Жанр: Мемуары
И вот стою я у черты
Шуфутинский М. З.
И вот стою я у черты...
В книге использованы фотографии И. Камягина,
Р. Родина, Гр. Кузьмина, Ю. Желудева, С. Седова,
Р. Каэа, а также фотографии из личного архива
М. Шуфутинского.
- М.: "ТРИЭН", 1997.- 416 с: илл.
Книга Михаила Шуфутинского "И вот стою я у черты..." выходит накануне неумолимо
приближающегося 50-летия известного певца. За спиной популярнейшего исполнителя
годы прожитой жизни "вечного странника". Куда только не заносила его судьба:
учеба ¦ Москве; из-за одного "неосторожного" слова его попросили "убраться" из
столицы; оказавшись на Колыме, в Магадане, он вместо нескольких недель
задержался там на долгие три года; снова Москва, работа с ансамблем "Лейся,
песня". Он объездил с гастролями всю страну, но считался "невыездным". И в
начале 80-х годов вынужден был покинуть СССР, эмигрировав в Америку... Нью-Йорк,
Лос-Анджелес... Здесь началась его карьера певца. Кто из нас в 80-е годы не
слушал берущих за душу песен Шуфутинского, подчас не зная имени исполнителя?
Обретя огромную популярность на родине, Михаил Шуфутинский стал гастролировать
по России. Америка стала его второй родиной: там его семья, дом, друзья, там он
записывает все свои, песни. Но поет Михаил Шуфутинский только на русском языке и
ежегодно большую часть времени проводит а России - здесь тоже его друзья и
миллионы поклонников. Сегодня он живет как бы в двух измерениях - российском и
американском.
Из книги Михаила Шуфутинского, одной из самых колоритных фигур нашей эстрады, вы
узнаете немало интересных фактов не только из жизни самого певца, но и других
суперзвезд - А. Пугачевой, В. Добрынина, Н. Бродской, А. Розенбаума...
Написанная живым языком книга читается легко, она великолепно оформлена и
прекрасно иллюстрирована большим количеством цветных и черно-белых фотографий.
ISBN 5-7961-0013-0
ББК 84 Р
©Шуфутинский М. 3., 1997
© "ТРИЭН". Издание в России,
странах СНГ, Балтии. 1997
ОТ АВТОРА
Много лет назад, будучи студентом-первокурсником, я поехал с какой-то эстрадной
группой на гастроли, чтобы подзаработать деньжат во время каникул. В поезде ко
мне подсела цыганка и предложила за трешку погадать. До этого я избегал любых
контактов с представительницами "фараонова племени". Во-первых, мне сразу
становилось неприятно оттого, что кто-то начнет копаться в моей жизни, вовторых,
я просто не верил ни в какие предсказания и очень боялся - а вдруг они
сбудутся. Не знаю, что заставило меня тогда в купе дать цыганке и трешку и свою
руку. Может быть, подкупили юность и кажущаяся неопытность дочери полей, ведь на
вид она была примерно одного со мной возраста, и я воспринял ее предложение как
шутку.
Цыганка исследовала мою ладонь и вдруг сказала: "Ты будешь жить долго, но
станешь знаменитым во второй половине своей жизни на своей родине, а умрешь на
чужбине". Ее слова поразили меня, тем более что я был полон радужных надежд и ни
о каких отъездах куда-то за границу и не помышлял.
Теперь я часто вспоминаю ту юную цыганку. Ведь произошло все именно так, как она
предсказывала (за исключением одного - Господь пока еще оставляет меня
странствовать по этой грешной земле).
Я уехал из Советского Союза в те времена, когда жить там таким, как я, было
просто невыносимо. Решившись на этот отчаянный поступок, я впоследствии понял,
что поступил правильно, хотя, находясь в зрелом возрасте, был вынужден начинать
все сначала. Я обрел вторую родину и почувствовал себя свободным человеком. Я
стал петь и нашел дорогу к зрителю на своей прежней родине.
