружбы,
связывавшие ее с госпожой де Мотвиль,
только крепли. Больная королева с удовольствием принимала женщину, которую попрежнему
с улыбкой звала "моя
кошечка".
Вечером после возвращения из Фонтенбло, убедившись, что Мария-Терезия
удобно устроилась в своих просторных
апартаментах в Лувре, Сильви приказала отвезти ее к Персевалю де Рагнелю, как
происходило всегда, когда двор временно
находился в Париже. Она любила встречи с крестным, милую атмосферу его дома на
улице Турнель; ее собственное жилище
на улице Кенкампуа оставалось половину года запертым, а большая часть слуг
перебиралась в Фонсом или в Конфлан,
которому Сильви отдавала предпочтение. У Персеваля она могла встретить дочь,
тянувшуюся к шевалье все больше, а к
матери, увы, все меньше.
После ночи в Фонтенбло, когда Мари призналась в любви Франсуа, а в
особенности после отъезда брата с человеком,
которого она упорно продолжала любить, девушка сильно изменилась. С матерью она
виделась, главным образом, во дворце,
а если и наведывалась к ней, то только в надежде - чаще тщетной! - узнать
"новости о Филиппе", хотя Сильви знала, о ком
ей хочется услышать на самом деле.
Уже не испытывая к матери прежней привязанности, любя ее как бы по
обязанности, поверхностной и рассеянной
любовью, она стала безраздельно преданной Мадам, видела в жизни смысл, только
когда находилась при ней, твердила, что
согласна жить только в Тюильри или Сен-Клу, и отказывалась от всех претендентов
на ее руку и сердце. Лозен всего лишь
промелькнул в сонме последних, она быстро дала ему понять, что, отлично зная об
его увлечении принцессой Монако, не
видит ни малейшего смысла исполнять при нем бесславную роль постоянно
обманываемой супруги, к которой предъявляют
всего три требования, пополнить поредевшие финансы, нарожать детей и, главное,
помалкивать. Однако, вопреки
ожиданиям, эта откровенная отповедь не оттолкнула его от Мари, а превратила в ее
преданного друга.
- Черт возьми, мадемуазель, такой вы нравитесь мне еще больше! Как же я
сожалею о вашем отказе, я с удовольствием
взял бы в жены такую умницу, а не только красавицу! Выходит, у вас нет желания
стать графиней де Лозен?
- Ни малейшего! Не стану отрицать, не будучи красавцем, вы тем не менее
наделены неоспоримым шармом. Увы, на
меня он не действует. Но вы не расстраивайтесь, очень многие дамы находят вас
неотразимым!
- Неужели вас не устроил бы даже союз двух свободных людей? Я следил бы за
респектабельностью, вы подарили бы
мне одного-двух наследников и стали бы, удовлетворяя мое тщеславие, уважаемой в
свете, знатной дамой...
- Я собираюсь ею стать без вашей помощи. Знайте, что я решила выйти замуж
за принца, не меньше!
- Что ж, яснее не скажешь. Как вам будет угодно! - Он улыбнулся своей
неподражаемой хищной улыбкой. - Давайте
все забудем и станем просто друзьями! Только настоящими - знаете, как дружат
мальчишки? Вы состоите при Мадам, я -
при короле; похоже, мы можем быть друг другу полезны...
- А вот это меня устроило бы! - просияла Мари. - Не предавайте меня, и я
вас не предам.
Так завязалась дружба, которая со временем получила совершенно неожиданное
для Мари продолжение.
Оказавшись в библиотеке Персеваля и усевшись напротив него у камина, где
потрескивали поленья и откуда доносился
упоительный запах печеного картофеля, Сильви долго молчала, наслаждаясь редким
покоем, о котором приходится только
мечтать в королевских дворцах, где за тобой всегда кто-то подглядывает, где тебя
подслушивают, подсиживают, подставляют
тебе ножку...
Закрыв глаза и откинув голову на высокую кожаную спинку кресла, Сильви
избавлялась от усталости, вызванной
переездом, волнением последних мгновений перед отбытием из Фонтенбло, мелкими
неудобствами и происшествиями в
пути, когда все встречные только к тому и стремятся, чтобы поглазеть на короля.
