Жанр: Любовные романы
Стриптиз в кино
...ожно было лишь догадываться), представлявшую
собой мешанину из пластмассы и проводов.
— Ложная тревога, — сказала она. — Или покушение на убийство
с помощью детской игрушки.
Ее слова звучали как длинный заголовок детективного — романа.
Нейлор с отвращением поглядел на старушку.
— Я забираю вас с собой! — рявкнул он. — Мы поместим вас в
городскую больницу и будем держать там следующие сто лет. Если не больше.
Я подскочила к нему. Зачем он пугает бедняжку? Она хотела как лучше, а он...
— Погоди, Нейлор... — сказала я.
— Нет, это ты погоди! Я шутил с ней и обходился достаточно мягко, сама
знаешь, но то, что произошло сегодня, переходит все границы. Она
представляет общественную опасность, отвлекая полицию от настоящих дел.
— Да послушай меня! Успокойся, Нейлор. Тревога не была ложной. Рейдин
никого не обманывала... Ты можешь выслушать? Кто-то оставил эту игрушку на
дорожке к моему трейлеру, и, когда Флафи выбежала, эта штука сдетонировала.
Или как это говорится?
— Так и говорится, — буркнул он.
— Какое-то чудо, что Флафи не пострадала! — воскликнула я.
Нейлор снова взглянул на Рейдин, на сборную солянку из проводов и ошметков у
нее в руках и мрачно кивнул. Потом перевел взгляд на своих коллег — они
подъехали на двух дежурных машинах со специально обученными собаками — и
махнул рукой, чтобы те уезжали. Что они и сделали, не скрывая неодобрения и
бормоча ругательства.
Во время вынужденной паузы Нейлор успел избавиться от своего снаряжения и
предстал перед нами в более нормальном виде и с менее раздраженным лицом. Я
хотела надеяться, что он понял и раз и навсегда зарубил себе на носу: на
Рейдин нельзя обижаться, как бессмысленно обижаться на дождь или
землетрясение. Просто нужно верить, что именно ты не намокнешь и не
провалишься сквозь землю.
Мне казалось, Нейлору уже все должно быть ясно, но он продолжал стоять в
палисаднике у Рейдин, о чем-то размышляя. Потом двинулся к порогу, возле
которого та стояла, как всегда, заложив руки за спину. Ступал он с
превеликой осторожностью, так как был уже наслышан о ее капканах и не хотел
угодить в какой-нибудь из них.
— Ничего страшного, — утешила его Рейдин. — Умные и добрые
люди в мои ловушки не попадаются.
Однако Нейлор не поверил ей на слово, и был прав, потому что чуть не
запутался в рыболовной леске, протянутой от бочки с водой к навесу над
лестницей.
Благополучно закончив путь, он молча протянул руку соседке. Та поняла, что
следует не пожимать ему ладонь, а положить в нее изуродованную игрушку.
— Осторожней с этим, — предупредила она. — В неумелых руках и
тарелка может взорваться.
Джон глубоко вздохнул — это я увидела со спины и осознала, каких усилий ему
стоит сдерживаться в такой серьезный момент и не обрушивать на Рейдин всю
силу полицейского воздействия.
— Спасибо за предупреждение, — сказал он самым вежливым тоном, на
который только был способен. И спросил, немного поколебавшись: — Быть может,
вы желаете что-то рассказать мне об этом... м-м... вторжении вражеских сил?
Лицо Рейдин разгладилось. Старушка уже забыла об угрозе упрятать ее в
больницу и с готовностью повторила все, что рассказала мне. Но с одним
добавлением.
— Я вообще-то не видела того, кто это подбросил, но слышала, как машина
подъехала и остановилась между нашими трейлерами. Как раз я вышла свои
заграждения проверять... Но об этом я уже говорила... А у него музыка опять
играла.
— У кого? — спросил Нейлор.
Рейдин огляделась по сторонам и заговорщицким тоном сообщила:
— Я и позабыла уж эту песенку, не слыхала с тех пор, как сам Дэн Хикс
ее наяривал. Мой дорогой покойный муж очень ее любил. А тут два раза кряду
и...
— Что два раза, милая? — Я вмешалась, чтобы приостановить не
слишком связный рассказ.
— Как что? Да вот эта, которая... как ее? Как же смогу я скучать по
тебе, если ты не уезжаешь? — Рейдин оперлась на дверь и мечтательно
улыбнулась. — Никогда не принимала эти слова на свой счет. Но мотив что
надо. Убойный.