Сегодня я живу как бы в двух измерениях - российском и американском. Будучи
гражданином США, "прописан" в Лос-Анджелесе, там моя семья и друзья, там я делаю
записи своих песен, там мне уютно и хорошо. Пою же только на русском языке и
ежегодно большую часть времени провожу в России - здесь тоже мои друзья и
миллионы моих поклонников. И дальнейшие мои планы связываются с этой страной.
Россия и Америка одинаково дороги мне и составляют две ипостаси моего "я".
Зрители часто просят меня: "Расскажите о своей жизни". Ну как я могу рассказать?
Со сцены - в двух словах?! О чем именно? о том, как я учил в школе про пестик и
тычинку? Или о том, как жил на Колыме? А может, о том, как работал охранником в
Гринвич-виллидж в Нью-Йорке? О чем рассказать? Жизнь огромная. Я подумал: если
есть о чем сказать людям,
то почему не собраться с мыслями и не написать книгу, удовлетворив таким
образом всеобщее любопытство.
Моя книга называется "И вот стою я у черты...". Почему так, а не иначе?
Вероятно, потому, что неумолимо приближается мое пятидесятилетие - дата
серьезная в жизни любого человека, тем более артиста. Мое нынешнее состояние
духа я бы определил словами поэта: "Как мало прожито, как много пережито".
Прожито, увы, немало, хотя мой возраст еще не предел, за которым остаются только
воспоминания (Кобзон и Пье-ха поют и в 60, Утесов и Шульженко пели и в 70). А
пережито действительно много. И сейчас я стою у черты, у границы, незримо
разделяющей и мой жизненный путь, и мое отношение к миру людей, окружающих меня,
и даже мой горизонт. Прежде чем произнести заветное "Рубикон перейден!", неплохо
оглянуться назад, вспомнить друзей, оценить прошлое, взвесить силы, которые еще
остались, и спросить себя: "А не миновал ли ты свой пик, не стоишь ли ты на
перевале, с которого начинается спуск в страну тихого забвения? Сможешь ли ты и
дальше держать тот уровень требовательности к себе и своему творчеству, который
установил раньше?" Очень хочется надеяться на лучшее.
Разумеется, я не могу быть откровенным до конца в этой книге и полностью
рассказать все о себе и еще больше о других. Почему? Во-первых, нет примера. Я
не думаю, что кто-либо когда-либо так делал.
Во-вторых, я должен жить на этой земле и дальше. Я должен и дальше общаться с
людьми, о которых так или иначе упоминаю в этой книге. И далеко не каждый
захочет, чтобы какие-то подробности о нем, иногда пикантные, появились, как
принято говорить, на страницах печати. В Америке человек, о котором ты написал,
затронув при этом не совсем удобную для него тему, будет относиться к тебе
однозначно: либо продолжит общение, либо не подаст больше руки. В России в
аналогичной ситуации в глаза будут улыбаться, а за спиной начнут делать пакости.
В-третьих, я бы, наверно, рискнул разрывом отношений с кем-то из своих недругов
и раскрыл какие-то "жуткие" тайны, если бы заработал на этой книге, скажем,
миллион долларов. Но поскольку такого не предвидится, то и копать какие-то
"негативы" нет смысла. Я думаю, читатель и так о многом догадается.
Главным в работе над этой книгой все-таки было другое. Я старался сказать о
самом важном, самом дорогом, самом значимом для меня в жизни. А значит, стать
ближе моим слушателям. Насколько я справился с этой задачей, решать вам, дорогие
мои читатели.
Ваш Михаил Шуфутинский
Мои университеты
Начало • Музыкальная школа • Костя Чепелевский • Алла Пугачева • Ресторан
*Варишва" • Первая любовь • Оркестр Лаци Олаха • Шуров и Рыкунин • Антисоветчик
Натан Пинсон • С кем жил Римский-Корсаков? • Встреча с Ритой • Беседа в
"органах".
К моменту моего появления на свет мама с папой были студентами медицинского
института, учились на стоматологическом, там они и познакомились. Своей квартиры
в Москве мы тогда не имели, жили на дедушкиной даче в Салтыковке.
