Жанр: Любовные романы
ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ТАЙНЫ 3. Узник в маске
...нулась от
меня, как отвергла и свою любовь к тебе,
когда узнала, что ты - отец Филиппа.
- Как она сумела это узнать?
- Значит, вы не получили письмо Персеваля? Ей открыл глаза все тот же
проклятый Сен-Реми, просочившийся в
окружение твоего брата Меркера. Она познакомилась с ним у госпожи де Форбен.
- Это ничтожество добралось до Прованса? Почему я его не встречал, почему
ничего о нем не слыхал?
- Видимо, он тебя остерегался. А может, изменил внешность. Так или иначе.
Мари призналась, что презирает меня. Если
я выйду за тебя замуж, то придется расстаться с последней слабой надеждой
вернуть рано или поздно дочь. Уверена, она попрежнему
в тебя влюблена.
- Но я-то не люблю ее так, как ей хотелось бы! Я пошел ей навстречу только
потому, что она грозила наложить на себя
руки у меня на глазах, а еще потому, что об этом меня просила ты сама. Я
собирался тянуть с браком как можно дольше в
надежде, что она образумится или встретит более достойного жениха. Вот уже
несколько месяцев я только о том и твержу в
своих молитвах.
- Боюсь, как бы она не пошла в меня, - молвила Сильви с грустной улыбкой.
- Скорее она меня уже перещеголяла. В
день нашей с тобой первой встречи мне было всего четыре года от роду, а она
познакомилась с тобой двухлетней
малышкой... Она никогда тебя не разлюбит.
- Потому что меня любишь ты? Какое счастье слышать это, моя ненаглядная!
Знаешь, по пути из Бреста в Ла-Рошель мы
сделали остановку на острове Бель-Иль, и там я кое-что придумал насчет
осуществимости нашего брака... О, Сильви, теперь
я люблю этот остров даже сильнее, чем прежде! Ведь это - единственное место в
целом свете, где я познал подлинное
счастье.
- Охотно верю.
- Так задержи же меня на этом свете! Дай согласие выйти за меня, когда я
вернусь. Клянусь богом, мы все бросим и
сбежим туда вдвоем... Мы исчезнем! Мы уже не будем никому мозолить глаза, и про
нас все забудут.
- Неужели это может получиться? Горя желанием убедить Сильви, Франсуа
гладил ее руки. Он очень боялся, что она его
оттолкнет, но у Сильви уже не было желания сопротивляться. Слитком долго она
боролась!
- Слово дворянина, так все и будет! - пообещал он, прижимая ее к себе. -
Только пообещай стать моей женой.
- Возвращайся, и я буду твоей.
Он еще крепче сжал ее в объятиях, и они надолго застыли на берегу пруда,
любуясь водной поверхностью, гладь которой
нарушали время от времени птицы-рыболовы. Перед тем, как встать и отправиться
обратно в замок, они позволили губам
слиться в поцелуе.
На заре Бофор направился в Париж, где ему, по его словам, "оставалось
уладить кое-какие мелочи". С ним поехали
Гансевиль, с которым он не собирался разлучаться до последней минуты, и Филипп,
которого он с радостью оставил бы на
несколько дней с Сильви. Однако молодой человек, боясь подвоха, предпочел не
отставать от него ни на шаг.
Обитатели Фонсома долго утешали аббата Резини, устыдившегося своего
ожирения, ведь тучность лишала его
возможности перемещаться.
- Выше голову, святой отец! Если ваше горе исчерпывается только этим, вы у
нас живо отощаете. Лами станет потчевать
вас постными бульонами, горелыми корками да водой! К следующей кампании вы опять
станете молодцом.
Больной поднял на Персеваля глаза ребенка, лишенного сладкого.
- Это станет для меня жестокой пыткой! Господь бог и лакомства - это все,
что мне остается, ибо Филипп уже вырос и
больше не нуждается в моих наставлениях. Меня больше не возьмут в плавание...
- Неужели это вас настолько огорчает? Вот не знал, что вы - прирожденный
мореход!
- Увы, мореходом я себя больше не назову, но кто же теперь станет снабжать
вас новостями?