Главный недостаток всякого королевского
двора - это придворные; хуже всех были придворные молодого Людовика XIV,
губительно действовавшего на подданных
своим неисправимым высокомерием. Госпожа де Фонсом предпочитала теперешним
прежних, те сохраняли хоть какие-то
остатки собственного достоинства. Король усиленно дрессировал свою знать, и это
настолько не устраивало Сильви, что она
уже задавалась вопросом, долго ли еще сумеет выносить атмосферу, в которой
задыхалась. Если бы не бедная королева,
такая одинокая, к которой она сильно привязалась и которую жалела, она бы давно
попросилась в отставку.
- Видимо, я все-таки сделаю это, - неожиданно произнесла она. - Дождусь,
когда королева родит, - и...
Персеваль, склонившийся над книгой, поднял голову и обнаружил, что Сильви
не спит, а смотрит на него.
- Удивительно, - отозвался он, - что вы так долго раздумывали. Вы не
созданы для придворной жизни с ее
ловушками, интригами, хитростями...
- Да, интригами я сыта по горло, но, признаться, мне жаль королеву. К тому
же мне хотелось бы позаботиться о
будущем своих детей - в этом я нисколько не отличаюсь от других людей, а также
разобраться в своих семейных делах, я
редко вижу дочь, а с сыном разлучилась уже три года назад. Все, что я от него
имею, - это письма, посылаемые мне в
редкие моменты, когда флот бросает якоря, Да и они чаще написаны рукой аббата
Резини...
- Не пренебрегайте этими письмами. Они рассказывают вам о житье-бытье
Филиппа лучше, чем если бы он писал их
сам. Ведь он считает своим долгом сообщить вам, что с ним все в порядке, что он
обожает господина де Бофора и скучает по
матери, вот и все. Мастера пера из него не получится. К тому же сам герцог тоже
вам пишет, хоть и, готов признать,
нечасто...
Эти слова вызвали у Сильви улыбку.
- Он тоже не виртуоз слова. Когда Франсуа не прибегает к помощи секретаря,
его каракули кишат орфографическими
ошибками.
- Вас это не должно тревожить. На первом месте должны стоять чувства...
Персеваль ласково улыбнулся, видя, как краснеет Сильви. Он не переставал
благодарить бога за сближение этих двух
дорогих ему людей, о котором давно мечтал, даже надеялся, что все кончится
браком, ведь они были созданы друг для друга
и так хорошо друг друга знали и понимали! Приближалось время позаботиться и о
Филиппе, рано или поздно он вернется из
путешествий и будет нуждаться в официальном покровительстве. Несмотря на то, что
Сен-Реми вот уже три года не подавал
признаков жизни, а его сообщница скучала от одиночества в провинциальном
захолустье, шевалье де Рагнель не верил, что
они окончательно избавились от презренного авантюриста. Тот наверняка затаился
где-то неподалеку, дожидаясь, чтобы о
нем забыли и чтобы тяжкая десница короля, едва его не зацепившая, устала
оставаться занесенной над его головой; рано или
поздно, если только его не приберет случайная смерть, он наверняка напомнит о
себе...
В разговорах с Сильви Персеваль никогда не касался этой темы, предпочитая,
чтобы она не мучилась воспоминаниями о
самых тяжких мгновениях своей жизни. Скрывал он от крестницы и свежую новость о
герцоге, полученную из других
источников, Бофор и его люди закрепились в Джиджеле, крепости на алжирском
побережье, в честь взятия которой в соборе
Парижской Богоматери отслужили 15 августа мессу, но после этого вести о нем
перестали поступать, ибо берберы
перехватывали у своих берегов всех курьеров.
Судьбе было угодно, чтобы события этого вечера, начавшегося для Сильви так
мирно, приняли совершенно другой
оборот. Началось все с появления Мари. Сильви и Персеваль уже садились за стол,
когда она влетела в дом, как вихрь. Она
имела привычку не входить, а вбегать. При ее появлении осень покорно уступила
место весенним краскам, так чудесно она
смотрелась в своем синем бархате и белом атласе с опушкой из меха горностая. Не
замечая мать, она кинулась на шею к
Персевалю.
- Я не виделась с вами целую вечность! Как же я соскучилась! О
самочувствии не спрашиваю, нынче вы еще моложе,
чем всегда...