Утром родители уезжали на занятия в институт, а я оставался с няней. Весь мой
дошкольный досуг состоял в играх с дворовым псом Джеком. Потом в Салтыковке
началась кампания по борьбе с бешенством, и Джека пристрелили прямо на улице,
потому что он бегал без ошейника. Так нелепо я лишился своего лучшего первого
друга.
Когда мне исполнилось пять лет, погибла мама. Они с подругой переходили
железнодорожное полотно в Новогиреево. У подруги на стрелке, между рельсами,
застрял каблук. Как нарочно, стремительно приближался состав. Не знаю, то ли
подруга не могла вытащить ногу, то ли ей жаль было расставаться с туфлей, но она
почему-то замешкалась. Мама пыталась ее оттащить - не успела. Подруга погибла
сразу. Маму доставили в Склифосовского, но надежд на спасение не было. И она
навсегда осталась в моей памяти молодой и красивой.
Михаил ШуфутинСКИЙ "И вот стою я у черты..."
Отец вскоре женился, а я попал в дом к бабушке и дедушке, жившим в коммуналке на
Калужской площади, как раз напротив гостиницы "Варшава". Бабушка вела прямо-таки
светскую жизнь, часто бывала в театрах, ходила в кино, посещала выставки. Дед
старался не отставать от нее, хотя больше помогал отцу в изготовлении зубных
коронок и протезов. Отец практически кормил всю семью, хотя и жил отдельно от
нас.
К музыке, не знаю в силу каких причин, я тянулся с раннего детства. Отец
почувствовал мое влечение, и, когда я пошел в первый класс, то есть стал
серьезным человеком, он подарил мне немецкий аккордеон "Хоннер". Помню своего
первого учителя музыки - Сергея Рафаиловича Сальникова. Методика его
преподавания была предельно проста: играть следовало медленно и ритмично. Он
научил меня определенным навыкам, которые я потом с успехом использовал в работе
с музыкантами. Сергей Рафаилович, например, мог сказать: "Вот сегодня уже
лучше", хотя я точно знал, что это не так. Но похвала учителя меня вдохновляла.
Впоследствии, когда я руководил оркестром и к нам приходил новичок, и играть-то
толком не умевший, моя оценка "сегодня уже лучше" хотя и вызывала у кого-то
смешок, тем не менее стимулировала всех, и ребята действительно играли лучше.
Сергей Рафаилович преподавал в музыкальной школе, что находилась на улице
Димитрова. Улицу, кажется, переименовали, но школа существует там и поныне. Едва
я научился играть на аккордеоне, Сергей Рафаилович посоветовал отцу отдать меня
в музыкальную школу - это, считал он, расширит мое образование, откроет дорогу в
мир большой музыки. Беда заключалась в том, что аккордеон считался тоМои
университеты
гда буржуазным инструментом, в школе преподавали только игру на баяне. Пришлось
отцу покупать мне и этот инструмент. Поскольку аппликатура левой руки для баяна
и аккордеона одинакова, а правую руку я без проблем "перестроил" с клавиш на
кнопки, то вступительные экзамены в музыкальную школу № 7 Октябрьского района я
сдал успешно.
Музыка в полном смысле слова захватила меня. Учился я хорошо, легко осваивая и
сольфеджио, и теорию музыки. Особенно нравилось играть на баяне русские песни, к
которым меня приучил еще Сергей Рафаилович. Много я тогда выучил обработок
русских песен. Широта их мелодий волнует меня до сих пор.
Был у нас такой преподаватель - Платонов, заведующий отделением баяна. Как-то
прихожу к нему в класс сдавать зачет, а он спрашивает:
- Ну, как твое имя-отчество?
- Михаил Захарович.
- А-а, Захарович, и на баяне играешь?
Я никак не мог сообразить, какая существует связь между баяном и моим отчеством.
Наверное, если бы я сказал "Михаил Абрамович", подобный выпад был бы более
уместным. Видимо, он заготовил свои слова именно на такой случай и ожидал какойто
реакции, но ее не было. Дома я рассказал о Платонове бабушке, и она долго
возмущалась по его адресу: "Ах, какая сволочь, какой антисемит, а еще
преподаватель".