Не он один горевал об этом. Сильви заранее боялась грядущей неизвестности,
ощущения, что Филипп и Франсуа
перенеслись в иной мир, где стали совершенно недоступны...
Бофор сильно покривил душой, назвав дела, ожидавшие его в Париже,
"мелочами". Ведь ни король, ни Кольбер не
желали успеха этой экспедиции, к которой их принуждал папа, и не собирались
сильно досаждать своим турецким
союзникам. Бофору было указано, что в его распоряжении останутся только
парусники, тогда как галеры перейдут под
командование Вивонна. Командующим экспедицией был назначен герцог де Навай -
человек храбрый, но не отличавшийся
острым умом и во всем подчинявшийся герцогине Сюзанне. Для вящей уверенности,
что экспедиция окончится ничем, в нее
не включили великого Тюренна. Вивонна просили не слишком усердствовать, подольше
задержаться со своими галерами у
итальянских берегов и добраться до Канди только тогда, когда дальнейшее
промедление будет уже казаться смехотворным.
На этом унижения Бофора не кончались, ему было строго-настрого запрещено
покидать борт корабля! Получалось, что он
должен сложа руки наблюдать за боевыми действиями против турок. Тут уж герцог не
стерпел и пожаловался папе, который
тотчас направил Людовику XIV послание. В нем говорилось, что командующими
экспедицией назначаются племянник папы
принц Роспиглиози и герцог де Бофор, причем последний, прославившийся своей
отвагой, должен иметь возможность водить
войско в бой. Король и его министр, пристыженные папой, вынужденно отступили,
однако ясно дали понять, что, не
возражая против экспедиции как таковой, не собираются ее финансировать. Это
заранее обрекало Бофора на разорение, тот
был вынужден распродать все свое имущество, чтобы покрыть огромные расходы,
начиная с постройки великолепного
флагмана "Монарх", заложенного в Тулоне.
Все эти требования, которые заставили бы отступить любого, в чьих венах не
текла кровь Годфруа де Буйона, служили
для всех, кто хорошо относился к Бофору, в первую очередь для возмущенного
Дюкена, доказательством, что Бофора не
ждут назад с Канди, иначе почему король решил, что герцогу больше не понадобятся
средства для жизни?
Отдавал ли тот себе отчет, что попал в ловушку? Бофор нетерпеливо отвергал
все советы, ведь он собирается воевать за
христианскую веру, как поступал бы, если бы стал мальтийским рыцарем! Все прочие
мелкие обстоятельства совершенно его
не касаются. Он согласился даже, чтобы итальянцы, возглавляемые папским
племянником, не именовали его "ваше
высочество", раз на это обращение не имеет права их принц.
- Мне нет до всего этого никакого дела! Я стремлюсь лишь к тому, чтобы
доказать свою доблесть.
Впрочем, 2 июня, накануне отплытия из Марселя, он написал королю
пространное письмо, заканчивавшееся тирадой,
"Полагаю, все мы удовлетворены, всех на земле и на море связывает дружба и
согласие. Все делается единодушно. Не хочу
даже предполагать, что может быть иначе... По моему разумению, это должно
принести удовлетворение вашему величеству,
который сделал бы мне честь, если бы соблаговолил подтвердить свое отношение ко
мне как к своему верному подданному.
Обращаться к вам с этой просьбой меня принуждают как все эти обстоятельства, так
и многие прочие, каковые мне не
позволяют упомянуть почтительность и верность долгу. Посему остаюсь верным и
преданным слугой вашего величества.
Герцог де Бофор".
Людовик XIV, испытав, должно быть, приступ угрызений совести, распорядился
выделить Бофору денег, которые тот
раздал беднякам Марселя.