Нейлор повернулся и пошел от дверей Рейдин, держа в руке поломанную,
переставшую быть опасной игрушку. Когда он уже выходил из ее владений,
соседка бросила вдогонку фразу, заставившую его резко остановиться.
— Эти ребята из цветочного магазина, видать, очень любят такую музыку.
— Почему вы так решили, Рейдин? — спросил Нейлор, поворачиваясь к
ней.
— А как же, если и в тот раз, и в этот она играла у них в машине? Они и
сегодня на ней приехали.
— Откуда вы знаете? Видели?
— Машину — нет, она за углом была. А слышать — слышала. Та же музыка,
что и когда цветы привозил... Как же смогу я скучать по тебе... Ужасно
любил мой бедный муж эту песню...
Я посмотрела на Нейлора и прочитала в его глазах искреннюю благодарность в
адрес моей странноватой соседки. Что меня очень обрадовало.
Глава 13
Нейлор не стал тратить много времени на то, чтобы объяснить мне основы
криминалистики и суть лабораторных исследований. Просто поспешил уехать,
чтобы поскорее сдать на экспертизу взорвавшуюся игрушечную собаку. Перед
этим он коротко сказал мне, что игрушку, как и букет цветов, следует
рассматривать в качестве предупреждения. Пока еще полушутливого, если
подобные вещи вообще можно назвать шуткой.
— Если бы они хотели, — добавил он, — причинить тебе и твоей
собаке более серьезный вред, то начинили бы свою чертову игрушку не таким
количеством взрывчатки. Но, как бы то ни было, Кьяра... — его голос звучал
непривычно серьезно, — как бы то ни было, они дали тебе понять: не
вмешивайся во все эти дела. То же самое, дорогая, пытался сказать тебе и я,
только другим способом.
Взгляд, который он бросил на меня при этом, не выражал ни симпатии, ни
ласки: типичный взгляд полицейского при исполнении служебных обязанностей. Я
для него была сейчас лишь одним из свидетелей преступления, да еще из тех,
кого нужно охранять, чтобы не случилось чего-нибудь плохого. Конечно, он
хотел бы запереть меня в доме, и чтобы я носа не высовывала на улицу, не
говоря уж о клубе. Но ведь там, помимо всего прочего, моя работа — пускай
некоторые считают ее не вполне пристойной. (Не знаю, не знаю, по-моему, это
куда пристойнее, чем, например, политика, где люди зачастую оголяются
гораздо больше, но в отличие от нас не доставляют этим ровно никакого
удовольствия никому: ни женщинам, ни мужчинам.) Да, там, в клубе, пока еще
была моя работа, которая мне давала и средства, и, если хотите, своего рода
удовлетворение: меня многие знали, мной любовались. Разве это не приносит
вполне естественного удовлетворения? Даже радости... Ох, далеко не всегда,
конечно.
На вечер я оставила Флафи у Рейдин, забросав их пачками со сладостями,
которые были утешением для обеих, и собачьй едой. А еще они будут счастливы
от общения друг с другом — если, конечно, не умрут раньше времени от
переедания. Надеюсь, сегодня больше никто не побеспокоит Рейдин опасными
глупостями вроде букетов с угрожающими записками или самовзрывающихся
игрушек.
— Иди, иди, Кьяра, — напутствовала меня Рейдин со своего любимого
кресла. — У нас с Флафи все будет о'кей. Кроме того, мой Джерри... —
она ласково похлопала приклад дробовика, — он всегда со мной и готов
отразить любое вражеское нашествие. За нас не беспокойся, дорогая. Мы
поиграем с собачкой в настольный хоккей, поедим немножко, посмотрим
программу о животных, Флафи вдоволь полает на львов и обезьян...
Обычно на пути в клуб я думаю о разных вещах, однако сейчас все мысли
сосредоточились на Рейдин и Флафи, оставшихся в одиночестве там, куда уже
дважды наведывались посланцы неизвестных преступников. Или преступника — что
не намного лучше. А может быть, даже хуже. Мне думалось, сама я еще как-то
могу за себя постоять, но старая полубезумная женщина... И крошечная
собачка... Они ведь так уязвимы, невзирая на все дробовики. И убийца это
прекрасно знал.
