Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
... бы он был здесь один, но ведь он -
человек военный, привержен дисциплине и
не может по собственной прихоти задержать в этой дыре четыре десятка мушкетеров.
А теперь поднимемся в свои комнаты и
попросим подать нам ужин туда.
Сопровождаемые женой хозяина, они зашагали к крутой лестнице, стараясь не
обращать внимания на двух любителей
вина за дальним столиком. Проходя мимо них, Рагнель как бы невзначай спросил у
хозяйки, в какие комнаты она их поселит.
- В первую и вторую по правой стороне, - был ответ. Филипп усмехнулся в усы.
Чуть позже, дождавшись, когда
солдаты ушли в казарму, он постучался в ближайшую к лестнице дверь, за которой
отдыхал Персеваль.
- Вот уже два дня мы не находим себе места! - зашептал он, поздоровавшись. -
Вообразите, что мы подумали, когда
увидели мушкетеров, а потом застали матушку за беседой с д'Артаньяном!
- Успокойся, пока что все идет неплохо... Персеваль коротко пересказал
Филиппу разговор с капитаном мушкетеров и
признался, что считает эту встречу удачей, ведь благодаря ей они смогут явиться
к Сен-Мару, даже не прося о приеме
напрямую. - Именно это и не дает мне покоя! Вы хоть представляете, какой
опасности подвергнетесь?
- Кто не рискует, тот ничего не добивается. Твоя мать полна решимости
прибегнуть к оружию, которым владеет.
Вспомни, что тебе рассказывали в Париже, десять лет тому назад, находясь в СенЖан-де-Люз,
она помогла мушкетеру по
фамилии Сен-Мар избежать виселицы, которая грозила ему по обвинению в воровстве.
В качестве благодарности он вручил
ей письмо, где обязался пожертвовать своей жизнью и честью, если она его об этом
попросит. Об этом долге она и
собирается ему напомнить.
- За десять лет человек может измениться до неузнаваемости. Что, если этот
тюремщик не сочтет возможным выпустить
в счет долга столь знатного узника? Гансевиль считает, что ему опасно ночевать
на постоялом дворе. Он снял в городе домик
между старым дворцом принцев Акейских и церковью Сен-Морис, что на возвышении.
Он выдает себя за потомка
Вильардуэнов, бывших здешних властителей, ищущего следы предков.
- Кто его на это надоумил?
- Никто. Он действительно происходит от Вильардуэнов - по женской линии.
Когда нам показывали старый дворец, он
об этом вспомнил. Отсюда и идея воспользоваться этим совпадением. Его постоянное
присутствие в таверне могло бы
вызвать подозрение. В домике он чувствует себя свободнее, люди относятся к нему
сочувственно, а в таверну он
наведывается ежедневно - выпить винца и заморить червячка. Говорит он мало, зато
напрягает слух. Он не прочь угостить
завсегдатая-другого, вот у людей и развязываются языки. Здесь уже которую неделю
гуляют слухи о сверх важном узнике в
маске. Якобы ему запрещено снимать маску под страхом смерти, у него нет права
говорить, разве что с самим комендантом
крепости, который приносит ему еду и все необходимое. Зато белье ему стелят
тончайшее и кормят, как дорогого гостя...
- Кто-нибудь догадывается, как его зовут, кто он вообще такой?
- Пока что нет, но, когда рядом нет солдат, люди любят об этом посудачить.
Вот как обстоят дела, милый крестный. Все
это не помешало мне подготовиться, как мы и договаривались в Париже. У Гансевиля
стоят кони, кроме того, я купил
одномачтовое суденышко, дожидающееся нас в порту Мантон.
- Зачем же ты старался, раз считаешь, что все это - напрасный труд?
- Разве я так говорил? Я другого боюсь, что Сен-Мар предпочтет смерть, но не
выпустит узника, исчезновение которого
не сумеет потом объяснить. Но и тогда мы сможем выйти из положения - а все
благодаря маске... Гансевиль вызвался
занять его место!
- Занять его место?!