Честно говоря, в дальнейшей жизни, если не считать государственного
антисемитизма, который был неотъемлемой чертой советского режима, с другими
проявлениями негативного отношения ко мне по причине национальности в России я
не сталкивался. Всему хорошему во мне я, безусловно, обязан простым
Михаил ШуфуТИНСКИЙ "И вот стою я у черты..."
русским людям, а от евреев в Советском Союзе, в общем, ничего доброго не помню.
Тогда слова Платонова по причине моего малолетства не вызвали во мне острой
реакции, хотя и удивили. Я был одержим идеей, что нужно прежде всего научиться
хорошо играть. Это потом, с годами, я понял, что, почему и зачем.
До поры до времени мы жили в восьмиметровой комнатенке на Калужской площади, но
вскоре нам дали большую двухкомнатную квартиру на Ленинском проспекте, около
зоомагазина, и семья ненадолго объединилась: в одной комнате поселились отец с
женой Ниной и их сыном Володей, в другой - бабушка и я. Дедушка к тому времени
уже умер. Отец купил пианино "Красный Октябрь", и скоро я выучился играть и на
фортепиано.
В свободные дни мы с пацанами шлялись по Ленинскому проспекту. Я уже слыл в
округе популярной личностью, потому что умел играть на нескольких инструментах.
В компаниях это ценилось, и неудивительно, что в меня влюбилась девочка из дома
№ 83. Ее звали Вера Баранова, и она была на год старше меня. Мы с ней ходили на
танцы в "красный уголок", размещавшийся в доме № 81. А потом до одури целовались
в подъездах. Я приходил домой с искусанными и опухшими губами. Как-то дома мне
сказали:
- Где ты по вечерам шатаешься, даже позвонить не можешь?
Я не выдержал и с гордостью выпалил очередную глупость:
- Ну кто виноват, любит она меня!
Однажды мы с Верой забрели на каток. Вдруг подходит ее старший брат и, ни слова
не говоря, начинает меня метелить. Ребята попытались утихомирить
Мои университеты
его, но он был здоровый лоб - отделал так, что меня домой на такси доставили.
Я неделю не показывался на улице, все лицо украшали синяки. Сидел дома, пиликал
на баяне, готовился к экзаменам в музыкальной школе. Вдруг звонок в дверь.
Открываю - брат Веры.
- Поговорить надо. Дома никого не было.
- Заходи.
- Это ты играл сейчас?
- Ну я.
- Красиво. Сыграй еще. Я насупился, но сыграл.
- Ты извини, я тогда не хотел. Но ты тоже не прав. Вы собирались с Верой в
театр идти. Ты взял у нее три пятьдесят и не отдал. И до сих пор не отдаешь. А
мы, может, тоже нуждаемся...
Я наконец-то понял, за что меня побили.
- Спасибо за урок.
Больше мы с Верой не встречались.
Чтобы закрыть тему "детских Любовей", упомяну еще об одном случае. Летом я
подрабатывал аккордеонистом в пионерском лагере. Сам уже вышел из пионерского
возраста, жил в палате с вожатыми и вообще ощущал себя и в прямом и в переносном
смысле на голову выше своих сверстников. Играя на сборах и вечерах, я между
делом влюбился в девочку из первого отряда Катю Ржевцеву. После отбоя я прибегал
к ее палате, она вылезала через окно, и мы уединялись за территорией лагеря и
всласть целовались. Однажды нас застукал ее брат, который работал вожатым в
одном из отрядов. Вытащив меня за шкирку, он устроил нешуточный разнос: "Ты
знаешь, что я с тобой сделаю?! Ты знаешь, что наш папа в Кремле работает?! Даже
думать не смей о Кате! Мы
Михаил Шуфутикский
"И вот стою я у черты..."
люди и разных национальностей, и разных положений! Так что лучше навсегда забудь
о ней! Предупреждаю в первый и последний раз!" Я не знаю, что бы мог Юра Ржевцев
сделать со мной, но их папа действительно работал в Кремле... портным, он шил
ратиновые пальто и креповые костюмы для членов Политбюро.