Тот самый убийца или маньяк, который испугался моих не слишком активных
действий и, вполне вероятно, избрал меня следующей жертвой. Но почему? Этого
понять я никак не могла. Неужели только потому, что я пытаюсь что-то
нащупать и веду свой не слишком умелый розыск? А может, убийца Винус
действительно кровавый маньяк, поставивший целью отстреливать танцовщиц-
стриптизерш? Винус оказалась первой в этом ряду. Или, наоборот, первой
должна была стать я, а гастролерша оказалась случайной жертвой?
Я продолжала думать обо всем этом, когда переезжала через мост над заливом и
видела внизу огоньки множества яхт и лодок, отражавшиеся в чернильно-темной
воде. А над всем этим мигали и переливались ранние звезды. Ночь стояла
теплая и ясная. В такие ночи я нередко задерживалась у воды или ехала очень
медленно, подставляя голову весеннему бризу. Хотите верьте, хотите нет, мне
такое общение с природой помогало потом в танцах, придавало им, так я
считаю, большую естественность и непосредственность. Однако сейчас было не
до этого — хотелось поскорее и в безопасности доехать до места. Сегодня я не
буду на сцене играть ни в какие полуэротические ку-ку и найди меня — нет
настроения, к тому же нога болит. Сегодня буду в красном бархате — само
достоинство и элегантность. Наш режиссер замер от удивления, увидев меня у
входа, и встал в дверях, словно решил помешать войти.
— Кьяра! Опять? Почему ты не у себя дома на диване? Зачем все это? Сама
ведь знаешь, тебе нужен отдых.
Я слегка подмигнула ему — он славный парень, этот Рыжик — и продолжила путь
в гримерную.
— Кьяра, — повторил он с не вполне понятной мне интонацией, — мы не думали, что ты...
— А я вот она, здесь, — ответила я и вошла в комнату.
Вчера на моем месте сидела Марла. Сейчас на нем рядом с моими тюбиками,
банками и флакончиками возвышалась совершенно незнакомая мне блондинка и
гляделась в мое зеркало.
Остальные девушки, находившиеся в комнате, сразу — умолкли. Новенькой
потребовалось некоторое время для того, чтобы понять: что-то произошло. Она
замерла с кисточкой в руке и медленно повернулась. Я уже сказала, она была
блондинкой, теперь я увидела, что, как и полагается, у нее были голубые
невыразительные глаза, маленький кукольный носик и губки бантиком.
— Привет! — каркнула она самоуверенным тоном. — Я Фрости
Лике.
Думаю, английская королева Виктория представлялась намного скромнее.
Я ничего не ответила, занятая тем, чтобы унять какую-то детскую
ярость, — так бывает, если видишь, как чужая девчонка сидит на полу и
играет твоими куклами.
Блондинка, видимо, не так истолковала мое молчание, потому что, сменив тон
на снисходительный, продолжила:
— Да, дорогуша. Я та самая Фрости Лике, кинозвезда. Ну и что такого,
верно? Ведь все мы прежде всего люди, не так ли?
Она хихикнула, а одна из наших девушек глубоко вздохнула в предвкушении
скандала.
— Да, мы люди, как ни странно, — ответила я кукольной кинозвезде.
(Вы видели хотя бы одну картину с ней? Я — нет.) — Зовут меня Кьяра, —
продолжала я. — Можете увидеть это имя на спинке того стула, на котором
сидите.
Фрости выполнила мое пожелание и улыбнулась:
— Ой, как интересно! На стуле написано имя.
Еще чуть-чуть, и захлопает в ладоши от восторга, подумала я. Но ошиблась. Я
поняла, что она все-таки актриса, и, видимо, неплохая, потому что в какой-то
неуловимый момент лицо ее преобразилось: невыразительные голубые глаза
потемнели, в них явственно проступила злость, сдобренная весьма приличной
порцией презрения. И если первое на меня не произвело особого впечатления,
то пренебрежение я снести не могла. Не говоря уже о словах, которыми
сопровождался этот взгляд:
— Уверена, дорогуша, ты найдешь для себя другое место. Мистер Гамбуццо
мне сказал: садись, где хочешь, где понравится. Я же все-таки приглашена
сюда, ты, наверное, знаешь... А вы, девушки, — она обвела всех
взглядом, — не могли бы не галдеть и вести себя приличнее? Мне нужно
сосредоточиться на гриме. Я ведь артистка, а не просто стриптизерша.