- Если кто-то на такое способен, то только он. Они - мужчины одного возраста,
одного роста, с волосами почти
одинакового оттенка, не говоря уже о голубых глазах. К тому же право
приближаться к узнику принадлежит одному
коменданту... По-моему, это единственный шанс осуществить матушкин замысел!
Замысел действительно был гениален - и благороден. Персеваль пришел в
восторг, однако его энтузиазм быстро угас.
- Вы оба отлично знаете, каков Бофор. Неужели вы воображаете, что он на это
согласится?
- Придется его уговорить. Это Пьер обещает взять на себя. К тому же... Ведь
там будет матушка! Кстати, придется вам
примириться с тем, что вас заменит Гансевиль.
- Хочешь, чтобы я позволил ей сунуться в ловушку в одиночку?
Филипп положил руки на плечи старому другу, чье внезапное огорчение сильно
его растрогало.
- Она будет не одна, вы забыли про Гансевиля? Ведь он готов пожертвовать ради
нее жизнью! К тому же - вы уж не
сердитесь - он моложе вас и лучше владеет оружием.
- Очень деликатный способ напомнить, что я - всего лишь старая развалина! -
проворчал Персеваль, сбрасывая с плеч
руки Филиппа, пытавшегося его утешить. - Хотя по сути ты прав... Кстати, где
живешь ты сам?
- Здесь, разумеется, хотя на месте не сижу. Я много гуляю, чтобы создалось
впечатление, будто мы с Гансевилем
познакомились только здесь... А теперь постарайтесь уснуть. Меня тоже клонит ко
сну.
На следующий день Сильви, как и было условленно, сказалась больной.
Забравшись под гору одеял, она кашляла так, что
рядом с ней трудно было долго находиться.
Явившийся за ней д'Артаньян услыхал от хозяйки таверны, собиравшейся отнести
наверх кувшин горячего молока.
- Бедная госпожа простудилась. С ней ее дядюшка.
Д'Артаньян задумчиво свел брови на переносице.
- Я поднимусь с вами. Переговорю хотя бы с ним...
Оставив Сильви на попечение сердобольной женщины, Персеваль вышел из ее
комнаты и пригласил д'Артаньяна в свою.
- Она так безрассудна! - запричитал он. - Совершенно не бережется! Взять хоть
эту поездку, когда зима уже на носу,
не безумие ли? Но она и слушать меня не желала. Я уже давно зарекся ей
перечить...
- Если вы намерены помешать Сильви, воспользовавшись ее простудой, то
оставьте надежды, мое давнее знакомство с
ней позволяет предсказать, что она доберется до туринской плащаницы, раз
поставила себе такую цель.
- Увы, это так. А как насчет нашего свидания с господином де Лозеном?
- Все готово. Я пришел предупредить, что Сен-Мар примет вас сегодня в девять
вечера. Не скрою, добиться этого было
непросто. Никогда еще не видел его настолько робким, настолько пугливым. Такое
впечатление, что он сидит на бочке с
порохом. Теперь я гадаю, чем это вызвано. Смех, да и только! Своего я добился,
но для этого пришлось раскрыть инкогнито
герцогини. Он признал, что у него перед ней должок...
- Должок? - фыркнул шевалье де Рагнель. - Не высоко же он ценит свою жизнь и
честь...
- То же самое он услыхал от меня. Чего же вы хотите, ведь он больше не
мушкетер, а всего лишь тюремщик. И притом
неплохо оплачиваемый. Ничего удивительного, что он совершенно переродился.
Теперь придется сообщить ему, что
герцогиня захворала и встреча переносится. Сам я не уеду отсюда, пока вы не
повидаетесь со своим Сен-Маром.
От этих слов д'Артаньяна Персевалю стало так же, если не более, жарко, как
Сильви под ее одеялами.
- А как же ваши служебные обязанности, подчиненные?
- С ними вернется в Париж Каюсак, мой бригадир. Я нагоню их по пути.
Персевалю пришлось крепиться, чтобы не завопить "караул!". Впрочем, его
собеседник ничего не заметил. Физиономия
шевалье выражала бесконечное смирение. Его рука легла на плечо мушкетера.
