Жанр: Мемуары
И вот стою я у черты
...р, стихи:
104
"Отпустите меня в Израиль"
Мы закончили школьные классы, Трасса БАМ даст путевку нам в жизнь. Это трасса
рабочего класса, Эта трасса ведет в коммунизм.
И при этом клялся, что писал песню, то есть музыку, "от всего сердца".
Будучи профессиональным композитором, Добрынин тем не менее по стилистике своей
оставался очень близким к народу, к тем песням, которые я узнал и пел в
Магадане. В этом плане его музыка была для меня, что называется, ассоциативной.
Добрынин очень много писал для ВИА, а я делал аранжировки его песен. Как часто
мы тогда с ним общались: он приходил ко мне, я - к нему. Много мотались по
всяким нашим делам - на "Мелодию", на телевидение и в другие конторы. Я на
машине, а Слава, как правило, со мной: сам он не водил и до сих пор не водит -
может, это его просто не влечет, не знаю.
Работа в "Аккорде" складывалась неплохо, но мне уже было здесь тесновато, я
начал развиваться как лидер. Вдруг "Аккорду" засветила трехмесячная поездка по
странам Латинской Америки. Во мне всколыхнулась надежда: наконец-то и я увижу
мир своими глазами, а не сквозь призму "Времени" или "Клуба кинопутешествий".
Подготовили новую программу, и тут выясняется, что оркестр не поедет. Якобы по
экономическим соображениям. Поедут аккомпаниаторы (пианист, басист, барабанщик)
какого-то другого певца, которого объединяют в одной программе с "Аккордом".
У нас произошла бурная сцена.
- А как же новая программа? - наивно возмущался я.
- Вот вернемся - будем продолжать.
- Да, но три месяца!..
- Дождетесь - хорошо, не дождетесь - скатертью дорога. Мы не можем из-за вас
не поехать в Америку.
Что верно, то верно: поехать в те годы на Американский континент с
командировочными два доллара в сутки было пределом мечтаний для эстрадного
артиста, почти чудом. Поэтому зла на "Аккорд" я не держал - они гастролеры, это
их бизнес.
Три месяца - ничего страшного, можно и подождать, стать на график Москонцерта,
поработать с другими исполнителями. Если бы я видел, что "Аккорд" отстаивает мое
включение в гастрольную группу, что впереди маячат хоть какие-то перспективы, я
бы, конечно, ждал. Убивало равнодушие: в конце концов, почему другой пианист,
почему не я? Но никто ни на чем не настаивал, они просто тихо и спокойно уехали
на гастроли, наплевав на нашу программу и на нас. Я невольно задумался: что
делать дальше?
Я думаю, у квартета "Аккорд", который в застойные годы постоянно выезжал за
рубеж, были отношения и с КГБ и с другими инстанциями, и наверняка вышестоящие
товарищи "посоветовали" не брать нас в столь ответственную поездку: "есть
мнение", ну и т. д.
Воленс-неволенс пришлось-таки стать на график Москонцерта. И тут на горизонте
снова возник Слава Добрынин.
- Знаешь, мой д'гук,- сказал он мне со своим французским прононсом,- нет ли у
тебя желания поехать в Кемерово, один из центров нашей угольной промышленности?
Юб
"Отпустите меня в Израиль"
- На кой х...?
- Там недавно создали ансамбль - "Лейся, песня". А его руководители Валерий
Селезнев и Миша Плоткин, так и не начав толком работать, уже разругались вдрызг.
Ансамбль разваливается. Учитывая, что с Харабадзе у тебя полный облом,
рекомендую взять бразды правления в свои руки.
Мне не всегда было легко со Славой. Как у всякой творческой личности, характер у
него сложный и настроение порой круто меняется. Если я имел привычку подниматься
в восемь утра и садиться за работу, то он вставал лишь в час дня. Я ложился в
двенадцать, а он мог запросто позвонить в три часа ночи, чтобы поведать о чем-то
очень важном для него, не понимая, что мне надо рано вставать. По-моему, Слава
до сих пор живет в таком режиме, считая, что чаша весов всегда перевесит в
сторону нашей дружбы, а не в сторону моего распорядка дня. И так получалось, что
в некоторые моменты жизни он мне сильно помогал. Я ему благодарен за это.