Утром 4 июня 1669 года флот покинул марсельский порт Ласидон. Флагман
"Монарх" сиял на солнце позолотой, которой
был покрыт от ватерлинии до верхушек мачт. Над его пушками в количестве
восьмидесяти штук раздувались на ветру новые
паруса и трепетали четыре штандарта адмирала с гербом Вандомов, ликами святых
Петра и Павла, сине-золотым факелом и
французскими лилиями. Казалось, море и солнце принадлежат одному этому
величественному кораблю, затмевавшему
следовавшую за ним эскадру из тринадцати судов. Бофор, гордо стоявший на мостике
рядом с шевалье де Лафайетом, своим
первым помощником и другом, даже не оглянулся при прощальном залпе пушек форта
Сен-Жан и не взглянул напоследок на
берег Франции. Его не интересовал рев толпы, собравшейся проводить эскадру.
Взгляд его был прикован к синим водам
Средиземного моря, манившим его, как сладкие женские объятия. Вдали, на
древнегреческом острове, его ждала слава...
По прошествии полутора месяцев потрясенная Франция узнала о провале
экспедиции и гибели герцога де Бофора, чье
тело так и не было найдено. Та же судьба постигла его молодого адъютанта Филиппа
де Фонсома.
Шевалье приходился братом монахине Луизе-Анжелике, подруге Людовика XIII,
и зятем Мари-Мадлен, подруге Мадам и
сочинительнице "Принцессы Клевской".
Часть Ш БАРХАТНАЯ МАСКА
1670 год
11. ИСТИННЫЙДРУГ
Сильви прощалась с имением Фонсом. Опираясь на руку Персеваля, она
совершала последнюю прогулку по саду, прежде
чем пройтись по комнатам замка и проститься со слугами. Апрель выдался
необыкновенно теплым и солнечным, природа
торжествовала, благоухала сирень, яблони и вишни покрылись белым цветом, каждая
свежая травинка, казалось, излучала
радость оттого, что вылезла из земли и снова потянулась к свету. По пруду бежала
легкая рябь от игривого ветерка, вода
искрилась, словно кто-то на дне запускал фейерверки... Увы, вся эта прелесть не
могла рассеять горе двоих людей в трауре,
не замечавших почти ничего вокруг. Персеваль видел, как по лицу его спутницы
сбегают слезы. Он еще сильнее сжал ее
руку.
- Давайте возвращаться. Вы напрасно себя терзаете...
- Возможно, но я прожила здесь столько лет, что просто обязана
поблагодарить всю эту красоту и проститься с ней.
Конечно, мне невыносимо сознавать, что она уже никогда не будет принадлежать
моему Филиппу... Он так любил Фонсом! У
меня разрывается сердце при мысли, что ему уже не суждено наслаждаться этим
покоем, что его тень не потревожит
будущих владельцев... Разве могли мы вообразить всего десять месяцев тому назад,
что негодяй Сен-Реми добьется своего и
что Кольбер, действующий с согласия короля, поддержит его требования в судах?
- Это тем более поразительно, что Бофор и Филипп признаны погибшими
исключительно по докладу этого же человека.
Никто не знал, что он отплыл вместе с флотом в качестве добровольца, под
вымышленным именем...
В начале февраля Сен-Реми возвратился из Константинополя, где лечился
после ранения и пленения на острове Канди, а
затем был освобожден самим султаном Мехмедом IV, передавшим с ним послание
французскому королю, в котором
говорилось, что герцог де Бофор был пленен в бою и обезглавлен. Сен-Реми якобы
опознал его голову среди прочих
русоволосых голов, предложенных ему для обозрения... Новость об этой смерти, в
которую французы, в первую очередь
парижане, никак не могли поверить, пробавляясь самыми невероятными слухами, была
встречена при дворе надлежащим
образом, был объявлен траур, в соборе Парижской Богоматери устроена прощальная
церемония у пустого катафалка. Все это
усугубило горе Сильви, если раньше у нее теплилась надежда, что ее сын и друг,
считавшиеся пропавшими без вести, какимто
образом выжили, то теперь эта надежда испарилась. Раз Бофор погиб, значит, и
Филипп, не отходивший от него ни на шаг,
не мог увернуться от оттоманского меча.
Однако ей предстояло спуститься еще на одну ступеньу вниз, в бездну
отчаяния, ввиду прерывания рода герцогов де
Фонсомов королевская канцелярия, посоветовавшись с парламентом и приняв во
внимание имеющиеся документы,
постановила присудить этот титул господину де Сен-Реми, дабы исправить
несправедливость, жертвой которой он был, и
наградить за услуги, оказанные Короне.