Девушки и в самом деле примолкли. Я в три шага преодолела расстояние между
собой и артисткой, как ни странно, совершенно не ощущая боли в раненой
заднице, после чего рванула на себя спинку стула с написанным там моим
именем и с нашей приглашенной звездой — так, что все это оказалось на не
слишком мягком бетонном полу гримерной. Потом нагнулась, убедилась, что
гастролерша в полном порядке, и, схватив за волосы, приподняла ей голову.
— А теперь послушай меня, — сказала я. — Ладно? Мне
наплевать, что там напел тебе Гамбуццо, и еще больше наплевать на то, что ты
о себе и о нас думаешь. Но заруби себе на своей кукольной нюхалке, что пока
еще звезда здесь — я. А ты — москит в нашей галактике. И если хочешь
работать с нами, веди себя прилично, подчиняйся нашим правилам и не
выпендривайся. А иначе, чего доброго, выпадешь в осадок... Если поняла, то,
пожалуйста, вставай с пола и займи любое свободное место за нашим общим
прилавком. А твой бантик советую держать закрытым.
Фрости поднялась, но не вняла моему доброму совету.
— Я пожалуюсь своему агенту, — крикнула она, — и завтра тебя
здесь не будет! Вылетишь, как пробка!
Я выпрямилась, оглядела присутствующих.
— Жутко напугала нас, верно? Мы все просто трясемся — от страха и воем
от ужаса, правильно, девушки?
Девушки охотно изобразили и то, и другое. Когда смолкли их завывания, я
проговорила:
— Видишь, как ты всех перепугала? Пожалуйста, не говори ничего своему
агенту.
Она подскочила ко мне и ущипнула за руку. Я сжала большой палец ее правой
руки и дернула. Фрости вскрикнула.
— Не слишком приятно, правда? — Я надавила на палец еще
раз. — Представляешь, если каждая из нас сделает это хотя бы по одному
разу? Поэтому давай решим сразу, чьим правилам ты будешь следовать,
Фрости, — нашим или своим?
Она молчала. Я снова нажала на ее палец.
— Вашим, — выдохнула она. — Хватит!
— Пусть будет так, дорогая. Иначе тебе станет здесь очень неуютно. А
теперь будь нашим гостем и веди себя соответственно.
Я отпустила ее, она взглянула на меня без особой приязни, но, как мне
показалось — может, я ошибаюсь, — с некоторым уважением и, забрав свою
косметику и прочие причиндалы, отправилась на свободное место.
Присутствующие постепенно успокоились и вернулись к своим делам.
Тони по прозвищу Дикарка подождала, пока та отвернулась к зеркалу, и шепнула
мне:
— Говорят, у нее большие связи. И собственный телохранитель. Ты ведь
знаешь, Кьяра, кинобизнес — это тебе не танцы голяком. Там такие бабки
крутятся! Эти люди шутить не любят.
Я взглянула на Фрости. Та достала крошечный мобильник и что-то тихо бурчала
в него. Судя по выражению лица, ее разговор не сулил мне ничего хорошего.
— А кто ее агент? — спросила я у Тони. — Ты знаешь? Вообще-то
наша Тони не лучшая лошадка в стойле, и в ее ржании, кроме ругани, я обычно
мало чего могла разобрать, но сейчас девушка разговорилась — похоже, ее тоже
задела заносчивость заезжей дивы, — и кое-что интересное я сумела
узнать и намотать на ус.
— Посредником у этой лярвы, — негромко сообщала мне Тони, опасливо
косясь в конец комнаты, — тот самый Барри Змей, который до нее приволок
сюда Винус. Она уже дала ему жару: перво-наперво сказала, что ее не
устраивает общая гримерная, раздевалка и что в клубе хреновая охрана, и за
неудобства и риск пускай ей больше платят. Уж не знаю, как они там
столковались с Винсентом... Я так думаю, — Тони совсем понизила
голос, — у нее своя крыша, а с Винсента она просто потянуть хочет. И
если у него тоже своя семья, то, чего доброго, они столкнутся здесь, у нас
в клубе. Сечешь? Вот будет драчка!
