Жанр: Мемуары
Гамбургский счет. (Эссе, статьи, воспоминания)
...н и Таежевские заводы — рядом и за тысячу верст отовсюду.— Донат
Ратчин — убит белыми: о нем — все (с. 27).
Поэтому роль обрамляющей новеллы играет не его судьба, а повторение одного
описания — описания Китай-города.
Описание введено сперва в судьбу Доната как отрывок
из его бродяжеств
. Не
привожу его целиком, так как оно длинно (с. 25-26).
Китай-город дан как
китаец
с глазами, как
солдатские пуговицы
,
китаец
—
ползет на завод.
Описание это целиком повторено на с. 173 —175: Китай выполз из Ильинки, смолол
Ильинку — он как будто наступление Азии на Россию.
На самом деле строй вещи еще схематичнее и отдельные части ее еще менее связаны
между собой.
Кроме противопоставления
Ильинка — Китай
и
Китай — завод
есть
противопоставление:
деревня — Европа — город
. Причем деревня — не
Китай
, а —
деревня, просто деревня из
Былья
.
Это не новая часть строения вещи, а еще один включенный в нее кусок, от усилия
ввязать ее крепче у читателя только заболят виски.
Описание старого города Ордынина дано обычно старой манерой, со включением
характерных слов
, маленьким словариком (с. 16).
Для связи отдельных мест описания применяется все тот же прием повторения.
С. 11 (первая страница повести):
На кремлевских городских воротах надписано
было (теперь уничтожено):
Спаси, Господи,
( * ' Град сей и люди твоя " -• ,,
"и'
" ' И благослови • ,
?!(j "
. ._,.••, Вход во врата сии. . , •
iV
На с. 23:
На кремлевских ордынинских воротах уже не надписано...
— идет то же
Спаси, Господи
и т. д.
На с. 13:
Ночью же ходить по городу дозволяли неохотно, и, если спросонья
будочник спрашивал:
— Кто идет? —
надо было всегда отвечать:
— Обыватель!
То же на с. 17.
Кроме того, в само описание включены кусочки
летописи
,
анекдоты
и
курьезная
вывеска
. Вывеска становится потом одним из способов связи частей.
Таким образом, мы имеем в этом маленьком отрывке Пильняка тот же прием, которым
написано все произведение: оно состоит из кусочков, сколото из них.
Разница в композиции куска, в отличие от композиции всей вещи, та, что в этом
куске связи частей даны логические и не использовано ощущение несводимости
рядов.
Описание заканчивается как бы двумя заключениями: описанием песни метели (это
знаменитое:
Гвииуу, гаауу, гвииииууу, гааауу
и
Гла-вбумм
и т. д.) и уже
упомянутым мною отрывком
Китай-город
.
Вьюга
также повторяется потом в вещи (с. 176), сейчас же после повторения
куска о
Китай-городе
.
Вступлению
соответствует
Заключение
. Оно тоже, как и
Вступление
, не
поместилось в вещи, в нем другие темы, это другой рассказ.
Все оно помещено после повторения мотива
вьюги
и
Китай-города
, и играет это
Заключение
традиционную для русской поэтики роль
ложного конца
.
Заключение
посвящено (оно называется
Триптих третий (материал, в сущности)
)
деревне, даваемой описательно, как
материал
.
Реальная связь этого куска с вещью состоит в том, что он дает ей параллель, чем
и разрешает всю конструкцию.
Для Пильняка параллель эта должна выразить какую-то идеологию и сама
мотивируется идеологией.
Чтобы связать
Заключение
с основной вещью, он механически вводит в
Заключение
, которое само по себе представляет чистую безымянную этнографию,
имена действующих лиц из основного цикла кусков.
Например, действует здесь колдун Егорка, действует он, конечно, по-пильняковски,
не очень сложно:
Егорка у ног Арины склонился, сапоги потянул, юбки поднял, и
не поправила в бесстыдстве юбок своих Арина
(с. 186).
Действие элементарное, вроде поступка Петра Первого.
Наговоры, данные в
Заключении
, даны как наговоры, сказанные со слов Егорки. И
любовная пара в
Заключении
не просто пара, а — Алексей Семенов КнязьковКононов
и Ульяна
\ t
Кононова, родственники старосты из отрывка
Первое умирание
.
Моются бабы и девки в бане (с. 189):
В банях не было труб, в дыму, в паре, в
красных печных отсветах, в тесноте толкались белые человеческие тела, мужские и
женские, мылись одним и тем же щелоком, спины тер всем большак
и т. д.