"Лейся, песня" был московским ансамблем, работал от Росконцерта, но числился в
Кемеровской филармонии. Как я позднее узнал, Селезнев и Плоткин не нашли общего
языка, за что и были уволены директором филармонии. Плоткин позже создал ничем
не прославившийся ансамбль "Надежда", а Селезнев занялся другими делами.
Так я с подачи Добрынина оказался в вокально-инструментальном жанре, и не на
каких-то вторых ролях, а сразу в должности руководителя ансамбля.
Прибыл я в "Лейся, песню", как говорится, с корабля на бал. Прямо из
Кемеровского аэропорта меня повезли во Дворец спорта, где шел концерт ансамбля.
Там я совершенно неожиданно встретил Геру
Спектора - известного эстрадного функционера, назначенного ко мне
администратором. От прочих деятелей он отличался тем, что умел зарабатывать
деньги и давал заработать другим,- это мне нравилось. Но так же неожиданно мы с
Герой и расстались. Условно говоря, вчера мы с ним работали в концерте, а
сегодня он испарился, исчез, "как с белых яблонь дым". Оказывается, в Москве
Гера жил по одному паспорту, а в Риге по другому - оформлял выезд за границу.
Такой вот тип советского администратора.
Помощником администратора я пригласил своего друга Костю Чепелевского, который к
этому времени вернулся из Магадана с молодой женой Таней.
Ребятам меня представил директор филармонии Геннадий Потылицын, ныне
руководитель Хабаровской концертной организации. Запомнился мне Вла-дик
Андрианов, ставший одним из основных вокалистов "Лейся, песня". Он как-то сразу
прилип ко мне, и мы подружились. Вообще, коллектив в музыкальном отношении
оказался сильным, но во всем остальном - страшно разболтанным. Только прошли
первые гастроли ансамбля, как в "Комсомолке" - официальном
молодежном рупоре тех лет - появилась огромная статья под названием "Хочу
ребенка от "Лейся, песни"" с сумасшедшим раздолбоном. Автор говорил о
разлагающем влиянии ансамбля на советскую молодежь и резюмировал: пора браться
за эти ВИА, а некоторые вообще разгонять. Как бы повеяло ветром прежних лет,
когда всей эстраде предписывалось разогнуть саксофоны.
Когда я приступил к работе, "Лейся, песню" можно было бы называть ансамблем
имени Славы Добрынина. Наш репертуар строился в основном на его
"Отпустите меня в Израиль"
песнях. И пластинки у нас выходили благодаря его хитам. Я делал аранжировки,
аккомпанировал, но сольно не пел. Я вообще вокалом в СССР не занимался (пение в
Магадане не в счет). Ансамбль стал невероятно популярен, одних пластинок было
продано пять миллионов штук. Между прочим, одну из песен Добрынина - "Белая
черемуха закружится..." - записала с нами звезда польской эстрады Анна Герман,
которую очень полюбили в Советском Союзе. Это был один из тех редких случаев,
когда "Лейся, песню" показали по телевидению. Правда, я в передаче не снимался,
не без оснований предполагая, что если я покажусь, то меня обязательно вырежут.
С Анной Герман у нас тогда сложились теплые творческие отношения: каждый раз,
приезжая в Союз, она просила, чтобы именно я делал ей аранжировки, и даже хотела
записать с "Лейся, песней" пластинку.
Мы много ездили по стране, и молодежь на стадионах приветствовала нас зажженными
факелами.
И при этом - никаких заграничных гастролей. В 1976 году должен был состояться
очередной конкурс эстрадной песни в Сплите (Югославия). Росконцерт включил наш
ансамбль в список на поездку. Из Министерства культуры поступило указание:
"Лейся, песня" не поедет!" Как, почему? Никаких объяснений, никаких мотивировок.
Хотя догадаться было нетрудно - в представлении чиновников от культуры ансамбль
выглядел каким-то несоветским коллективом: одеты ярко, волосы длинные, у
руководителя - борода, манера поведения на сцене вызывающая, репертуар -
сплошная лирика, а где гражданственность, патриотизм, антивоенная тема и прочее?