- И думать об этом не смейте, мой благородный друг! Мы не допустим, чтобы
ради нас вы пренебрегали своим
священным долгом. Вы и так превзошли себя, добившись от господина де Сен-Мара
разрешения на нашу встречу с беднягой
Лозеном. Моя крестница не позволит, чтобы вы так себя утруждали.
- Что вы, ради госпожи де Фонсом я способен на гораздо большее! Поймите, я
просто не смогу бросить ее, больную, в
этих скалах!
- Иными словами, вы мне недостаточно доверяете? - протянул Персеваль,
старательно изображая обиду. - А ведь я в
некотором роде лекарь и беру на себя смелость заверить вас, что она скоро
встанет на ноги. Паломничество ее окончательно
исцелит. Вы увидите ее в Париже живой и здоровой.
- Я не хотел вас оскорбить, шевалье. Отлично знаю, что вы печетесь о ней, как
родной отец. Что ж, хотя бы загляну к
ней проститься... Да, чуть не забыл! Вот ваш пропуск в замок. Без него вас не
пропустят дальше первого караула.
Предупрежу Сен-Мара - и тотчас обратно.
Опасность провала была так велика, что Персевалю пришлось посидеть несколько
минут в кресле с закрытыми глазами,
прежде чем идти к Сильви с отчетом. Она успокоила его:
- Какой преданный друг! - Она нежно вздохнула. - Да, встретив его здесь, мы
перепугались, но, согласитесь, он, сам
того не ведая, несказанно нам помог. Этому пропуску нет цены! Конечно, ради него
пришлось поволноваться, но вы
оказались на высоте и не сказали ничего лишнего.
Сильви была так признательна д'Артаньяну и испытывала к нему такое искреннее
чувство дружбы, что наговорила ему
ласковых словечек, когда он пришел проститься, и пообещала молиться за него в
Турине. Однако, услышав стихающий галоп
его коня, она облегченно перевела дух. Ночь была холодная, воздух прозрачный, и
мушкетерам ничто не должно было
помешать спуститься с гор на равнину... Оставалось потерпеть три денька, иначе
ее внезапное недомогание и столь же
внезапное выздоровление вызвали бы подозрение.
На четвертый день Сильви и Персеваль покинули постоялый двор и выехали в
направлении Турина. Через четверть лье
они свернули с дороги на тропу, которая привела их к разрушенной ферме. Филипп
давно обнаружил эти развалины и
показал их Грегуару, пока его мать соблюдала постельный режим. Там их уже ждали
Филипп и Гансе-виль. Предстояла
ночевка под звездами, а затем - долгожданная встреча с Сен-Маром, который уже
был предупрежден о времени визита.
Никогда еще часы и минуты ожидания не тянулись так медленно. Все пятеро
торопились начать дело, к которому так
долго готовились, и одновременно страшились неудачи. Решающее значение
приобретало поведение Сен-Мара. Если тот
сочтет, что, разрешив Сильви безобидное свидание с одним из своих подопечных, он
сполна выплатит свой долг, то
истинной цели операции будет грозить провал. Персеваль чувствовал себя все менее
уверенно, но старался скрывать это от
остальных. Ему предстояло ждать развязки в стороне от места событий,
единственным провожатым Сильви должен был
стать Пьер де Гансевиль, выдающий себя за Рагнеля, а последний готовился
томиться вместе с Филиппом среди развалин,
дожидаясь возвращения экипажа. Если только они его дождутся... Рагнель не считал
возможным делиться своими
тягостными сомнениями, чтобы не усугублять тревогу, которую наверняка испытывали
его сообщники.
Впрочем, двое из них с виду были полны оптимизма. Сильви воодушевлял
предстоящий подвиг ради человека, которого
она никогда не переставала любить, Пьер де Гансевиль и подавно претерпел полное
перерождение. Куда подевался человек,
погруженный в бездну отчаяния, готовый даже наложить на себя руки, которого
Филипп повстречал в Марселе? С
приближением решающей минуты и, возможно, схватки, которая станет в его жизни
последней, его переполняли взявшиеся
невесть откуда силы. Встретившись у разрушенной фермы, Сильви молча обняла его
со слезами на глазах, однако он
подбодрил ее улыбкой.