Это не только у меня, но и у Пильняка, цитата, Пильняк цитирует себя самого (со
с. 160) и этим связывает
Заключение
с
Частью третьей триптиха
, с описанием
поезда мешочников.
Кроме того,
поезд
связан с главой о доме Ордыниных
вопросиком
, не был ли
дежурный с
Разъезда Map
Андреем Волковичем или Глебом Ордыниным. С главой об
коммуне анархистов он связан многократным упоминанием в ней имени
Разъезда
Map
, то есть единством места.
Линия Архипова (большевики) дана сперва непонятным упоминанием. Связывающий
образ
Китая
кончается:
Там. за тысячу верст, в Москве огромный жернов революции смолол Ильинку, и
Китай выполз с Ильинки, пополз...
- Куда?!
— Дополз до Таежева?!
— Врешь! Врешь! Врешь! Загорит еще домна, покатят болванки, запляшут еще аяксы
и фрезеры!
— Вре-ошь! Вре-оошь! — и это не истерически, а быть может, разве с холодной
злобой, со стиснутыми скулами.— Это Архип Архипов
(с. 26—27).
Линия Архипова протянута через весь роман: она дана в виде эпизода
Архипов —
его отец
(самоубийство отца), слабо связана с линией Ордыниных (знакомство и
женитьба Архипа на Наталье), связана с крестьянской линией путем упоминания о
пугачевской бороде
(смотри замечание Троцкого).
Кончается линия Архипова путем полного повторения, мы опять видим:
Китай
,
Архипова (уже объясненного), завод и метель.
Здесь же дано сюжетное, для Пильняка только по традиции обязательное, окончание:
женитьба Архипова и Натальи.
Пильняк пытается здесь (довольно удачно) оживить понятие счастья-уюта, которое
от этого должно получиться.
Архипов все время изучает словарь иностранных слов, Наталья же решила иметь
мужчину только для ребенка, без
уюта
Но когда они сходятся, то Наталья говорит:
Не любить — и любить. Ах, и будет
уют, и будут дети, и — труд, труд!.. Милый, единственный мой! Не будет лжи и
боли
(с. 180).
Архипов вошел, молча прошел к себе в комнату,— в словарике иностранных слов,
вошедших в русский язык, составленном Гавкиным,— слово уют не было помещено.
— Милый, единственный мой!
,'. - ,- ""Л\ -
(с. 180).
Последняя строка механически снова повторяет уже разрешенный мотив.
В качестве
мистического комментария
к этим линиям даны еще две линии, линия
Семена Матвеева Зилотова, который начитался масонских книг и видит во всем
пентаграмму. Глава, в которой вводится Зилотов, называется
Здьсь продаются
пьма-доры
. Зилотов живет перед такой вывеской. Вот как он показывает
пентаграмму:
Семен Матвеев Зилотов взял со стола пятиугольный картон, где в
центре, в кружке написано было слово — Москва, а в углах — Берлин, Вена, Париж,
Лондон, Рим. Молча подошел к Сергею Сергеевичу, Семен Матвеев сложил углы
пятиугольника: Берлин, Вена, Париж, Лондон, Рим сошлись вместе. Снова разогнув
углы, Семен Матвеев по-новому сложил пятиугольник — Берлин, Вена, Париж, Лондон,
Рим склонились к Москве, и картон стал походить на помидор, окрашенный снизу
красным
(с. 39).
Пьмадор
связывает эту пентаграмму с бытом, а сама пентаграмма должна давать
всей композиции широкий мировой план.
Может быть, в этом сказалось (не в строе фразы) влияние Андрея Белого на
Пильняка.
Зилотов же инсценирует в романе
мистическое
обладание Оленьки Кунц Лайтисом на
престоле церкви. Это самое натянутое и ненужное место романа.
При описании Зилотова применена временная перестановка: его жизнь рассказана при
его вторичном появлении (с. 135 — 137).
Зилотов сам по себе — только мотивировка появления в книге отрывков из масонских
книг, они могли бы быть мотивированы и как найденные, как произнесенные на
лекции, наклеенные на стене над обоями и так далее. Цель их — увеличение
многозначности вещи и ощущения несводимости рядов.
С романом Зилотов связан самым примитивным образом — он живет в одном доме с
Волковичем и присутствует при его неудачном аресте, он же поджигает монастырь.
Я подчеркиваю все время связи в романе, и поэтому, может быть, у кого-нибудь
явится впечатление, что роман связан.