Когда Юра таким образом "обломал" меня, я мигом переключился на другой объект -
стал открыто ухаживать за другой девочкой, Инессой Тракслер. Она была немкой по
происхождению, училась живописи, прекрасно рисовала шаржи и нравилась мне
наравне с Ржевцевой, разве что нежности я получал от нее меньше, чем от Кати.
Вот так я проводил время в пионерских лагерях.
Иногда у нас вспыхивали драки - двор на двор, улица на улицу. Драки большей
частью бессмысленные. Ну, пришли с пацанами на танцы в "красный уголок", а он
довольно далеко от нашего дома. Кто-то нам сделал замечание, мы ответили. Нас
попросили удалиться. Вышли, сели на дорожку, где люди прохаживались, играем на
аккордеоне и гитаре, цепляемся к девчонкам - все нормалек. Вдруг из "красного
уголка" вываливает кодла. Выхватили наши инструменты и начали нас молотить. А мы
их. Но нас было меньше. Поэтому и больше досталось.
Я говорю приятелю:
- Коль, что у тебя под глазом?
- Пустяки. Пусть не лезут!
Пошли к себе во двор, подняли свою рать. Вернулись, а танцы уже закончились, все
разошлись. С досады отлупили других, первых попавшихся. Так тоже бывало.
Жить с нами новая семья отца не очень-то желала. Обострились их отношения с
бабушкой. Теперь,
Мои университеты
по прошествии многих лет, я понимаю, что не так просто ужиться под одной крышей,
но тогда, конечно, я был на бабушкиной стороне полностью. Дело кончилось тем,
что отец купил однокомнатную кооперативную квартиру на улице Удальцова, куда мы
с бабушкой и переехали. Смешно сейчас вспоминать - эта квартира стоила всего
1400 рублей.
Мои успехи в общеобразовательной школе оставляли желать лучшего, кое-как я
переползал из класса в класс. Особенно не нравились мне точные предметы -
алгебра и геометрия. Помню, математику у нас преподавала сухая, чопорная особа
по имени Анастасия Пантелеймоновна. По-моему, ее "любил" весь класс. Мы дали ей
прозвище Пантя и сочинили на манер уравнения такой стишок:
Дано: Пантя лезет в окно. Допустим: Мы ее не пустим. Требуется доказать: Как она
будет влезать.
В школе производился набор в эстрадный оркестр. Я уже вовсю лабал на аккордеоне
и фоно, поэтому меня взяли сразу. Кто-то из музыкантов рассказал обо мне в
другой школе, и я стал играть уже в двух оркестрах. Тогда я познакомился с
Костей Чепелев-ским, который остается моим другом и по сей день. Костя играл на
тромбоне в самодеятельном оркестре клуба фабрики Госзнака, что на Большой
Ордынке. Однажды он привел меня туда. Я был долговязым подростком лет
тринадцати, во фланелевых шароварах, а там - взрослые мужики в модных костюмах и
заграничных галстуках. Руководил оркестром Михаил Дубин, тромбонист из Большого
театра.
Играли они будь здоров, выдавали такое утесов-ское звучание, что я просто
обалдел. Меня взяли на
Михаил Шуфутинский
"И вот стою я у черты..."
аккордеон. Два раза в неделю у нас проходили репетиции, а под выходные и на
праздничных вечерах мы показывали свою программу. Все делалось, конечно,
бесплатно: кто тогда думал о деньгах, счастьем было просто играть.
Потом из оркестра ушел пианист, и я сел за фортепиано. Пришлось основательно
заняться и этим инструментом. Благодаря абсолютному слуху мне удалось заметно
продвинуться в техническом плане. Мы - группа музыкантов, человек семь-восемь,-
даже отделились от большого оркестра, создали свой маленький диксиленд, чтобы
играть более современную музыку. Выступали в разных местах: в "Аэлите" на
Садовом кольце, в "Синей птице" на улице Чехова...