Не давая ему перевести дух, она засыпала его поцелуями, после чего,
развернувшись на каблуках, оказалась нос к носу с
Сильви. Встреча с матерью притушила ее радость, как ушат воды, выплеснутый на
весело трещавший факел.
- Матушка? Вы здесь? Я не знала, что вы вернулись в Париж.
- А ведь возвращение двора сопровождается оглушительным шумом! - заметил
Персеваль, недовольный новым тоном
девушки и огорчением Сильви. - Разве Тюильри так уж далеко? Или там все глухие?
- Просто придворные Мадам превратились в нежелательных персон, в парий. С
тех пор, как наша принцесса снова
забеременела, нас перестали приглашать. "Забавы волшебного острова" тоже были
устроены не для нас, Версаля мы не
видели... Она говорила это, стоя перед Сильви и даже не пытаясь к ней
приблизиться.
- Ты не хочешь меня обнять? - пробормотала мать горестно. Ее состояние не
составляло секрета для крестного. Тот
уже нахмурил брови, но Мари сама ответила:
- Конечно, хочу.
Она легко прикоснулась губами к щеке Сильви, но увернулась от материнских
объятий, сказав:
- Вы выглядите бесподобно, как всегда! Примите мои поздравления. Я пришла
за новостями, крестный, - обратилась
она к Персевалю. Дети Сильви называли его так же, как их мать, хотя в
действительности были крестниками не его, а короля.
- Вы получили свежие письма?
- После нашей последней встречи - ни одного, но...
- А вы, мама?
Сильви отошла к полке с книгами, чтобы скрыть слезы, и ответила, не
оборачиваясь:
- Разве ты не знаешь, что все письма, отправляемые из-за моря, из
предосторожности адресуются шевалье де Рагнелю?
- Знаю, но что же из того? Возможно, у него есть письмо для тебя, о
котором он не желает упоминать...
- Что за мысли!
- Зачем же ему ставить меня в известность? Когда любовник пишет письмо
своей любов...
Пощечина оборвала ее на полуслове. Нервы сдали не у Сильви, уязвленной в
самое сердце словами дочери, а у Персеваля,
размахнувшегося от души. Нежная щечка Мари запылала огнем.
- За кого ты меня принимаешь? - крикнул он. - За сводника? Я - шевалье де
Рагнель, это обязывает! Что до
оскорбления, которое ты только что нанесла родной матери, то ты будешь просить
за него прощения. На коленях!
Его худые, но твердые, как сталь, пальцы впились в запястье Мари. Сильви
вступилась за дочь:
- Не надо, умоляю! Оставьте ее. Чего стоят слова раскаяния, произнесенные
по принуждению? Мне больше хотелось бы
узнать, откуда у Мари такие сведения о моей личной жизни.
- Слышала? Отвечай! - Рагнель уже не пытался вывернуть Мари руку, но не
отпускал ее. Мари небрежно пожала
плечами.
- Я не утверждаю, что моя мать по-прежнему близка с господином де Бофором,
но раньше дело обстояло по-другому.
Возможно, с тех пор минуло немало времени, но их любовь по-прежнему жива.
- Это не ответ на мой вопрос. Кого ты наслушалась?
Мари неопределенно махнула рукой.
- В Тюильри и Сен-Клу немало осведомленных людей. Они не видят в этом
ничего дурного, наоборот, они восхищены...
- Кто?!
- Вы делаете мне больно!
- Будет еще больнее, что бы ни говорила твоя мать, если ты не ответишь
толком! В последний раз спрашиваю, кто эти
болтуны?
- Граф де Гиш... Шевалье де Лорен... Маркиз де Вард...
Персеваль издал смешок, не предвещавший ничего хорошего.
- Любовник Мадам, любимчик Месье и сообщник госпожи де Суассон в подлом
деле подбрасывания подложного
испанского письма! Хорошо же ты подбираешь себе Друзей! Поздравляю! Ты
предпочитаешь прислушиваться к этому
змеиному шипению, к этим злонамеренным шалопаям, которые запачкали свои родовые
имена альковными
приключениями... А я-то думал, что ты нас любишь...
Он выпустил ее и оттолкнул от себя. Мари упала в кресло, покинутое
матерью, и разрыдалась.