Новый удар, нанесенный герцогине, возмутил д'Артаньяна. Давно зная от нее,
что представляет собой в действительности
Сен-Реми, которого он видел у короля, он не сдержался и высказал свое отношение
к происходящему Людовику, причем
сделал это с присущей ему грубоватой откровенностью.
- Мне неизвестно, государь, чем провинилась перед вашим величеством
госпожа де Фонсом, но ее проступок был,
видимо, очень тяжким, раз изгнание ее самой, а затем гибель ее сына не
показались вам достаточной карой. Иначе зачем
было ее обирать?
- Во что вы вмешиваетесь, д'Артаньян?! - гневно вскричал король, ничуть,
впрочем, не напугав своим гневом бравого
мушкетера.
- Я просто передаю то, что говорят добрые люди. Впрочем, в этом дворце
таких еще надо поискать. Царедворцы - те
захлопают в ладоши и поспешат наговорить комплиментов новому герцогу... Но я-то
знаю, как бы к этому отнеслась ваша
августейшая матушка!
- Оставьте в покое мою мать! Призывая в свидетели ее память, вы делаете не
самый лучший выбор... - Спохватившись,
что фраза прозвучала странно, король закончил: - Вы ошибаетесь, нищета герцогине
не грозит. Ей оставят наследство,
доставшееся после гибели мужа, и замок Конфлан, принадлежность которого ей не
вызывает сомнений. Это облегчит ее
ссылку, ведь она сможет проживать совсем рядом с Парижем.
- Слишком скромная компенсация за кровь, пролитую покойным маршалом и ее
сыном! Передать титул этому
ничтожному соискателю, хотя вашему величеству известно, что он покушался на
жизнь Филиппа!
- С тех пор он искупил свою вину. И довольно об этом, капитан. Цените мою
снисходительность! За вашу
непочтительность вы поплатитесь всего лишь месячным арестом. За это время
успеете остыть, ибо на сегодня вы, по-моему,
не в меру горячи.
Д'Артаньян не стал противоречить. Он знал, что натянутый тон короля
предвещает вспышку ярости, и опасался не
столько за себя, сколько за Сильви, которая могла бы пострадать из-за его
заступничества. Прежде чем подвергнунуть себя
самого домашнему аресту, он передал командование лейтенанту и нанес короткий
визит в Пале-Рояль, однако Мари не
застал, она отправилась молиться к кармелиткам на улицу Блуа. Зато Мадам оказала
ему любезный прием.
- Я передам Мари, что вы хотели ее повидать. Смерть брата стала для нее
жестоким ударом, и она будет признательна
вам за попытку отстоять интересы ее семьи. Королю случается проявлять непонятную
жестокость! А ведь всем известно, что
он нередко бывает и удивительно добр...
Однако д'Артаньян уже не верил в доброту Людовика XIV. Добравшись до
своего жилища, он вооружился пером и
написал Сильви длинное письмо, где высказал все, что накопилось у него на
сердце, заверив, что она может всегда
рассчитывать на его преданность.
Сильви и Персеваль возвращались с прогулки по саду. Во дворе слуги грузили
два экипажа, но появление новой
дорожной кареты заставило их отвлечься. Один опустил подножку, другой распахнул
дверцу. Раздались радостные возгласы,
из кареты вышла стройная светловолосая девушка, тоже в скорбном траурном
одеянии. Ее тотчас узнали.
- Боже! - воскликнула Сильви. - Мари! Мари дотрагивалась до ладоней людей,
тянувшихся к ней словно в надежде на
добрые вести. Потом кто-то указал ей на сад и, видимо, сказал о гуляющих. Мари,
подобрав юбки, устремилась к ним. Не
добежав трех шагов, она остановилась.
- Матушка, - молвила она голосом, искаженным от волнением, - я приехала
просить у вас прощения.
Она уже хотела упасть на колени, но Сильви не позволила ей этого сделать.