Мне это не слишком понравилось, хотя я не очень верила в то, о чем толковала
Тони. Чтоб у нас, в тихом маленьком Панама-Сити, появились сразу два
мафиозных клана, да еще стали наезжать друг на друга? Из-за чего,
собственно? Из-за какого-то паршивого стрип-клуба? Или, ха-ха, из-за этой
белобрысой сявки Фрости? Много чести! Где-нибудь в Атланте, Филадельфии,
Чикаго — это да. Но здесь?..
Я взглянула в сторону Фрости. Она уже закончила нашептывать что-то в трубку,
спрятала ее в сумку и выглядела жутко удовлетворенной. Прямо Жанна д'Арк
после взятия Орлеана.
— Что за житуха, — продолжала Тони уже громче, — если в кино
и в шоу-бизнесе обыкновенным людям нужна охрана, крыша от этого... как
его... от рэкета... Да и с охраной могут убить. Как несчастную Винус. Разве
Бруно, даже с Гордоном, может нас спасти? Того и гляди снова убьют кого-
нибудь...
Я не могла не согласиться с Тони, но сделала это молча, просто кивнула. А
потом открыла свой одежный шкафчик и вытащила оттуда бархатное красное
платье, жутко узкое. Мне стало не до тягостных раздумий — нужно было
отбросить их вместе с чувством обыкновенного страха и сосредоточиться на
переодевании и на мыслях о том, как сегодня выступить: что и как станцевать
(при моей незажившей ране). И вообще показаться народу так, чтобы он после
этого и глядеть не захотел на все выгибоны какой-то блеклой порнозвезды,
залетевшей к нам для отмыва чьих-то баксов.
Представление началось. Рыжик, как обычно, притушил верхний свет в зале,
запустил свою адскую дымовую машину, и клубы искусственного тумана поднялись
фута на четыре над сценой. На заднике замигали крошечные лампочки,
имитирующие появление звезд, а софиты наполнили затемненное помещение лучами
лунного света. Зазвучала песня Энни Ленокс Не хочу быть следующей... и
тут я появилась на подмостках. В том самом (помните?) длинном и чертовски
узком платье из красного бархата с разрезами до бедер с обеих сторон.
Я вышла и очень медленно направилась к стулу, стоявшему посреди сцены. Пока
шла, мои руки ласкали ткань платья и собственное тело, которое я искренне
любила и считала достойным любви. Не только своей.
В зале воцарилась тишина. Не нарушая ее, мужчины начали двигаться по
проходам между столиками ближе к подиуму. Наш верный сторож и охранник Бруно
с заметным удивлением наблюдал их тихое, чинное шествие. Он далеко не всегда
находился рядом со сценой, но, как правило, приближался к ней во время моих
выступлений, усиливал наблюдение за поведением клиентов и старался делать
это не слишком явно, прохаживаясь небрежной походкой с деланно-скучающей
миной на лице. Однако если кто-то из чрезмерно возбужденных посетителей
пытался протянуть свою лапу и коснуться меня, Бруно был тут как тут... Нет,
никакого скандала, никаких грубостей — он умел быть одновременно вежливым и
весьма убедительным. А если надо, применить и силу. Конечно, опираясь на
закон о правилах поведения в общественных местах.
Тем временем в легком танце я уже добралась до стула и одним быстрым
движением расстегнула платье, которое упало перед глазами присутствующих и
улеглось на полу, словно забытая морем волна, случайно окрашенная в красный
цвет.
И еще перед глазами у всех возникли заключенные в бюстгальтер — очень
открытый — мои 38-дюймовки, обсыпанные золотистой пудрой. Они так и рвались
туда, к публике, за пределы сцены. Почему-то все мужчины это любят.
Затем я поставила на стул ногу (здоровую) в туфле на шпильке и тоже медленно
стала оглаживать сверху донизу, вполнакала поигрывая застежками чулок. (Это
мужчины тоже почему-то обожают.)
В этот момент, чтобы всем было понятно, на меня начинают обычно сыпаться
зеленые. Деньги то есть... Ну, сыпаться, наверное, слишком сильно сказано,
но все ж таки бумажек хватает.
Так было и сейчас. Мужчины сгрудились возле сцены и, позванивая и шелестя,
просили меня продолжать... И знаете что, признаюсь, как на исповеди: мне
нравится, когда они об этом просят. Нравится чувствовать, что я им нужна,
что я хозяйка своих желаний и поступков и сама решаю, что снимать и когда. И
снимать ли вообще.