- Не надо плакать, госпожа герцогиня! Ничто не делает меня таким счастливым,
как дело, которое мы собираемся
осуществить с божьей помощью. Я так искренне возносил молитвы, что теперь уверен
в успехе.
- Вы действительно считаете, что он согласится уступить свое место вам, если
мы сумеем до него добраться?
- Иного не дано. Ведь я бы сам избрал ту же самую жизнь в заточении, какая
ждет меня здесь, если бы на свете не было
его. Я оплакивал бы мою ненаглядную жену в самом суровом из монастырей,
приближая встречу с ней на том свете. Знаю,
что буду счастлив в тюрьме Пинероль, ведь благодаря моему самопожертвованию он
обретет свободу на острове, куда вы его
отвезете. Он и там останется пленником, но размеры нового узилища будут
соответствовать масштабу его личности, к тому
же с ним будет море...
К этому было нечего прибавить.
Наступила ночь, а с ней и конец ожиданию. Пока Гансевиль проверял свое оружие
- два пистолета и кинжал, спрятанные
под широким черным плащом, Сильви обняла на прощание сына и крестного, замерших
в тревоге. Она делала вид, будто о
расставании навсегда не может быть и речи, хотя вовсе не была уверена в успехе.
Потом молча села в карету. Рядом с ней
примостился Гансевиль. Грегуар хлестнул лошадей.
По пути они не произнесли ни слова. Была холодная, светлая ночь, глаза быстро
привыкли к темноте. Сильви то и дело
поглядывала на своего спутника, хранившего гробовое молчание. Лишь беззвучное
шевеление его губ свидетельствовало,
что он произносит молитвы, которые она не хотела прерывать. Чем ближе
становилась цель поездки, тем беспокойнее билось
ее сердце, а руки, обтянутые перчатками, холодели все сильнее. Когда, преодолев
мост, карета остановилась у первого поста,
она инстинктивно нащупала руку Гансевиля и отчаянно ее стиснула. Грегуар
протянул постовому пропуск, тот внимательно
его изучил, освещая фонарем. Гансевиль посмотрел на Сильви и так обнадеживающе
улыбнулся, что ей сразу стало легче.
Солдат вернул кучеру пропуск, отдал честь и махнул рукой. Грегуар пустил
коней шагом. Еще два поста - и они
оказались в центральном дворе замка, над которым нависала тюремная башня,
значительно превосходившая высотой
остальные три. Стражник повел посетителей к коменданту, занимавшему просторные
апартаменты между замковой часовней
и большой юго-восточной башней.
Там Сильви ожидал приятный сюрприз. Она не слишком жаловала суровые
средневековые замки, однако из здешних
окон открывался вид на долину, мебель была подобрана со вкусом, в убранстве
чувствовалась женская рука. Только сейчас
Сильви вспомнила, что Сен-Мар женат на сестре любовницы Лувуа, слывущей
непревзойденной красавицей и столь же
непревзойденной дурочкой. Вспоминает ли Сен-Мар Маитену Эшевери, ради которой в
свою бытность мушкетером
совершал безумства?..
В этой башне содержали Фуке и Лозена. Риссан, военный комендант, занимал
южную башню, третья башня
предназначалась для заключенных рангом пониже.
Стражник оставил посетителей в тесной комнатушке, заставленной шкафами и
заваленной книгами, посреди которой
высился стол, тонущий в бумагах. Сильви опустилась в одно из двух кресел,
Гансевиль остался стоять.
Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и в кабинет вошел Сен-Мар. За
истекшие десять лет он сильно изменился.
Его фигура раздалась вширь - превращение кавалериста в сидельца-чиновника не
проходит без последствий! Бритое лицо
располнело; парик мешал рассмотреть, седеют ли у него волосы. Серые глаза,
запомнившиеся Сильви полными слез, были
теперь сухи и тверды, как камни вверенной ему крепости. Впрочем, он принял
гостью учтиво и улыбчиво, проявив все
радушие, на которое был теперь способен; мнимый Персеваль удостоился от него
всего лишь сдержанного приветствия.
- Кто мог предвидеть, что нам предстоит встреча в столь негостеприимном месте
и так не скоро!