Охваченная радостью, какую уже HI чаяла
испытать, она раскрыла дочери объятия. Бледность Мари и страдание,
запечатлевшееся на ее прелестном лице
свидетельствовали, что она тоже нуждается в утешении.
Мать и дочь долго стояли, обнявшись, осыпая друг друга поцелуями и не
стесняясь слез.
- Я давно тебя простила, - прошептала Сильви. - Увидеть свою доченьку -
разве я могла даже мечтать об этом! Ах,
Мари, ты сама не знаешь, какую радость доставила своим возвращением!
- Ты обрадовала всех нас, - вставил Рагнель. - Хоть я и не сомневался, что
ты не сможешь не приехать, не сможешь
не разделить с матерью эти страшные часы.
Персеваль тоже обнял Мари, однако проявленная им при этом сдержанность не
прошла мимо ее внимания.
- Вы меня не простили? - спросила она печально.
- Я не буду более непримирим, чем твоя мать, хотя мне сейчас больнее, чем
ей, пусть я и люблю тебя по-прежнему.
Когда мы томились в неведении о твоей судьбе, она чуть не скончалась от тревоги,
а когда мы все узнали, она помешала мне
отправиться к тебе, чтобы высказать в присутствии Мадам, что я о тебе думаю. В
сущности, она была права, я бы только все
усугубил. Теперь я счастлив, мы все забудем. Но известно ли тебе, что уже через
час мы уезжаем?
- Я обратила внимание на приготовления. Но отчего такая спешка? Куда вы
направляетесь?
- Не хотим дожидаться, пока новый хозяин выставит нас из пределов своих
владений, - объяснил Персеваль с горечью.
- Мы переезжаем в Конфлан - единственное, что король милостиво соизволил
сохранить за твоей матерью. Да и то
потому, что замок принадлежит ей самой, ибо она еще в детстве получила его в дар
от покойной герцогини Вандомской, да
хранит господь ее душу. - Произнося эти слова, шевалье снял шляпу.
Сильви всхлипнула. Герцогиня Франсуаза скончалась в сентябре в своем
старом особняке в предместье Сент-Оноре, куда
возвратилась после отплытия флотилии, чтобы быть поближе к новостям. Ел уже
исполнилось семьдесят, и она не выдержала
известия о смерти сына, как его не выдержал ее старший сын, Луи де Меркер,
кардинал-герцог Вандомский, который, как
рассказывали, был совершенно раздавлен трагическим известием. К страданиям
Сильви прибавилась скорбь по женщине,
заменившей ей мать, которую она по причине ссылки не смогла навестить на
смертном одре.
Мари нежно взяла мать под руку и медленно повела ее к дому.
- Бедная герцогиня! - прошептала она. - Можно подумать, что над Вандомами
навис злой рок.
- О, да, - молвил Персеваль. - Она пережила троих детей - что может быть
трагичнее этого? Да сохранит господь
двоих мальчиков, которым предстоит преумножать славу этого гордого рода,
молодого герцога Луи-Жозефа - ему только
исполнилось шестнадцать, и счастливчика Филиппа, вернувшегося с Канди
невредимым. Он, впрочем, горько оплакивает
ненаглядного дядюшку.
- Эта смерть многих оставила безутешными, - тихо сказала Мари. - Труднее
всего смириться с мыслью, что его уже
не придется увидеть, что жизнь пройдет без него...
- Ты все еще любишь его... - прошептала Сильви, беря дочь за руку. - Не
надо было возвращать ему его слово.
- Нет, я поступила правильно! Иначе он бы меня возненавидел.
Персеваль поспешил сменить тему, чтобы разрядить обстановку.
- Наш отъезд, видимо, нарушает твои планы? Ты собиралась пробыть здесь
несколько дней?
- Нет, я только заглянула сюда ради примирения с вами, прежде чем пересечь
море, которое всегда полно сюрпризов.
Мадам уезжает в Англию, король посылает ее на встречу с братом, Карлом II, чтобы
восстановить согласие наших
королевств. Это будет нечто вроде чрезвычайного посольства. Разумеется, я еду с
ней. Но путешествие продлится недолго,
Месье, свирепствующий с тех пор, как был отправлен в ссылку шевалье де Лорен, не
отпускает жену дальше Дувра, где мы
проведем всего три дня.