Так это неверно.
У сыщиков, говорят, было выражение: пришить такого-то к делу; так вот, герои
Пильняка вовсе не герои, а носители, даже скорее представители определенных
кусков, они пришиты к роману занапрасно.
Потом они, или отдельные части тех кусков, которые они представляют, повторяются
в других частях вещи.
Пришиты они в нескольких частях, так как композиции из них не получается.
Представителем другой, комментирующей линии романа является
седой попик
.
Связь его с романом следующая: он, видите ли, родственник
Глеба Ордынина и живет в монастыре, где совершается
мистический
блуд Ольги
Кунц.
Попик этот говорит длинно, сразу страниц на пять. Пильняк старательно, в старой,
старой и плохой манере русского рассказа перебивает речи попика, напоминая, что
это все же речи в романе, а не передовица.
Попик перебивается монашком, который все время поет
Во субботу да день
ненастный
. Перебиваний полагается одно на страницу. То же делает в плохих вещах
Горький, у него перебивается обычно рассказ тем, что вдруг сообщается о том, что
за окном идет дождь.
Попик с Глебом Ордыниным разделили между собой комментарий и разговаривают.
Занимается, кроме того, поник и плагиатом из Пильняка, так прямо и говорит,
сперва:
Знаешь, какие слова пошли: гвиу, гувуз, гау, начэвак, колхоз,—
наваждение!
(с. 72) — а потом и совсем явственно:
Слышишь, как революция воет
— как ведьма в метель! слушай: — Гвииуу, гвииуу! шооя, шооояя... гаау. И леший
барабанит: — гла-вбум! гла-вбуумм!..
и т. д. (с. 75).
Последнее от Пильняка отнимает попик. Зато он и ставит все на место и все
объясняет вместе с Глебом.
Владыко,— и голос Глеба дрожит больно, и руки Глеба протянуты.— Ведь, в вашей
речи заменить несколько слов словами — класс, буржуазия, социальное неравенство
— и получится большевизм!..
(с. 74 — 75).
Думаю, что не получится.
Речи же попика я не привожу, читайте их сами у Пильняка:
Голый год
, с. 70—75 и
128—130.
На 134-й странице попик сгорел.
Герои
Голого года
недолговечны. Донат умер до начала романа. Глеб застрелился,
попик сгорел, Аганина умерла от тифа, анархисты Павленко, Свирид, Герри,
Стеценко, Наталия — убиты, и Зилотов сгорел; остальные или уехали (Лидия), или
арестованы.
Это потому, что их куски кончились и Пильняку с ними нечего делать.
Остался один Архип с Натальей для семейного счастья.
Пильняк человек неразнообразный до повторения, причем повторяет он из вещи в
вещь не только себя, но и свои цитаты, например, орешинские стихи про голытьбу.
Романы
Голый год
,
Третья столица
— повторяют друг друга, связанные метелью.
В промежутке между ними написана
Метель
,— вещь под таким названием,— и метель,
старая бло-ковская и беловская метель, которой Вячеслав Иванов при ее появлении
обещал долгую жизнь*, выдержала.
Сделана
Метель
так. Взяты два рассказа: о дьяконе, который молился в бане,
воспитывая кота в вегетарианстве, и стремился понять, кто в первый раз в мире
доил и кого доили.
Вопросы, конечно, поучительные.
— Сколько тысяч лет тому назад и как это было, когда впервые доили корову? и
корову ли доили или кобылу? и мужчина или женщина? и день был или утро? и зима
или лето? — дьякону надо знать, как это было, когда доили,— первый раз в мире,—
скотину
(с. 276—277).
Сами по себе эти вопросы, конечно, не могли бы наполнить произведение.
Тогда Пильняк проводит вторую, ничем не связанную с первой линию произведения,
рассказывая про удачливого провинциального донжуана, ветеринарного врача Драбэ.
Две линии идут. Молится дьякон, внук Кифы Мокиевича, и идет сплетническое дело
суда чести о Драбэ. Суд чести хорошее дело, он позволяет Пильняку дробить
рассказ на показания и документы. Разговоры переданы драматически, так, как их
пишут в пьесах.
В конце повести происходит слияние сюжетных линий.
Драбэ зашел к дьякону и надоумил его: доили первый раз, решает он, парни, и от
озорства. Дьякон решает, что, значит, и весь мир от озорства, и бежит
записываться в коммунистическую партию, кот-вегетарианец бесится и сжирает сразу
восемь фунтов конины, метель говорит
гвиу, гвиу
, Пильняк произносит несколько
слов о советских буднях, и повесть кончается.