Сильви протянула к дочери руку, глядя Персевалю в глаза и мысленно
приказывая ему не шевелиться. Какое-то время она
молча наблюдала, как дочь проливает слезы. Только когда Мари немного
успокоилась, мать сказала Персевалю:
- Вас она любит по-прежнему, в этом нет никаких сомнений, у нее нет
никаких причин на вас злиться. Я - Другое дело.
Вам отлично известно, что она влюблена в господина де Бофора и считает меня
своей соперницей.
Разве я ошибаюсь? - прошипела Мари сквозь слезы.
Я никогда ей не была и не буду. Мари! Мне известно о твоей любви к нему,
известно даже больше, чем я подозревала
раньше. Ты кажешься себе сильной, а я вспоминаю саму себя в пятнадцать лет,
вспоминаю собственные увлечения...
- Когда такое сердце, как мое, отдано мужчине, я над ним уже не властна.
- Придется с этим согласиться. Но послушай, что я тебе скажу, если бы
господин де Бофор попросил моей руки, я бы
согласилась без тени сомнения.
- Ты отлично знаешь, что он этого никогда не сделает! - крикнула Мари и
снова залилась слезами.
Сильви не успела ей ответить, во дворе раздался цокот конских копыт, и
Пьеро доложил о приезде посланца королевы.
К огромному изумлению Сильви, перед ней преклонил колена Набо. Чтобы не
вызывать удивление у прохожих, он
накрылся конской попоной и сменил привычный тюрбан на черную шляпу с широкими
полями, которую снял в дверях,
обнажив короткие курчавые волосы.
- Королева больна и несчастна. Ей требуется ее верный друг, - сказал Набо
по-испански. Он всегда обращался к
Сильви на этом языке. Прежде чем подарить его Марии-Терезии, Бофор позаботился,
чтобы он выучил испанский язык как
родной. Это не мешало ему неплохо изъясняться и по-французски.
- Кто тебя послал?
- Госпожа де Мотвиль. Она приехала вечером...
- Где остальные? Где госпожа де Бетюн, госпожа де Монтазье?
- Бетюн устала и уехала спать. Другая ужинает у фаворитки...
- Кто дал тебе мой адрес?
- Мотвиль.
Деваться было некуда, приходилось возвращаться в Лувр без надежды
вырваться оттуда в скором времени. Обреченно
вздохнув, Сильви отослала молодого негра обратно, пообещав, что поедет за ним
следом, велела Пьеро подготовить ее
карету и только тогда повернулась к дочери.
- Если ты не должна возвращаться рано, оставайся здесь. Это пойдет тебе на
пользу.
- Я никуда не тороплюсь. Мадам снова чудит, заперлась со своей подругой
госпожой де Лафайет и принцессой Монако.
Остальные фрейлины давно меня раздражают...
Под "остальными" Мари имела в виду не тех, чьей дружбы вопреки своему
желанию лишилась, Монтале, изгнанную
после истории с "испанским письмом" и снова наблюдавшую за спокойным течением
родной Луары, и Тоней-Шарант,
вышедшую замуж. После смерти жениха, маркиза де Нуармутье, погибшего на глупой
дуэли вместе с герцогом д'Антеном,
она полюбила брата герцога, маркиза де Монтеспана, мужественного воина, богатого
предками, но не деньгами, и вышла за
него, чтобы вести жизнь, полную страсти и трудностей.
- Постарайтесь задержать ее на ночь, крестный, - прошептала Сильви, обняв
Персеваля. - Я не люблю, когда она
выходит в город после наступления темноты. Даже карета - не спасение...
Он, желая успокоить, сжал ей руку, после чего Сильви ушла, ни разу больше
не взглянув на дочь. Теперь она знала, чем
объясняется ее странное поведение, и понимала, что всякая попытка сблизиться,
покуда Мари не одумается, только ухудшит
положение. Оставалось жить надеждой и уповать на мудрость Персеваля.
Ситуация в Лувре оказалась хуже, чем она предполагала. Сильви думала, что
у Марии-Терезии очередное несварение
желудка, вызванное, как водится, чрезмерным потреблением шоколада и неумеренной
тягой к чесноку, и не ошиблась. Запах
в спальне и служанки, чистящие ковры, подтвердили ее опасения, но этим дело не
исчерпывалось. Королева возлежала с
распущенными волосами, в слезах, и комкала простыни. Все говорило о нервном
припадке, прекратить который не удавалось
ни Молине, ни ее дочери.