- Это и жестоко, и глупо! - возмутился Персеваль. - Раз король принял
решение...
- Месье не всегда склоняется перед волей короля. Он болезненно ревнует
жену к ее успеху, а после смерти их сына он ее
возненавидел... Где бы они ни жили - в Пале-Рояль, Сен-Клу или Виллер-Котре,
согласие устанавливается редко. Но мне
надо сказать вам еще кое-что. Я вынуждена принять решение, которое вы, надеюсь,
тоже мне простите...
- Снова прощение? - удивленно протянула Сильви.
- Да, причем опережающее само прегрешение. Человек, который поселится
здесь вместо вас, зовущийся Сен-Реми,
давно в меня влюблен. Я решила выйти за него замуж.
- Что?! - дружно выкрикнули Сильви и Рагнель, не поверив своим ушам.
Герцогиня побледнела, как полотно, шевалье,
наоборот, сделался красный, как рак.
- Ты рехнулась? - прорычал он.
- Ничуть. Поймите же, король хочет этого брака, так как видит в нем способ
снова привить к главному стволу
отломившийся побег.
- Король! - фыркнул Персеваль. - Опять король!
- Да, это неизбежно. Он думает, что у нас будут дети. Если я не соглашусь,
он навяжет ему другую жену. Я решила не
противиться. Уверяю вас, никаких детей у нас не будет...
- Не делай этого, прислушайся ко мне! - взмолилась Сильви. - Пусть тебя не
успокаивает близкий к пожилому возраст
жениха. Если ты будешь отказывать ему в. том, что он имеет право от тебя
потребовать как супруг, то он принудит тебя к
этому силой. На свое счастье, ты еще не знаешь, какую жестокость способен
проявить мужчина, возжелавший женщину! -
Она поежилась, припомнив былое. - Это оставляет неизгладимые...
Но Мари не захотела слушать дальше. Она порывисто обняла мать, чмокнула ее
в щеку и заторопилась к своей карете.
- Пускай сперва найдет для этого время! - донесся до них ее голос. - Не
беспокойтесь за меня! У меня осталась верная
подруга - госпожа де Монтеспан. Мадам тоже не даст меня в обиду. Они сумеют мне
помочь.
- Боже! - простонала Сильви, закрыв лицо руками. - Что она задумала? Стать
женой убийцы! Делить с ним дом и
постель! Это немыслимо!
Персеваль пожал плечами и снова взял Сильви под руку.
- При дворе Людовика XIV случается и не такое. Но я доверяю Мари. У нее
твердый характер, и ее трудно сломить.
Кому знать это лучше, чем вам? Если с ней по-прежнему дружна красавица Атенаис,
то это означает, что она будет под
надежной защитой. Говорят, король от госпожи де Монтеспан без ума...
Ему пришлось умолкнуть, к ним направлялся аббат Резини, сжимавший в руках
требник, словно этот день не отличался от
всех прочих. Ничто в его облике не говорило о подготовке к отъезду.
- Вы куда, аббат? - грубовато окликнул его шевалье де Рагнель. - На
молитву в парке уже нет времени. Или вы
решили не ехать с нами?
Наставник Филиппа, так и не сумевший сбросить вес, печально улыбнулся.
- Да, я так решил. Эти дни я много размышлял и молился. С вашего
позволения, госпожа герцогиня, я останусь...
- Как, вы способны нас бросить? Хотите служить новому господину? - взвился
Персеваль, снова залившийся краской
от негодования. - Учтите, после нашего отъезда здесь многое изменится! Ламе,
столь любезный вашему желудку,
перебирается в Люксембургский дворец, госпожа герцогиня отсылает его в
распоряжение Мадемуазель, желая отблагодарить
ее таким способом за дружбу. Былой пышности не ждите. Так что вам, дружище,
придется похудеть.
У коротышки-аббата внезапно выступили слезы на глазах.
- Все это мне известно. Разве вы плохо меня знаете, шевалье? Полагаю, раз
Жаннета последует за своей госпожой, то
Корантен Беллек останется управляющим имением?