Все это нервировало и раздражало. Я постоянно ощущал себя под контролем
недремлющего ока госу109
дарства: не выделяться, не высовываться, ходить по струночке. И вообще. Я должен
говорить только то, что ИМ нравится. Зарабатывать денег я должен столько,
сколько ОНИ считают нужным, и ни копейкой больше. Заработаешь больше - потащат в
ОБХСС: "Почему заработал? На каком основании?" Целая сеть больших и малых
организаций следила за моим образом жизни: начальство, профком, партком,
милиция, прокуратура, КГБ плюс несметная невидимая армия завербованных и
добровольных осведомителей. Практически не пострадав от советской власти, я
каждодневно чувствовал ее давление и собственную беспомощность в попытках хоть
на время освободиться от этого гнета. Я понимал, что в некоем учреждении давнымдавно
(наверное, еще с училища) заведено на меня досье, куда аккуратно
подшиваются всякие справки и доносы, и это "дело" будет сопровождать меня здесь
до самой могилы. Я думаю, похожее состояние испытывали в то время если не
миллионы, то сотни тысяч совграждан.
Последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, стал Всероссийский конкурс
исполнителей эстрадной песни "Сочи-78". "Лейся, песня" к тому моменту
собиралась перейти под опеку Тульской филармонии, но пока оставалась в
Кемерово. Поты-лицына в Кемерово сняли, его место занял Юрий Львович
Юровский, до того работавший директором Омской филармонии и ушедший оттуда после
какого-то скандала. Фигура на эстраде заметная - создатель Омского народного
хора и крепкой областной филармонии. Пришел - и с ходу начал закручивать гайки.
Он знал, что мы все москвичи и работаем от Росконцерта, тем не менее сразу
заявил:
- Вот у вас должно быть тридцать концертов в квартал - извольте их делать здесь.
Мы должны на110
"Отпустите меня в Израиль"
ладить культурное обслуживание трудящихся области. Каждую программу будете
сдавать худсовету. Ежемесячно будем практиковать просмотры.
Какие просмотры, какая сдача программы? Коллектив давно обрел популярность,
собирал Дворцы спорта и стадионы, выпускал пластинки. Любой директор филармонии
почитал бы за счастье получить нас. Не знаю, может, реакция Юровского была
вызвана той давней статьей в "Комсомолке", но мы решили для себя, что работать с
таким руководителем не станем.
На мое счастье, я познакомился с директором Тульской филармонии Иосифом
Александровичем Михайловским. Приятный такой мужик, к тому же сам музыкант,
дирижер, руководитель Тульской хоровой капеллы. Он взял нас к себе, предоставив
полный карт-бланш. Для меня это было очень удобно, поскольку ансамбль
базировался в Москве, а до Тулы рукой подать. Квартальный план для филармонии мы
делали за две недели, а остальные два с половиной месяца работали на себя (что
было нелегально и подсудно).
В процессе подготовки к сочинскому конкурсу возник один неприятный нюанс.
Росконцерт - может быть, по просьбе Юровского, желавшего хоть как-то подпортить
нам настроение,- решил отправить нас на тот же период на гастроли в Кемерово. Но
мы уже настроились на конкурс, стали готовить новую программу, основу которой
составляла лирика Добрынина: "Хочешь, я в глаза взгляну...", "Где же ты
была...", "Прощай, от всех вокзалов поезда..." и т. д.
Незадолго до отъезда меня посещает дирижер Мос-концерта Сергей Мелик, и у нас
происходит приватный разговор:
- Послушай, Миша, ты вообще хочешь занять на конкурсе первое место?
Ill
Михаил Шуфутиисхий
"И вот стою я у черты..."
- Конечно, хочу.
- У вас очень сильная группа, но, понимаешь, этого мало.
Я, кажется, догадываюсь, куда он клонит, но молчу.
- Надо подмазать.
- И сколько надо подмазать?