Вся неразбериха ее, мне кажется, сделана сознательно и имеет целью затруднить
восприятие, проецируя одно явление на другое; линии эти явно несводимые, и их
несводимость (в них вставлено еще несколько анекдотов) и создает впечатление
сложности.
Манера Пильняка вся — в этом злоупотреблении бессвязностью.
Третья столица
вещь подражательная, в ней автор пишет сам под себя, обманно
ссылаясь на Ремизова
Форма, получившаяся в
Голом годе
как результат сведения отрывков, уже
канонизирована и употребляется наизусть.
Место: места действия нет. Россия, Европа, мир, братство.
Герои: героев нет. Россия, Европа, мир, вера, безверье,— культура, метели,
грозы, образ Богоматери. Люди,— мужчины в пальто с поднятыми воротниками,
одиночки, конечно; — женщины — но женщины — моя скорбь {...)
(с. 110).
Героев у Пильняка и не было, были
представители автономных областей
.
Все вещи кажутся мне похожими на СССР, но без ВЦИКа и Совета национальностей.
Места действия тоже не было.
Но в
Третьей столице
все это регламентируется. Открывается повесть объявлением
о бане, объявление это потом повторяется дважды. Один раз через три страницы,
уже в связи с
описанием представителя одного куска, Емельяна Разина, и потом, в конце,
обозначая вторичное появление Разина.
Разин этот — советский служащий, но он — Емельян (очевидно, по Пугачеву) и Разин
(очевидно, по Стеньке); Разин он и Пугачев для того, чтобы потом убить
англичанина и доказать этим, что всякий русский — и Разин, и Пугачев.
Личного в нем нет ничего, просто это — человек из бани.
Потом идет авторская характеристика вещи, уже мною приводившаяся. Она кончается
мыслью о женщине.
Мысль о женщине развертывается в описание помещичьей декабрьской ночи. Здесь
говорится о том, что самое вкусное яблочко — с пятнышком, о том, как нежен
коньяк на морозе, и о том, что
женщин, как конфекты, можно выворачивать из
платья
(с. 112).
Все эти сентенции затем разделяются и поодиночке проходят через всю вещь,
связывая ее части.
Я не буду рассматривать всю вещь, так как это заняло бы много времени.
Перечислю только кратко ее составные части:
1) Емельян Разин: жизнь его в России, поездка в Европу, проезд через Ригу.
Возвращение в Россию, убийство англичанина Смита с целью грабежа.
2) а) Англичанин Смит (очевидно, вообще англичанин): въезд его в Россию
(первое пересечение с Разиным), его история с Елизавет, смерть Смита; Ь) со
Смитом связан его брат, едущий на Северный полюс.
3) Рига: а) полковник Саломатин, он же Тензигольский, он же Расторов; Ь)
при нем сын, Лоллий Львович Кронидов; с) князь Трубецкой и его невеста
Лиза Калитина.
Сама Рига — ее культура, традиция — дана через постоянное упоминание древности
одного публичного дома.
К этим основным линиям прислонены десятки анекдотов и описаний. Анекдоты взяты
обычные, ходячие, описания даны с мотивировкой восприятия англичанина и т. д.
Кроме того, введена
лекция Питирима Сорокина
, играющая в вещи роль рассуждений
попика в
Голом годе
.
Англичанин и Разин фабульно связаны, фабульно связана и вся третья группа.
Связь же частей между собой, и заодно и многозначность их, дана протекающими
образами, роль которых — расширять значение происходящего.
Пильняку нужно обобщение и нужно дать многозначительность предмета; в этом деле
он довольно наивен и берет это сам на себя, за читателя. Тут ему помогают, как я
уже говорил, и ци-татность образов (Разин, Лиза), и просто объяснения.
Но перейдем к механизму связи.
