Жанр: Журнал
Публицистика
...тва, духовные и
материальные возможности наших братских народов. И среди них мы особенно
любим и ценим прекрасную Грузию и сокровища грузинской культуры. Они
открылись перед нами как древние сказочные клады.
Как бы радовался дружбе наших народов Акакий Церетели! В годы, когда
царские чиновники натравливали друг на друга народы Закавказья, Церетели
чтил и переводил азербайджанского драматурга и писателя Мирза-Фатали
Ахундова, дружил с Ованесом Туманяном и Ваганом Терьяном, а к лучшему
своему другу, армянскому драматургу Габриэлю Сундукьяну обращался с такими
словами:
Ты — армянин, а я — грузин,
И все же братья мы родные,
И край родной у нас один —
Кавказа выси ледяные.
А разве не замечательна встреча молодого Акакия с Тарасом Шевченко?
Это было около 1860 года. Студент Петербургского университета Акакий
Церетели встретился в квартире историка Н. И. Костомарова с только что
возвратившимся из ссылки Тарасом Шевченко, которому понравился молодой,
умный, пылкий грузин. Шевченко расспрашивал Акакия о прошлом Грузии, о
положении грузинского крестьянства.
Разошлись мы друзьями, дав друг другу
обещание встречаться почаще... Признаюсь, я в первый раз понял с его слов,
как надо любить родину и свой народ
, — писал впоследствии об этой встрече
Акакий Церетели.
Живут, не умирают и не умрут его стихи, поэмы, драмы, полные горячей,
трепетной любви к родине. Он был верным сыном прекрасной Грузии. Такими
поэмами, как
Торнике Эристави
,
Баграт Великий
,
Натэла
и
Наставник
,
он питал, будил среди грузин любовь к отчизне. И вместе с тем мудрый
Акакий чужд национальной ограниченности. Одно из стихотворений, обращенных
к Сундукьяну, начинается так:
Добра желаю всем, без различия национальности, кто является истинным
человеком и чье сердце горит огнем правды. И нет для меня большей радости,
чем общение и братская дружба с ним!..
Эта широта и прекрасная любознательность, это уважение к культуре
других народов открыли Акакию Церетели пути к лучшим источникам русской
литературы. Он ценил и хорошо знал творчество Пушкина, Лермонтова, Гоголя,
Герцена, Некрасова, Льва Толстого. И он много почерпнул из литературного
наследия русских собратьев. Свою поэтическую деятельность Акакий начал с
переводов из Лермонтова, он посвятил стихи памяти Гоголя и писал глубоко
содержательные статьи о Льве Толстом после его смерти.
Как общественник и политический деятель Акакий Церетели вырос и
возмужал в 60-е годы XIX столетия. Ему были близки передовые идеи лучших
людей его времени — Чернышевского, Добролюбова. Со вниманием он следил за
развитием освободительного движения на Западе и в России. Вместе с Ильей
Чавчавадзе он был просветителем молодой грузинской интеллигенции. О своем
творчестве он высказывался сурово и скромно:
Искусству я не уделял большого внимания и на литературу смотрел как
на простое оружие в повседневной борьбе за хорошее и доброе дело; если
что-либо художественное вышло из-под моего пера, то это произошло невольно
и случайно
.
Подобно Некрасову, он уделяет особое внимание идейной направленности
своего творчества: политические мотивы, острая сатира занимают в его
творчестве очень значительное место. Нужно упомянуть также участие
Церетели в прогрессивном грузинском журнале
Цискари
(
Рассвет
),
значение которого для грузинской общественной мысли напоминает роль
Современника
.
Наши молодые советские поэты и писатели могут многому научиться у
талантливого и скромного, требовательного к себе, неутомимого труженика
Акакия Церетели. Образованнейший человек своего времени, подобно Пушкину,
он не был схоластом и книжником. Он много бродил по своей земле, он знал и
любил жизнь, говор толпы, живую речь народа. Именно поэтому ему удалось
слить в своем творчестве две струи, два языка: речь книжную, присущую до
него грузинской поэзии, и живую, меткую народную речь грузинской деревни.
И, подобно Пушкину, он смог создать новый грузинский литературный язык,
простой и богатый, доступный широким массам, и вместе с этим новую эпоху в
истории грузинской литературы, эпоху реализма.