Рядом с "Метрополем", в Третьяковском проезде, размещалась Мосэстрада. По
молодости лет мы не знали, что это за организация, внутрь никогда не заходили.
Но на улице ежедневно с четырех до шести собирались безработные музыканты,
иногда до двухсот человек приходило. Эта толкучка в народе называлась "биржей".
Потом появлялись музыканты, имеющие работу, и производили набор на вечер,
выдавая по "десятке" на брата. Там же заключались сделки и на всякие праздничные
вечера, обменивались телефонами на будущее... Мы тоже иногда находили там
халтуру.
Уже с четырнадцати лет я слушал "Голос Америки", где джазовые программы вел
знаменитый популяризатор музыки Уиллис Кановер. Люди моего поколения помнят
умопомрачительно красивый баритон, звучавший на фоне блюза: "Зе войс оф Америка.
Джаз ауа..." Но по "Голосу Америки" передавали также новости и политические
обзоры. Может, кто помнит: "А сейчас у микрофона Авива Лихуч..."? И ка14
Мои университеты
пля по капле шел долбеж тоталитарной системы. Вот где, вероятно, истоки моих
антисоветских настроений. Уже тогда я мотал себе на ус: ага, вот, значит, как, а
ведь программа "Время" передает совсем иное.
Когда-то музыкантов стращали лозунгом: "Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину
продашь!" Слава Богу, в мои времена никто уже не призывал "разогнуть саксофоны".
Работали прекрасные оркестры Утесова, Рознера, Лундстрема, Людвиковского...
Вадим Людвиковский руководил оркестром Всесоюзного радио и Центрального
телевидения. У него играла целая плеяда знаменитостей: Гаранян, Козлов, Зубов,
тромбонист Бахолдин, басист Сатановский, барабанщик Гареткин - мы знали этих
музыкантов в лицо и завидовали им белой завистью. Они играли советские песни -
другого за редким исключением не разрешалось, но подавали их в современной
джазовой трактовке. Помню, как меня восхищала у них обработка знаменитых
"Подмосковных вечеров"...
У Лундстрема пела Майя Розова - молодая интересная женщина, певица джазового
плана. Потом она уехала в Америку вместе с тромбонистом Аликом Ша-башовым.
Эталоном для нас стал Юрий Саульский, организовавший ВИА-66. Вокальная группа у
него пела в стиле Рэй Конифф, но с элементами импровизации, поэтому ее
творчество выглядело более современным. У Саульского играл мой приятель Толя
Соболев, солистом был Вадим Мулерман. Он зажигательно исполнял "Хава нагила",
что было верхом прогресса, ибо еврейская тема негласно запрещалась. Саульского
уважали все, потому что, помимо прочего, он был джазовым композитором - кто не
знает его знаменитого "Черного кота". Позже, уже работая с ансамблем "Лейся,
песня", я много общался с Юри15
Михаил Шуфутинский
"И вот стою я у черты..."
ем Сергеевичем, так как мы тоже играли немного от-джазированную музыку, и у меня
подобрались достаточно продвинутые в этой области музыканты - саксофонист Сергей
Левиновский, барабанщик Володя Заседателев (в будущем муж Надежды Бабкиной).
Иногда Саульский брал ключ от комнаты приемов в Союзе композиторов, звал меня и
показывал какие-то новые свои песни... но это было уже гораздо позже.
В восьмом классе меня оставили на второй год. Из дневной школы я сразу ушел и
поступил в ШРМ - школу рабочей молодежи. Может, рабочая молодежь там училась
тоже, но основной контингент составляли второгодники, вроде меня, переросткихулиганы
и девицы легкого поведения. Чтобы поступить в ШРМ, формально
требовалась справка с места работы. Отец взял меня к себе в поликлинику учеником
зубного техника. Я немножко покопался там с воском, это дело мне, что
называется, не повкусилось, но справку получить удалось.
В вечерней школе я сразу же организовал эстрадный оркестр, и мы бесплатно играли
на всех торжественных мероприятиях и вечерах отдыха. За это мне прощались все
прогулы. Получив свидетельство об окончании восьмилетки, я почувствовал себя
вполне образованным человеком, а потому не остановился на достигнутом.