Возьмем первоначальное задание протекающих образов, тот кусок, где они даны
вместе. f ,
(...) луна поднималась к полночи, а здесь, у камина Иннокентием Анненским
утверждался Лермонтов, в той французской пословице; где говорится, что самое
вкусное яблоко — с пятнышком,— чтоб им двоим, ему и ей, томиться в холодке
гостиной и в тепле камина, пока не поднялась луна. А там на морозе безмолвствует
пустынная, суходольная помещичья ночь, и кучер в синих алмазах, утверждающих
безмолвие, стоит на луне у крыльца, как леший, лошадь бьет копытами: кучера не
надо,— рысак сыплет комьями снега, все быстрее, все холоднее проселок, и луна
уже сигает торопливо по верхушкам сосен. Тишина. Мороз. В передке, совсем
избитом снежными глышками, стынет фляжка с коньяком. И когда он идет по вожже к
уздцам рысака, не желающего стоять, дымящего паром,— они стоят на снежной,
пустынной поляне,— в серебряный, позеленевший поставец,— блеснувший на луне
зеленым огоньком, она наливает неверными, холодными руками коньяк, холодный, как
этот мороз, и жгущий, как коньяк: от него в холоде ноют зубы, и коньяк обжигает
огнем коньяка,— а губы холодны, неверны, очерствели в черствой тишине, в морозе.
А на усадьбе, в доме, в спальной, домовый пес-старик уже раскинул простыни и в
маленькой столовой, у салфеток, вздохнул о Рождестве, о том, что женщин, как
конфекты, можно выворачивать из платья.— И это, коньяк этих конфект, жгущий
холодом и коньяком,— это: мне.—
— Ах, какая стена молчащая, глухая — женщина — и когда окончательно разобью я
голову?
(с. 111 — 112. Курсив мой.— В. Ш.).
Теперь проследим повторяемость образов. Вот как это появляется в теме
Разин
:
В пятый год — он: спутал числа и сроки, он увидел метель — метель над Россией,
хотя видел весну, цветущие лимоны. Как зуб из гнилой челюсти,— самое вкусное
яблоко это то, которое с пятнышком,— метельным январем, где-то в Ямбурге, на
границе РСФСР,— когда весь мир ощетинился злою собакою на большевистскую Россию,
и отметывалась Россия от мира горящими поленьями, как у Мельникова-Печерского -
золотоискатели — ночью в лесу — от волков,— его, Емельяна, выкинуло из пределов
РСФСР: в ощетиненный мир, в фанерные границы батавских слезок Эстии, Литвы,
Латвии, Польши, в спокойствие международных вагонов, неторопных станций,
киркочных, радушных, замочных городов
(с. 116 —117).
Эту же фразу мы видим в линии князя Трубецкого в почти полном ансамбле:
Надежда знает, что губы князя — терпкое вино: самое вкусное яблоко это то,
которое с пятнышком. Разговор, пока Лиза наверху, короток и вульгарен. Здесь не
было камина и помещичьей ночи, хоть и был помещичий вечер, коньяк не жег
холодом, от которого ноют зубы и который жжет коньяком.— здесь не
утверждался — Иннокентием Анненским Лермонтов, но французская пословица — была
та же (с. 153).
Теперь тот же мотив у мистрис Смит (жена англичанина): --•
Мистрис Смит знала:
—
-,, — самое вкусное яблоко это то, которое с пяту
нышком,— и, когда он идет по вожже к уздцам
^ рысака, не желающего стоять,— они стоят на
снежной пустынной поляне.— неверными, хо-,/ . лодными
руками она наливает коньяк, холодный
как лед, от которого ноют зубы, и жгущий, - . . - , как коньяк,—а губы
холодны, неверны, очерст-:$ г * • вели в жестокой тишине мороза, и
губы горьки,
j- ", как то яблоко с пятнышком. А дома домовой
пес-старик уже раскинул простыни и подлил
воды в умывальник.------
"• Роберт Смит никогда не познал, никогда, как —
— Лиза Калитина одна, без лыж, проби-.1, рается по
снегу, за дачи, за сосны
(с. 184).
Здесь, кроме того, любопытно обстоятельство, что мистрис Смит связана с Лизой
Калитиной не только тем, что она знала, но и тем, что ее муж никогда не узнал
про Лизу Калитину. То есть во втором случае связь дана чисто условная, только
обозначена.
Кроме того, мистрис Смит
знает, что женщину, как конфек-ту, нужно из платья
выворачивать
.
Когда к ней приходит телеграмма о смерти ее мужа, то это дано так:
Телеграф — это столбы и проволоки, которые сиротливо гудят в полях, гудят и
ночью и днем, и веснами и осенями,— сиротливо, потому что — кто знает, что, о
чем гудят они? — в полях, по оврагам, по большакам, по проселкам.— В Эдинбурге у
матери Смит в пять часов было подано кофе, блестел кофейник, сервиз, скатерть,
полы, филодендроны,— в Париже у мистрис Чудлэй разогревалась ванна, чтоб
женщину, как конфекту, из платья выворачивать,— и тогда велосипедисты привезли
телеграммы.