- Вы правы. Герцогство нельзя оставлять без присмотра. Новый... владелец,
- Персевалю было так трудно выговорить
эти слова, что он поперхнулся, произнося их, - обязательно затребует счета. Он
интересуется подобными вещами, так что
Корантен остается не ради удовольствия.
- Я тоже. Он будет ведать земными угодьями, а я - душой Фонсома. Я слишком
любил молодого герцога, чтобы не
попробовать внушить этому человеку, что он совершает преступление и что...
- Лучше внушите это королю! Сильви встала между спорящими, один из которых
плакал, другой кричал во все горло.
- Опомнитесь, крестный! Зачем вы так обращаетесь с аббатом? Он доказывает
нам свою дружбу, а вовсе не Предает, как
вы возомнили. Другое дело, что я отказываюсь принять его жертву, этот Сен-Реми -
опасный субъект.
- Возможно, но я все равно останусь. Лучше я буду здесь вашими глазами и
ушами. Кто знает, вдруг это принесет
пользу?
- Почему бы и нет? Или вы, милейший крестный, уже забыли слова Мари?
- Нет, я ничего не забыл. Простите, аббат! С некоторых пор я принимаю в
штыки все, что бы мне ни говорили"
Наверное, я превращаюсь в старого ворчуна. А вам спасибо за преданность! Я
должен был сразу смекнуть, в чем состоит
ваше подлинное намерение.
Он крепко обнял аббата в знак благодарности, а потом так неожиданно разжал
объятия, что бедняга рухнул бы, если бы
его не поддержала госпожа де Фонсом. Наклонившись и поцеловав добряка в пухлую
щеку, она сказала:
- Возможно, вы будете нам еще полезнее, чем сами можете представить. До
встречи, дорогой аббат! Ваше место при
мне всегда остается за вами. А вот и наши крестьяне! Пора идти прощаться...
Пока перед замком Фонсом разыгрывалась трогательная сцена, лишний раз
показавшая герцогине и шевалье де Рагнелю,
как велика привязанность к ним окрестных жителей, Мари катила в сторону СенКантена,
где ей предстояло присоединиться
к выехавшему из Сен-Жермен огромному кортежу Мадам, направляющемуся в Дюнкерк.
Девушка чувствовала огромное
облегчение, наконец-то она преодолела отчуждение, так мучившее всех. Нежность к
близким, захлестнувшая девушку, была
источником ее отваги. Они слишком настрадались, и теперь, когда Филипп, ее
любимый брат, исчез навсегда, она считала
своим долгом о них позаботиться. Она помнила, что Фульжен де Сен-Реми покушался
на жизнь брата. Ничего, она заставит
поплатиться за содеянное этого человека, давно не дававшего ей покоя. Она
сделает это именно тогда, когда он будет считать
себя победителем!
Она машинально нащупала на груди бархатный мешочек, сжала его в ладони и
нежно погладила пальцем. Его
содержимое было способно избавить ее семью от кошмара.
За полтора года до этого, когда Мари боролась с отчаянием, в которое ее
повергли речи Сен-Реми и необходимость
отказаться от мечты, Атенаис, открыто воевавшая с Лавальер, посоветовала ей
обратиться к гадалке.
- Она говорит удивительные вещи и иногда помогает их осуществлению. Вас
проводит Дезейе...
Так однажды вечером, сопровождаемая служанкой прелестной маркизы. Мари
оказалось в саду при домике на улице
Борегар, в квартале Вильнев-сюр-Гравуа, выросшем в начале века вокруг церкви
Нотр-Дам-де-Бон-Нувель. Там, в подобии
кабинетика, где помещался стол и два кресла, она познакомилась с Катрин
Монвуазен, по прозвищу Соседушка, красивой
рыжеволосой женщиной 37-38 лет, в красной бархатной накидке с золотым шитьем и в
зеленой юбке с кружевной оторочкой,
вызвавшей у Мари не доверие, а приступ веселья. Тем не менее слова
прорицательницы вернули ей серьезность, она
услышала в общих чертах изложение своей с
...Закладка в соц.сетях