Появилось желание всерьез заняться музыкой. В музыкальной школе мне привили
какие-то азы, научили разбираться в сольфеджио, но я оставался дилетантом,
которого выручали в основном способности, а не глубокое знание предмета.
Случайно попалось на глаза объявление о приеме на подготовительные курсы
музыкального училища
Мои университеты
имени Ипполитова-Иванова. В принципе, мне было безразлично, на каком отделении
учиться, лишь бы получить систематическую профессиональную подготовку. Меня
взяли на дирижерско-хоровое, потому что там оставалось несколько свободных мест.
Прозанимавшись полгода на курсах, я сдал на отлично вступительные экзамены по
специальности (общеобразовательные - на тройки) и стал студентом.
Меня увлекало всё: и хоровая музыка, и дирижирование, и инструментоведение, и
аранжировка. К такой учебе я чувствовал вкус. Но некоторые дисциплины раздражали
своей бесполезностью, и на первом месте здесь стояла политэкономия, по которой я
сдавал зачеты с превеликим трудом. Нынешнему поколению учащихся можно только
позавидовать: они и понятия не имеют об этом уникальном по нелепости и
никчемности предмете, слава Богу, канувшем в Лету.
Многому из того, что я знаю и умею, я обязан преподавательнице гармонии Нине
Борисовне Андриановой - молодой красивой женщине, в которую я тайно влюбился.
Она научила меня по-настоящему разбираться в музыке, привила еще большую любовь
к джазу.
В то время мы организовали небольшой джазовый состав из студентов училища:
фортепиано - Михаил Шуфутинский, контрабас - Анатолий Соболев (сейчас он
профессор института Гнесиных), ударные - Леонид Рубец (ныне преподаватель
Гнесинского училища) .
Однажды в Большом зале училища состоялся концерт студенческой самодеятельности.
Присутствовали какие-то важные персоны из райкома партии, управления культуры,
районо. Программа была солидная: выступали струнные квартеты, пели дуэты,
звучали фортепианные сонаты. Вдруг выходим мы. Нас пред17
ИИМи
Михаил Шуфутинский
"И вот стою я у черты..."
ставили как трио современной музыки от класса Андриановой. И как начали мы
шпарить джаз... Первую пьесу сыграли, директор училища Гедеванова в обмороке -
ей стало дурно от нашей музыки. Вторую пьесу нам сыграть так и не дали,
дружинники заставили покинуть сцену. Мы ушли с чувством глубокого разочарования
и с еще большим желанием продолжать начатое дело.
Поскольку я рос практически один, мне рано пришлось привыкнуть к самостоятельной
жизни, к финансовой независимости от кого бы то ни было. Будучи студентом, я
играл на вечерах и в ресторанах, писал оркестровки и знал, как выбить из этого
копейку. По своему положению я казался немного старше своих сверстников -
маминых и папиных сынков, поэтому ко мне тянулись, вокруг меня собирались
компании. Я мог рассказать ребятам что-то интересное, иногда сводить в кафе и,
главное, завоевал авторитет как музыкант.
В "Молодежном" на улице Горького (где сейчас дискотека "Карусель") играл
ансамбль Алексея Козлова: джазовый пианист Игорь Бриль, саксофонист Алексей
Зубов и другие. Когда у маститых был выходной, нам, неоперившимся юнцам,
разрешали поиграть по четыре-пять номеров. Я был на верху блаженства.
В "Молодежное" ходили "центровые" - спекулянты, фарцовщики, тунеядцы с деньгами
и примкнувшая к ним золотая молодежь Москвы. Там я познакомился с Женькой
Болдиным, который уже тогда выделялся среди всех своей яркой внешностью и был
интересным собеседником. Мы с ним подружились. К музыке он отношения не имел, но
постоянно ошивался в нашей тусовке. Потом Добрынин рассказывал, что Болдин
познакомился с Левой Лещенко, стал работать у Ле18
Мои униве
...Закладка в соц.сетях