Сейчас я ограничилась тем, что вытащила гребень и заколку из волос, тряхнула
головой, и локоны рассыпались по плечам.
— Кьяра! — возопил молодой морячок. — Ну пожалуйста!
Его поддержал дружный мужской хор, и почти каждый из хористов норовил
сунуть мне в подвязку мятую купюру. Что оставалось делать, как не пойти им
навстречу?.. Ну и что такого, если люди от этого получают заряд бодрости и
удовольствие? Мы ведь гуманисты, разве не так?..
Моему решению способствовали не только высокие мотивы, но и более низменное
чувство — месть. Я оглядывала бабки, засунутые за подвязки, и думала, что,
чем больше будет их сегодня у меня, тем меньше достанется этой наглой
воображале Фрости, которая только что дала нам понять, что считает нас
существами низшего сорта.
И в эту минуту я случайно подняла голову и увидела, как в зал вошел тот
опасный тип итальянской наружности. Вошел и прошагал к кабинке, где сидел в
прошлый раз.
Я быстро повернулась, возвратилась к своему стулу и, перегнувшись через его
спинку, решила все-таки выполнить сегодня ожидаемое столь многими.
Медленно расстегивая бюстгальтер, я поднимала глаза, вглядывалась в
зрителей, почти в каждого из них, и ощущала по большей части — верите вы или
нет — теплые чувства к ним. И мужчины по большей части отвечали мне тем же.
Только один раз какой-то тип не выдержал и, протянув ко мне руки, заорал:
— Эй, дорогуша! Давай помогу тебе!
Я постаралась не обращать внимания на него, но Бруно был, как обычно, начеку
и приблизился к крикуну, который больше не стал настаивать на своем
предложении.
— Мой маленький подарок вам! — объявила я наконец, и в завершение
моих телодвижений бюстгальтер упал на пол.
Мужчины приветствовали подарок благодарными выкриками, иные, я это ясно
слышала, клянусь, даже называли меня ласковыми словами, предназначенными для
их подруг.
Потом я медленно пошла за сцену, предоставляя посетителям возможность еще
какое-то время глазеть на грудь, которую мне не стыдно показывать всему
свету и которая прославила наш мужской клуб.
А эта стерва Фрости пускай знает теперь, кто здесь главное лицо. (И тело
тоже.)
Покидая сцену, я посмотрела в сторону итальянца. Он тоже не сводил с меня
глаз. Коснувшись пальцами губ, я послала ему легкий воздушный поцелуй, после
чего вправила грудь в бюстгальтер и собралась исчезнуть за кулисами, но в
это время еще один разгоряченный клиент крикнул:
— Эй ты, там! Сколько возьмешь, чтобы я тебя?.. Молодец, Бруно: в этом
гаме он сумел расслышать его наглые слова, и не прошло нескольких минут, как
невежа был вытолкнут из зала туда, где его принял дежурный Гордон и не
слишком любезно сопроводил до автостоянки.
Обо всем этом я узнала позднее, а пока под аплодисменты публики, снова
окутанная дымом из недр машины, я уходила с помоста.
Я спешила, так как планировала непременно познакомиться с подозрительным
клиентом и, быть может, кое-что узнать у него. Поэтому, накинув кимоно,
сразу вышла в зал и стала пробираться к месту, где тот сидел.
Когда мне это удалось, красавчик вроде бы собирался уже уходить. Я
загородила ему дорогу на тот случай, если и в самом деле решит удрать. Но он
не стал предпринимать подобную попытку.
Вблизи он выглядел, пожалуй, еще привлекательнее, чем когда я смотрела на
него со сцены. У него было смуглое лицо, волнистые темные волосы, в глазах
читалась способность понимать других. Да, его взгляд привлекал и немного
будоражил.
— У вас есть кое-что принадлежащее мне, — сказала я, вспомнив, что
во время выступления кинула в его сторону одну из подвязок, снятых с ноги.
— Кажется, да, — ответил он и вынул ее из кармана. В этот момент я
обратила внимание на другой предмет — в кобуре под мышкой. Куда смотрел
Бруно? Один Бог ведает, почему он не запретил ему входить в клуб с оружием.
От этого мужчины пахло чем-то дорогим, слегка пряным, почти как от Нейлора.
У него были повадки сильного, уверенного в себе человека, в теле ощущались
гибкость и ловкость пантеры. И веяло
...Закладка в соц.сетях