- Три тысячи рублей,- не моргнув глазом отвечает он.- Первая премия конкурса -
три тысячи, вот с ними и нужно расстаться. А я их там в жюри распределю. Жюри
присудит вам первую премию.
- Я подумаю.
- И при этом первое место вы все-таки должны заработать. Но чтобы получить
его, надо дать деньги. Понятно?
Чего ж тут непонятного. Я посоветовался с ребятами, объяснил, в чем суть дела.
Тогда было в порядке вещей спрашивать мнение коллектива. Сегодня бы я не
спрашивал, а сделал бы так, как считаю нужным. "О'кей,- сказали ребята,- мы
согласны". И зачастил Сережа Мелик к нам на репетиции. Помогал
режиссировать, хотя мы в его советах особо не нуждались. Он как бы опекал нас и
при случае говорил мне, оправдывая свое присутствие: "Ну как я могу прийти в
жюри и просто дать деньги. А они мне заявят: "Сережа, это же плохой, слабый
коллектив, а нам нужен хороший"". Дней через десять Мелик отводит меня в
сторону:
- Миша, ситуация несколько изменилась. Деньги нужны сейчас. Три тысячи.
- Но...
- Никаких "но", старик. Откровенно говоря, ы еще не готовы, и уже есть
проблемы. Так что мне там,- он кивнул в потолок,- надо кое с кем разобраться.
"Отпустите меня в Израиль"
Пришлось поднапрячься и при следующей встрече передать ему требуемую сумму.
- Ну, вот теперь порядок. Спокойно работайте, ни в какое Кемерово ехать не
надо. Я все устрою, договорюсь с Михайловским, он вам даст направление.
Прилетаем в Сочи. В аэропорту ансамбль никто не встречает. А у нас гора
аппаратуры, ящики с инструментами и костюмами. Я еще умудрился взять с собой
жену и двух маленьких детей, думал: пусть заодно отдохнут.
Звоню в филармонию, в ответ слышу:
- А мы не знали, приедете вы или нет. Автобус сейчас пришлем, но гостиницы у
нас нет. Можем разместить в театре, найдете какие-нибудь раскладушки...
В общем, ситуация кошмарная.
Привезли нас в маленький театрик на окраине. Складываем аппаратуру. Условий для
размещения никаких. Администратор говорит:
- Шуфутинскому мы предоставим комнату на всю семью в санатории. А остальные
музыканты пусть селятся по коридорам.
Я распсиховался и ринулся в филармонию. Врываюсь в кабинет директора, устраиваю
небольшой скандал.
— Мы приехали выступать, у нас есть официальный вызов, и вы обязаны нас
поселить.
- Но мы не получили вашей телеграммы. Гостиница бронируется заранее.
- Ничего не знаем. Телеграмму давала филармония. Вот наше направление. Ни в
каких коридорах мы ночевать не будем. Останемся на улице. И если пРоизойдет
какое-то ЧП - я вас предупредил - по ВаШей вине...
Михаил Шуфутинский
"И вот стою я у черты...)
С грехом пополам, к двум часам ночи, нас кое-как расселили по разным гостиницам
с обещанием соединить потом вместе. Никто, конечно, нас потом не соединил.
Музыканты добирались до Зимнего театра, где проходили репетиции, кто как мог.
Впрочем, и расходились так же. Все это было противно, и уже тогда меня все чаще
и чаще посещала мысль об отъезде из Союза навсегда. Но каждый раз появлялось
нечто, удерживающее от окончательного решения. "Посмотри,- говорил я себе,-
сейчас у тебя прекрасный ансамбль, твоя цель - выиграть этот конкурс. Давай
работай". И я работал. И, как выяснилось потом, зря.
Первый тур - исполнение обязательных песен, причем авторами некоторых из них
были композиторы, члены жюри,- "Лейся, песня" прошла с большим успехом. После
этого меня вызывает председатель жюри Александра Пахмутова и показывает
телеграмму от начальника Управления музыкальных учреждении при Министерстве
культуры РСФСР Макарова: "Снять ансамбль "Лейся, песня" с конкурса в связи с
невыездом на гастроли в Кемерово".