— Мистер Роберт Смит убит в Москве
(с. 195).
Так как вещь осложнена временной перестановкой, то о том, как жил Роберт Смит в
Москве, мы узнаем уже после извещения о его смерти.
Жил он обыкновенно, тут выше Пильняка не прыгнешь. Ходил, говорил сентенции
вроде:
Разговор велся о пустяках, и только четыре отрывка разговора следует отметить.
Говорили о России и власти Советов. Мистер Смит, изучавший теперь русский язык,
в комбинации слов — власть советов — нашел филологический, словесный нонсенс:
совет — значит пожелание, чаще хорошее, когда один
другому советует поступить так. а не иначе, желает ему добра, советовать — это
даже не приказывать,— и стало быть власть советов — есть власть пожеланий,
нонсенс
(с. 214).
Но главное занятие было:
В концертном салоне заиграли на пианино. В ночной тишине было слышно, как в
маленькой столовой накрывали стол. Англичане провели дам в уборную, пошли
переодеваться. Женщин, конечно, как конфекты, можно выворачивать из платья.
Старик лакей заботливо занавешивал окна, чтобы никто не видел с улицы, что
делают колонизаторы. Было приказано никого не пускать
(с. 219). '
Так фраза связывает линии произведения. Отдельные куски тоже связаны, уже внутри
себя, такими фразами.
Кусок Рига
связан, например, постоянным упоминанием башни, как женская
панталонина
.
Кроме того, вся вещь исполнена повторениями, повторяются описания домов,
описания людей целыми кусками, именно кусками, графически выделенными.
От Голого года
к Третьей столице
путь недалекий.
Но в Третьей столице
есть и новое. Это фельетонный элемент, полугазетное
описание гибели Европы, по манере, может быть, связанное с Ильей Эренбургом.
Возросло и расстояние между сюжетными линиями, возросла и претенциозность
загадки.
Странно вошли в вещи живые цитаты, чуть ли не целые рассказы Бунина и Всеволода
Иванова.
В составных же частях рассказа
конструкции нет или есть она в банальной, уже
непереживаемой форме.
Куда пойдет Пильняк?
Идейно он, может быть, будет вращаться вокруг невидимой оси русской революции.
В вопросах же мастерства его основной прием как будто оказывается легко
разгадываемым. Вряд ли на нем можно работать долго.
За Пильняком есть свои заслуги: он сумел осознать кризис традиционного сюжета.
Из бессвязности стянутых за волосы (бороду) кусков он создал свой стиль.
Л. Д. Троцкий, которым я открыл свою статью, как-то писал,
правда, от лица доктора
: (...) ненормальность становится
х нормой, когда ее подхватывает поток развития и закрепляет в
v общую собственность
(Литература и революция
, с. 215).
Формалисты говорят это так:
Новый прием часто является как внеэстетический и
потом эстетически осмысливается
.
У Пильняка есть своеобразная зоркость в деле закрепления приема; если он не
лишится смелости и не пойдет обратно в сторону прошлой литературы, то ему не
страшны напостовцы —
люди, которые хотят перестроить чужое творчество, не умея даже разжечь примус,
чтобы сварить клейстер для склейки хроники.
ВСЕВОЛОД ИВАНОВ
В напечатанных на серой бумаге книжках Пролеткульта встречались любопытные
статьи.
Они были напечатаны тогда, когда 1 Мая была убрана рабочими решетка Зимнего
дворца.
Их странно читать теперь, когда эту решетку ставят где-то на Выборгской стороне
вокруг сада для рабочих.
Тогда было мнение, что дело идет не о передаче вещей из рук в руки, а об
изменении вещей.
Я очень уважаю то время и газету
Искусство коммуны
, с которой тогда
полемизировал.
Не большая гордость и слава в том, что человек оказался хорошим пророком в
отрицательных утверждениях.
Но к статье.
Ее написал, кажется, Плетнев. В ней утверждалось, что буржуазия говорила в
искусстве ложь. Например, она выражалась не точно, говоря:
солнце зашло
— и
путала слова
земля
и
почва
. Кроме того, старое искусство пользовалось
образами, называнием предметов не собственным именем, это тоже ложь.
Так не надо*.
На эту статью позднее возражал Луначарский**.
Я не сторонник решетки Зимнего дворца, перенесенной и поставленной вокруг сада
для детей рабочих, и убежден, что будущее искусство не совпадает с сегодняшним.
Я против АХРРа.
Но статья Плетнева
...Закладка в соц.сетях