Подслушав думы и чаяния своего народа, обогатив грузинскую поэзию
народным языком, Акакий Церетели вернул грузинскому народу сокровища его
изустного, народного творчества. Он еще при своей жизни стал народным
поэтом. Его стихи пела вся Грузия. В 1905 году на баррикадах восставшие
грузинские рабочие пели революционные стихи Церетели. Он первый перевел на
грузинский язык гимн международного пролетариата —
Интернационал
Эжена
Потье. Сейчас песни на слова Церетели поют не только в Грузии, но и во
всех республиках Советского Союза, например трогательную песнь о Сулико.
Среди многих славных имен грузинской литературы Акакий Церетели может
быть поставлен в одном ряду с великим Шота Руставели. К нему, как бы за
благословением, обращался он в стихотворении
К портрету Руставели
:
Светом откройся мне в гимне,
Тайну поведай мне в песне,
Славить наш край помоги мне,
В новом поэте воскресни.
Так, чтобы юноша каждый
Страстью к любимой горел,
Чтобы он с воинством каджей
Дрался, как лев Тариэл.
Пусть же сильней разгорится
Светочем ставшее имя!
Пусть же душа иверийца
Дышит стихами твоими!
Он воскресил, продолжил и углубил наследие Шота Руставели. Этот
удивительный человек с умными, ясными глазами зорко видел далекое прошлое
и отдаленное будущее.
[
ТРИ СЕСТРЫ
В ПОСТАНОВКЕ
В. И. НЕМИРОВИЧА-ДАНЧЕНКО]
При тайном голосовании тридцати пяти участвовавших членов Комитета по
Сталинским премиям кандидатура Владимира Ивановича Немировича-Данченко —
постановщика пьесы Чехова
Три сестры
— получила тридцать три голоса.
Такой результат голосования был следствием отношения Комитета к
исключительно высокой художественной ценности спектакля
Три сестры
, а
также оценки — во всесоюзном масштабе — всей творческой деятельности
Владимира Ивановича, с особенной яркостью отразившейся в спектакле
Три
сестры
.
Когда Владимир Иванович задумал новую — теперешнюю — постановку этой
пьесы, участники первой, дореволюционной, постановки
Трех сестер
,
которая для Художественного театра была тогда настоящей победой, не могли
представить, что в этой пьесе можно найти нового...
Как ее можно
углубить? Как он ее может перечесть заново? Нам казалось, что все уже
сказано и лучше не скажешь...
(Москвин — в прениях.)
Владимир Иванович не только смог заново прочесть пьесу, но заставил
ее зазвучать по-новому в нашей современности...
Владимир Иванович
повернул трех сестер в зрительный зал, и напряженные глаза прошлого
взглянули в глаза современных людей. Это был встречный взгляд, который так
редко удается в искусстве...
(Михоэлс — в прениях).
Тема первой, дореволюционной, постановки
Трех сестер
представляется
нам как типичное противоречие для русской интеллигенции того времени:
высокая мечта о прекрасном и бессилие мечтателей. Отсюда — хрупкость
человеческой красоты в столкновении с грубой, животной, мещанской
действительностью. Старый спектакль был лирической повестью о прекрасных
русских людях, предпочитающих печаль неосуществившейся мечты — грубому
усилию, которое могло бы устроить их личную судьбу.
Но в
Трех сестрах
заключена и другая тема, более глубокая и
долговечная, — ее-то и вскрыл Владимир Иванович в новой постановке. Это
тема — национальная, патриотическая, — об особенной, неповторимой
моральной красоте русских людей. Осознанная моральная высота, — ставшая
моральной прочностью, — другую часть русской интеллигенции, выбравшей
революционный путь борьбы, повела к Октябрю. Так тема о моральной красоте
трех сестер смыкается в нашей современности с актуальной темой о моральной
высоте.
Три сестры — пленницы жизни, которую Советская Россия разрушила и
освободила пленниц. Поэтому спектакль приобретает глубоко оптимистическое
разрешение в ощущениях зрительного зала, переживающего и драму сестер, и
чувство освобождения.
Пожар в третьем акте приобретает значение закономерности, и
объяснение Соленого с Ириной как бы дает ключ к раскрытию темы всей пьесы.
Соленый, в старой постановке, это — самолюбивый чудак, нечаянно и нелепо
сыгравший трагическую роль в пьесе. Соленый, в новой постановке, это —
трагическая фигура, закономерно возникающая в той жизни, как нелепый и
бесцельный протест, как чудовищное искривление; он также жертва эпохи и
среды.