- Вам все ясно? - по-комиссарски, тоном, не терпящим возражений, произнесла мэтр
советской песни.- Тогда вопрос исчерпан. Можете ехать домой.
Любопытно, что, когда я в первый раз прибыл из США на гастроли в Москву и
снимался в телепередаче "Счастливый случай", в первых рядах, среди зрителей, я
увидел Пахмутову и Добронравова. Александра с таким наслаждением аплодировала
мне, что я подумал: наверное, ей очень нравится, как я пою. Но вот помнит ли она
Шуфутинского по ансамблю "Лейся, песня"- не знаю. И о том, как она меня
распекала...
________"Отпустите меня в Израиль"
Я пытался объяснить, что в Кемерово мы и не обязаны были ехать, поскольку
гастрольный план не был подписан, а работали мы не у Юровского, а в Тульской
филармонии. Тщетно! Я вышел из кабинета будто оглоушенный. Никто не хотел со
мной разговаривать. Мелик, конечно, сразу исчез с горизонта. На репетициях не
появлялся, занимался, очевидно, другими делами.
Единственным человеком, который реально мог что-то сделать, был Иосиф Кобзон. Он
оставил большой след в моей жизни. В 70-е годы я частенько встречался с
музыкантами, которые аккомпанировали Кобзону. Со многими из них я даже дружил.
Наверное, он меня тоже видел и в Москонцерте, и на разных тусовках, где я бывал
вместе с Добрыниным, и знал, что я делаю аранжировки.
Позже главным связующим звеном в наших отношениях стал Марик Гутман. Отвлекусь
немного. Ма-рика Гутмана я впервые увидел в Магадане, когда группа музыкантов с
Камчатки с дружеским визитом посетила "столицу Колымского края". Он играл на
трубе в петропавловском ресторане "Камчатка", а его жена работала там же
официанткой. Марик тогда говорил мне, что мечтает вернуться в родной Харьков, но
Ляля хочет жить только в Москве, и они ждут вызова от Кобзона, с которым дружны
и вроде как земляки.
Когда я попал на Камчатку, Марик уже работал в оркестре у Кобзона, Иосиф,
кажется, помог ему и с Пропиской. Они получили комнатенку, но потом купили
квартиру.
Наша встреча с Мариком получилась довольно оригинальной, почти анекдотической. Я
с семьей уже *ил в кооперативной квартире в Черемушках. Одна115
Михаил Шуфутинский
"И вот стою я у черти..."
жды утром сажусь в свою машину и еду на радио. Отъезжаю метров пятьдесят от
подъезда и вдруг вижу: идет знакомая фигура в клетчатой кепочке, несет футлярчик
- трубу. Останавливаюсь - точно, Марик Гутман.
- Марик, привет!
- О, Миша, здорово!
- Ты что тут делаешь? Подгулял, что ли?
- Да нет, я живу здесь.
- В каком доме?
- Вон в том.
- В какой квартире?
- В двадцать второй.
- А я в двадцать первой.
Жили уже полгода, что называется, дверь в дверь и ни разу не виделись. Я почти
всегда в поездках, и он тоже. А моя жена не знала его жену. И еще выясняется,
что мы оба направляемся на радио: я - \ на запись "Лейся, песни", он - на запись
к Кобзону.
Потом мы вместе вернулись домой, познакомились семьями, жили и дружили "душа в
душу" и распили не одну бутылочку на кухне, под Лялины кот- | летки!
¦
Теперь Марик Гутман живет в Филадельфии, играет в разных оркестрах, а тогда,
повторяю, работал у Кобзона, благодаря чему и я с Иосифом стал видеться чаще.
Кобзон одним из первых советских эстрадных артистов приехал в Нью-Йорк. Это было
в 82-м или 83-м году. Позвонил мне:
- Мишка, привет тебе от твоей лабушиной компании. Если хочешь увидеться,
подъезжай к гостинице. Будет еще Володя Чижик.
"Отпустите меня в Израиль"
Трубач Володя Чижик давно жил в Америке. Он женился на американке и не без
успеха занимался всякими инвестиционными делами. Разъезжал на "Корвете", такой
крутой спортивной машине.