- Да, десять лет - немалый срок. Но и не такой уж большой! Я рада, что вы не
забыли наши былые... добрые
отношения.
- Как я мог их забыть, будучи так вам обязан!
- Мне приятно это слышать.
- Мне известна цель вашего визита. Я распоряжусь, чтобы сюда привели
господина де Лозена, вашего друга. Увы, на
продолжительное свидание не рассчитывайте. Полагаю, вы меня понимаете.
Было заметно, что он спешит со всем этим покончить. Он уже шагнул к двери, в
которую вошел, но Гансевиль преградил
ему путь.
- Погодите, сударь! Зачем так торопиться? Госпожа де Фонсом еще не сказала,
чего в действительности желает.
- Но господин д'Артаньян уведомил меня...
- Господин д'Артаньян знал не все. Разумеется, мы сильно привязаны к
господину де Лозену...
- Но в действительности нам нужен не он, а пленник в черной бархатной маске.
И не на минуту, а для того, чтобы
забрать его отсюда! - закончила за Гансевиля Сильви.
Сен-Мар рывком повернул голову, словно его ужалила змея. Сильви уже стояла,
развернув старое письмо.
- Я... Не понимаю, о чем вы...
- Прекрасно понимаете! Речь о человеке, вернее, о принце, которого недавно
доставили сюда из Константинополя и
которого вам велено держать в заключении тайно. А также о письме, в котором
черным по белому написано, что ваша жизнь
и ваша честь принадлежат мне и что я могу потребовать того и другого, когда
пожелаю.
- Так вот за чем вы явились? Вы ошибаетесь! Здесь нет никакого принца.
Признаюсь, одного заключенного я и впрямь
содержу тайно, занимаюсь им лично и никому не показываю. Это некий Эсташ Доже,
причина заключения которого мне
неведома. Я знаю про него одно, два года назад его арестовали в Дюнкерке и
доставили сюда...
Сен-Мара прервал стук в дверь. Появился надзиратель, не знавший, куда девать
руки, и комкавший берет.
- Чего тебе? - пролаял комендант.
- Я про Доже, лакея господина Фуке... Он заболел, и мы не можем найти врача.
Наверное, съел какую-нибудь гадость...
Теперь катается по полу и орет. Что делать?
- Я почем знаю? Дай ему рвотное и отыщи врача. Ступай!
Надзиратель кинулся за дверь, как напуганная крыса. Гансевиль подступил к
коменданту с угрожающей улыбкой.
- Доже, говорите? Лакей Фуке? Доставлен два года назад? Так нам явно нужен не
он. Тот, о ком мы толкуем, томится у
вас всего месяца четыре. Хотите, чтобы я напомнил, как его зовут?
- Нет! Или вам расхотелось жить? Признаюсь, у меня есть один заключенный,
личность которого должна оставаться
неизвестной для всех - слышите, для всех! Мне приказано убить его, если он
снимет маску или потребует связаться с кемлибо,
помимо меня.
Мысль о доверенной ему безжалостной миссии придала Сен-Мару уверенности.
Сперва он сильно испугался, но теперь
страх уступил место ярости.
- Вы посмели явиться и потребовать его освобождения в обмен на этот клочок
бумаги, не имеющий значения ни для
кого, кроме меня? Я написал вам, любезная госпожа, что вы можете распоряжаться
моей жизнью? Увы, этого заключенного
вправе у меня потребовать один король. А теперь должен вас огорчить, раз вам
известна разгадка этой страшной тайны, я
обязан выполнить суровый приказ, вы отсюда не выйдете. Во всяком случае,
живыми...
Он уже потянулся к шнурку звонка, но Гансевиль опередил его и с такой силой
стиснул руку, что он застонал от боли.
Вытащив из-за пояса кинжал, Гансевиль приставил кончик к животу Сен-Мара. -
Тихо, приятель! Теперь мы знаем цену
твоего слова, зато ты знаешь далеко не все, у нас есть сообщники, для которых
твоя тайна - тоже не тайна. Если мы отсюда
не выйдем, то по всей Франции разнесется молва. Особенно чутко к ней отнесутся в
Париже, не забывшем своего "Короля
нищих".