Все тело несчастной, изуродованное огромным животом, корчилось в
судорогах. Женщины, столпившиеся в спальне,
наблюдали за ней с ужасом, крестились и бормотали молитвы. Что скажет король,
если решит, что королева Франции
одержима дьяволом? К ней даже боялись позвать врача.
Сильви вспомнила историю с роженицей, которую удалось успокоить
фонсомскому костоправу. Она приказала Молине
приготовить ванну теплой воды и послать к аптекарю за полынью, чтобы приготовить
из нее отвар. Госпожа де Мотвиль, не
отходившая от королевы и встретившая появление Сильви с огромным облегчением,
должна была выгнать из спальни всех,
кому там было нечего делать, и поставить к дверям караул.
Ночью кризис утих и королева забылась, а с ней и Сильви, для которой в
одной из комнат поставили кровать, чтобы она
могла с комфортом дождаться родов у королевы. Но стоило Сильви скрыться из виду,
как королева стала издавать
душераздирающие крики. В последующие дни ее ждали еще более страшные мучения.
На следующий день врачи, приглашенные королем, поставили диагноз
"трехдневная лихорадка" - вывод, который мог
бы сделать любой профан, потому что и слепой увидел бы, что у королевы жар;
кроме этого, она жаловалась на боль в ногах.
Эскулапы применили универсальный способ лечения - кровопускание, причем крови,
как водится, не пожалели. За
считанные дни из бедной Марии-Терезии выпустили немало ее благородной испанской
крови. Скоро боли в ногах усилились,
и акушер Франсуа Буше озабоченно сказал королю:
- Боюсь, королева разродится преждевременно, до Рождества.
Были немедленно приняты необходимые меры. По тогдашним правилам родильная
койка, с самого начала беременности
прикрепленная к потолку парадной спальни, была опущена, освобождена от чехлов,
защищавших ее во время частых
переездов, когда ее обязательно брали с собой, и помещена под своеобразный
шатер, под которым можно было свободно
перемещаться, не тревожа роженицу. Под другим шатром, поменьше, были разложены
хирургические инструменты. В
момент появления младенца на свет полы шатра раздвигались, чтобы принцы,
принцессы и прочие знатные персоны,
собравшиеся рядышком, ничего не упустили и в случае чего сами удостоверились,
что ребенка не подменили.
Меры оказались своевременными. На рассвете 16 ноября у королевы, у которой
уже несколько дней продолжались
эпизодические слабые схватки, пошли схватки посерьезнее. Ее перенесли в парадную
спальню, куда явился король;
королева-мать и так почти все время проводила у постели невестки и, забыв про
собственные страдания, пыталась ее
утешить. Постепенно рядом с ними появились прочие члены семейства и знать
королевства.
Наконец за полчаса до полудня Мария-Терезия, измученная и лишившаяся сил,
издала протяжный крик и произвела на
свет девочку, облик которой всех удивил. Она была меньше обычного новорожденного
младенца, но странно было не это -
ведь она родилась на месяц раньше срока, а цвет тельца - не красный, как
полагается, а фиолетовый, почти черный. Король
был поражен едва ли не больше всех остальных.
- Ребенок не дышит! - провозгласил д'Акен, главный врач короля. Забрав
младенца в соседнюю комнату, где перед
камином лежала подушечка для оказания первой помощи, он умелым движением пальца
освободил носик и ротик от "густых
и клейких жидкостей", препятствовавших дыханию, затем, взяв ребенка за ножки,
стал шлепать его по попке, пока не
добился первого крика. Однако, даже ожив, девочка не приобрела требуемого
оттенка.
Ничего страшного, - сказал врач королю, следовавшему за ним по пятам. -
Это последствия асфиксии. Кровь в
которую не поступает воздух, застаивается и темнеет. Пройдет несколько дней - и
все наладится.
- Хочу вам верить...
Как ни доверял король медицине, его тон был не очень воодушевленным,
поэтому д'Акен отвел глаза, чтобы не
встречаться с ним взглядом. Он, впрочем, не стал опровергать первого своего
заключения, а Людовик предпочел не
настаивать. К тому же оба не надеялись, что такой младенец выживет.
...Закладка в соц.сетях