Встретились мы у гостиницы на Манхэттене, поболтали немного, Кобзон говорит:
- Миша, купи мне зажигалку в подарок, я их коллекционирую.
Это были первые годы моей эмиграции, деньжат у нас не хватало. Ну, было у меня
двадцать пять долларов в кармане, моих кровных. Я понимал, что подарок на такую
сумму погоды в его коллекции не сделает. Но все-таки купил ему зажигалку. Он
повертел ее с едва заметной иронией, сказал "спасибо" и бросил в карман. Кобзон
тогда был намного богаче меня, и я думаю, что если бы он знал о моем финансовом
положении, о том, что из этих денег мне надо было уплатить за свет и газ, то,
может быть, и не попросил бы купить зажигалку...
Теперь я приготовил для него зажигалку от Картье, но не знаю, продолжает ли он
их коллекционировать.
Об этом человеке сложно говорить много, отмечу, на мой взгляд, главное:
независимо от того, каким бизнесом Кобзон занимается, он по-настоящему большой
артист. Один из лучших певцов в своем жанре. Наверное, он мог бы с успехом
выступать и в опе-Ре- Потрясающе исполняет романсы. Конъюнктурный? Вероятно. Но
он и не отказывается от прошлого, от Всех этих комсомольско-коммунистических
песен. Кобзон, кажется, так и не сдал свой партбилет. Он ИсКолесил весь мир,
потому что у него были большие связи. Это сейчас поехать куда-то нет проблем, а
тогда надо было как минимум получить направле116
Михаил ШуфуТИНСКИЙ "И вот стою я у черта..."
ние от Министерства культуры. Слухи о Кобзоне противоречивы. Говорили, он связан
с мафией и прочую чушь. Не знаю, я тоже, как и он, не выбираю друзей по
признакам: мафия - не мафия. Для меня главное - мое ощущение человека - нравится
он мне или нет. У нас с Иосифом не было тесных контактов, но в концертах мы
встречались. Как говорят, шли рядом по жизни, и я рад, что этот великий человек
достойно прошел через все испытания временем.
На конкурсе в Сочи он оставался моей последней надеждой.
- Иосиф, что делать?
- Не переживай. Я помогу.
Покойный Ян Френкель рассказывал мне, как на заседании жюри Йося стукнул кулаком
по столу, рявкнул на Пахмутову и заявил, что "они" (то есть мы) будут выступать,
несмотря ни на какие телеграммы.
Мы легко прошли второй тур, блестяще выступили на третьем и в итоге заняли
первое место. Заняли вполне заслуженно, публика просто визжала и по три-четыре
раза вызывала нас на "бис".
Получили премию, и тут вновь появляется наш старый "опекун" Сережа Мелик. Как ни
в чем не бывало приказывает:
- Премию получили? Гоните деньги!
- Как? Мы же честно...
- Деньги пойдут на банкет.
- На какой банкет?
- Вы как победители обязаны банкет устроить. Для членов жюри,
организаторов...
Я отдал деньги. Я не знал, может, так положено, такая традиция. Банкет
действительно состоялся, но, как я узнал, не за наши деньги, а за счет спецяаль118
"Отпустите меня в Израиль"
н0 выделенных средств, и не только для жюри, а для всех участников конкурса.
Я не в обиде на Сережу Мелика - такая у него была должность, и вероятно, кому-то
он все-таки дал. Думаю, кто-то его дергал сверху, но и свой шанс он не упустил.
Человек он был, в общем, неплохой. Я встречался с Сережей и раньше, до конкурса,
и он всегда был готов протянуть руку помощи.
В Москву мы вернулись триумфаторами. Наконец я вздохнул облегченно, полагая, что
теперь-то все пути, в том числе и за границу, будут открыты. В Росконцерте меня
поздравляют, а потом с ехидцей сообщают:
- Вас сняли с гастрольного графика.
- Кто снял?!
- Начальник управления Макаров.
Иду к нему на объяснение. Он меня даже слушать не хочет:
- Конкурс, не конкурс - вы сорвали гастроли в Кемерово. Больше вы у нас
работать не будете. Дороги я вам не дам! Для вас все закрыто! До свидания!