- Я вам не верю. Вы пытаетесь меня запугать...
- Неужели? Или ты забыл, что в десяти лье отсюда, в Турине, правит герцогиня
Мария-Жанна Батиста, племянница
герцогини де Немур, урожденной Вандомской, весьма привязанная к дядюшке?
- Ничего не хочу об этом слышать!
- Придется потерпеть. Пусть мы погибнем, но тайна будет раскрыта. Это погубит
вместе с нами и тебя, а король получит
новую Фронду.
- Мне в любом случае не жить. Что со мной, по-вашему, случится, если я отдам
вам заключенного? - Сен-Мар снова
потянулся к шнуру, и снова безрезультатно. Гансевиль кровожадно осклабился.
- Сейчас я тебе подскажу... Ровным счетом ничего!
- Бросьте! Думаете, я пошлю господину де Лувуа депешу, так, мол, и так, ваш
пленник сбежал... Мы тут только тем и
занимаемся, что исключаем возможность подобного несчастья. Если это может вас
утешить, с пленником хорошо
обращаются, просто право посещать его принадлежит мне одному. Я одновременно и
его тюремщик, и слуга.
- Кто говорит о бегстве? Ваше узилище не опустеет. Если вы передадите
заключенного присутствующей здесь госпоже,
его место займет другой человек.
- Любопытно, кто же? Уж не вы ли?
- Именно я! Приглядись ко мне, Сен-Мар! Я одного с ним роста, блондин, как и
он, у меня голубые глаза, и я все о нем
знаю, потому что жил рядом с ним с детства, будучи его оруженосцем. Я знаком со
всеми его привычками, образом жизни.
Его образ мыслей - и то для меня не тайна. Я для того сюда и приехал, чтобы
сесть в тюрьму вместо него.
- Что я слышу? Вы сами себя приговариваете к пожизненному заключению? Ведь
ему уготована именно эта судьба.
Небывалая преданность!
- Тем не менее это так. Мне некого любить, кроме него. Я все потерял...
Он ослабил хватку, и Сен-Мар воспользовался этим, чтобы, массируя руку,
отступить к письменному столу.
- Допустим.. - проговорил он, задыхаясь. - Допустим; я выполняю ваше
требование. Что случится потом? Я знаю
ответ на этот вопрос, едва оказавшись на свободе, он начнет подстрекать своих
сторонников, превратится в главаря банды.
Напрасно вы упомянули Фронду!
В разговор вступила Сильви:
- Клянусь своей жизнью спасением души, ничего такого не произойдет. Я увезу
его на самый край света, в уголок,
известный только ему и мне. Он станет никем, жизнь его будет такой же тайной,
как в вашей тюрьме, с той лишь разницей,
что сторожить его будут небо, море и... моя любовь.
Комендант переводил взгляд серых глаз с одного посетителя в черном на
другого. Оба были похожи на надгробные
памятники. Женщина была преображена любовью и уже витала мыслями далеко от
крепости, мужчина, наоборот, зловеще
хмурился и вложил кинжал в ножны только для того, чтобы сжать рукоятку
пистолета. Сен-Мар понимал, что оказался в
ловушке, но смириться с этим не мог.
- Нет... - простонал он. - Не могу... Уходите. Я забуду о вашем посещении.
- А мы ничего не способны забыть, - тихо откликнулась Сильви. - Если я уеду
без него, вы все равно останетесь в
проигрыше, вся Франция будет знать, что он жив и находится в неволе. Мы поднимем
бунт! \
- У вас ничего не выйдет. Фронда далеко в прошлом...
- Верно, зато нет числа тем, кто предан герцогу и отказывается верить в его
гибель. Облик его знаком всему
королевству, от берегов Прованса до северных рубежей. Повсюду он сражался и
повсюду оставил неизгладимый отпечаток.
Ведь он - адмирал Франции, герцог де...
Сен-Мар одним прыжком преодолел отделявшее его от Сильви расстояние и зажал
ей ладонью рот, чтобы она не
произносила страшное имя. Сильви мягко отодвинула его ладонь и продолжила твердо
и убедительно:
- Так вот почему он обречен до конца жизни оставаться в маске? Что ж, в таком
случае никто никогда не узнает, что
черный бархат скрывает совсем другое лицо. Что мы с вами...
- Что, если сюда нагрянет с инспекцией господин де Лувуа? Что, если он
захочет его видеть?
- Очень просто! - ответил Сен-Мару Гансевиль. - Вам доставили заключенного
уже в маске?
- В маске.
- Вы ни разу не видели его лица?
- Ни разу. Мне сразу передали строжайший приказ не сметь на него смотреть.
- В таком случае вы лишены возможности знать, не подменили ли вашего
подопечного на долгом пути из
Константинополя. Вы приняли того, кого вам привели, вот и все! Что касается
Лувуа, то что ему делать в вашем замке,
заваленном снегами? Инспекция - фи, это недостойно его величия! То же самое
относится к Кольберу. Они не приедут хотя
бы потому, что не захотят вызвать разговоры.
- Вдруг кто-то пожалует взглянуть на Фуке или на Лозена - вашего друга? -
напомнил он с горькой усмешкой, глядя
на Сильви.
- Мы с ним действительно друзья, - подтвердила она, грустно улыбаясь, - как и
с господином Фуке. Хотя бы ответьте,
как он себя чувствует в своем бесконечном заточении?
- Отменным его здоровье никогда нельзя было назвать, зато он спокоен и полон
смирения, черпаемого в глубокой
христианской вере. Он полностью послушен божьей воле, чего никак не скажешь о
господине де Лозене...
- В любом случае никакие "инспекции" вам не грозят, - нетерпеливо проговорил
Гансевиль. - Королю не хочется
вспоминать о своем бывшем министре финансов, пока тот не отдаст богу душу. Что
касается Лозена, то он отбывает
наказание, и вряд ли кто-нибудь будет баловать его вниманием. Так что решайтесь.
Время подгоняет.
Воцарилась тишина. Сен-Мар, сгорбившись в кресле, взвешивал все "за" и
"против"; гости не мешали ему раздумывать.
В эти минуты высочайшего напряжения у Сильви так колотилось сердце, что,
казалось, оно вот-вот выпрыгнет из грудной
клетки; Наконец Сен-Мар поднялся и шагнул к Гансевилю.
- Завернитесь в плащ, надвиньте на глаза шляпу и идите за мной. А вы,
сударыня, ждите здесь.
Прежде чем оба вышли, Сильви кинулась к преданному другу, с которым должна
была разлучиться навсегда, привстала
на цыпочки, обняла его и расцеловала.
- Да хранит вас господь! Да будет благословенно ваше благородное сердце!
- Пусть господь будет милостив к вам обоим - этого мне достаточно для
счастья, - ответил Гансевиль, целуя Сильви.
Тюремщик, превратившийся в сообщника, уже манил его в полумрак коридора.
Прошло немало времени. Сильви по настоянию стражника села в карету и
дожидалась развязки там. Она отчаянно
пыталась унять сердцебиение и не отводила глаз от ворот, освещенных двумя
факелами. Наконец она увидела, как из них
выходит Сен-Мар в сопровождении закутанного в плащ мужчины, до того похожего на
Гансевиля, что у нее сжалось горло
от страха провала. Не говоря ни слова, комендант подсадил спутника в карету,
отдал честь госпоже де Фонсом, захлопнул
дверцу и, жестом приказав кучеру трогать, зашагал к соседнему корпусу, из
которого вышли двое его подчиненных.
От смертельной тревоги Сильви едва осмеливалась дышать. В карете было темно,
она видела рядом всего лишь густую
тень и не могла пойти на риск нарушить молчание, пока они не выехали из
крепости. Тем не менее надежда мало-помалу
возвращалась, у Гансевиля не было причин играть с ней так долго в молчанку.
Наконец посты остались позади. Стража проверила карету при въезде и не видела
оснований препятствовать ее выезду.
Когда был преодолен последний барьер между тюрьмой и свободой, Грегуар
подхлестнул лошадей. Черная тень
зашевелилась, полы плаща раздвинулись, показалс
...Закладка в соц.сетях