Я уже не хотел ничего, просто для себя решил: все, уеду, здесь я жить не хочу!
В Росконцерте мы все-таки остались. Не потому что ситуация изменилась в нашу
пользу, скорее, она даже ухудшилась. Росконцерт возглавил Юровский - тот самый,
с которым мы не хотели работать еще в Кемерово. Я стал давать разным газетам
интервью с объяснением того, что произошло. И всюду говорил, что, если "Лейся,
песню" не восстановят в правах, я пойду в ОБХСС, другие инстанции... На
Юровского это подействовало, и он не захотел идти с нами на открытый конфликт, а
просто отфутболил ансамбль в фестивальный отдел Росконцерта, к Феликсу Ка-ЧУ.
сказав ему:
Михаил Шуфутинский
"И вот стаю я у черты..."
- Передай Шуфутинскому, пусть не возникает. Я от него ничего не хочу, но и он
пусть ничего не требует. Они для меня не существуют.
Мы остались, но чувствовали себя неважно - гастролей нам не давали. В этот
момент нас опять выручил Кобзон. Он взял "Лейся, песню" в свои поездки, и мы с
ним работали по отделению.
Уже в Америке мне стало известно, что Андрея Макарова сняли с работы. Узнал я и
о кончине Юровского. Грех, конечно, радоваться чужой смерти. Да я и не радуюсь.
Но тогда они попортили мне немало крови - и Макаров, и Юровский. Хотя и
заставили действовать.
Я наконец-то решился на поступок - позвонил в Нью-Йорк Вадику Косинову, бывшему
барабанщику магаданского ресторана "Приморский". Помнится, он еще до эмиграции
приехал в Москву, пришел ко мне домой. Обнялись, выпили, вспомнили старое. И
Вадик вдруг сказал:
- Знаешь, мы завтра улетаем в Америку.
Я провожал его в Шереметьево. Потом мы с ним переписывались.
До звонка Косинову я пару-тройку раз пытался сделать себе вызов в Израиль. Мне
помогали надежные люди, но вызовы до нас не доходили. Научил мой приятель
конферансье Алик Писаренков:
- Миша, твой телефон наверняка прослушивается. Вот ты и влупи открытым текстом
по телефону, что просишь вызова. Я думаю, где надо услышат и вызов не
"потеряется".
Так я и поступил. Позвонил Косинову:
- Вадик, мне не приходят вызовы. Вся надежда на тебя. Отправь мне вызов из
Израиля.
Через неделю-другую я получил сразу два вызова:
"Отпустите меня в Израиль"
один свежий, другой - с месячным опозданием. Моя жизнь вступала в новую фазу.
Я сразу же ушел из "Лейся, песни", чтобы не впутывать ребят, и начал готовить
документы. В ансамбле меня сменил - опять же по инициативе Добрынина - Виталий
Кретюк, способный музыкант, выпускник Московской консерватории.
В начале 80-х годов "Лейся, песня" распалась. Ансамбль перестали крутить по ТВ и
радио, пластинки не выпускались, гастролей, как и прежде, не было. Кретюк позже
попался на продаже аппаратуры, получил шесть лет. В лагере, видимо, подружился с
серьезными ворами, потому что, выйдя на свободу, к музыке не вернулся, а занялся
бизнесом. В один прекрасный день он исчез. Навсегда. Нашли только открытый
пустой "Мерседес". Наверное, имела место какая-то разборка.
В середине 70-х годов в Москве ходило по рукам домашнего изготовления "пособие",
предназначенное для тех, кто собирался эмигрировать. Оно было напечатано на
машинке и являлось чем-то вроде нелегальной литературы, которую доставали
исключительно по большому блату. И уж, конечно, его никому нельзя было
показывать. В "пособии" подробнейшим образом описывались каждый шаг, каждое
действие будущего эмигранта, начиная с момента получения вызова и до прибытия в
Италию. Почему в Италию? Потому что те, кто не хотел ехать в Израиль (выезжать
из СССР разрешалось только
...Закладка в соц.сетях