Владимир Иванович смог создать эту замечательную постановку заново им
прочитанной пьесы Чехова, потому что, как он сказал в одной из бесед:
В
этой постановке я боролся со штампами Художественного театра
. Ломая
штампы, ломая все то, что им самим было достигнуто, Владимир Иванович
показал нам пример революционного, вечно молодого подхода к творческой
работе.
Это блестяще прожитой спектакль от лампы
до первого актера.
Это — симфония. Он победил. (Москвин — в прениях.)
Мы ставим новые, повышенные, требования к театральному искусству и к
драматургии. Спектакль
Три сестры
становится для нас на данном отрезке
времени образцом режиссерской работы, образцом раскрытия актерских
возможностей, образцом эмоциональной насыщенности зрелища. Нельзя
переоценить значение Владимира Ивановича как руководителя театрального
искусства для всего Советского Союза.
ГОРЕ ОТ УМА
В МАЛОМ ТЕАТРЕ
Два раза я слушал постановку
Горе от ума
в Малом театре и буквально
наслаждался поэзией этой пьесы. Мне кажется, что это может быть высшей
похвалой для спектакля. Нелегко оживить образы, не отяжелив этим типы и не
задавив умной и тончайшей поэзии, язык, идеи и краски.
Я считаю, что в постановке Малого театра совершенно изумительно
разрешены эти задачи: звучат по-новому и современно для нашего зрителя
гениальные ямбы.
Блестяще архитектурно разрешен спектакль художником Лансере, который
показал подлинную московскую грибоедовскую эпоху.
На первом спектакле в роли Фамусова я видел Садовского. Мне
нравится — он дает московского бестолкового барина. В нем звучит старая
крепостническая Москва с провинциальным налетом. Климов дает другой
образ — это скорее чиновник, чем барин. Фамусов Климова ярко сближает нас
с эпохой Николая I, этой страшной чиновничьей эпохой удушения мысли,
низкопоклонства и цинизма, против которого взорвался Грибоедов. Здесь
действительно горе уму, горе благородству человека. Климов замечательно
читает свой монолог во 2-м акте.
Мне очень нравится Чацкий — Царев. Он играет страстно влюбленного
человека, больше оттеняя горе страсти, чем горе ума. Верно ли это? Не
знаю, но знаю хорошо, что такая страстность Чацкого необычайно захватывает
зрителя и заставляет его внимать тексту и [делает Чацкого] ближе к
современности — нашему молодому, полнокровному зрителю. Хотелось бы
посоветовать Цареву немного потушить силу звука, которым он излишне
пользуется в своих монологах. В некоторых местах Царев доходит почти до
условного жеста. Но я уверен, что в дальнейшей своей работе над образом он
откажется от усиленного привлечения жеста и силы звука. Еще раз повторяю,
что Чацкий Царева увлекает своей пламенностью и страстностью.
Очень хорошо играет Софью Тарасова. Она сдержанна и полна глубины
содержания этого образа. Софья неглупая и страстная девушка, которая в
иных условиях и при ином воспитании могла бы стать подругой Чацкого. Но
здесь, в условиях фамусовского дома, она способна только на роковые ошибки
с Молчалиным, на непонимание и на раздражение против едкости ума Чацкого.
Ее, как непосредственного человека, Чацкий бесит и раздражает. Софью,
несомненно, ожидает участь — выйти замуж, похоронив свои мечты, и стать
московской барыней того века и той среды. Этот образ она и дает. В нем
очарование молодости и непосредственности и трагическое непонимание
Чацкого. Образ, созданный Тарасовой, правилен и отвечает задаче,
поставленной Грибоедовым.
Блестяще играет Хлестову Массалитинова.
СТЕПАН ЩИПАЧЕВ. СТИХИ
Лирическим стихам С. Щипачева свойственно то, что в
Кратком
руководстве по красноречию
Михаил Васильевич Ломоносов называл
остроумием, — то есть остротой ума. В стихах С. Щипачева лирическое
переживание всегда руководило веселым, ясным, оптимистически направленным
умом.
С прекрасным чувством меры поэт следит за пением своей лирической
музы и никогда не дает ей довольствоваться эмоцией ради эмоции, ради
настроения, ради одного эстетического переживания, — его лирический
рассказ всегда подводит к концовке, полной глубокого значения, где
раскрывается смысл стихотворения, дается ключ к нему, и часто не только к
нему, но к идее, для подхода к которой предшествующие строки только
заманивающая тропинка.
Здесь было горе горькое бездонным
Нуждой исхожен невеселый шлях,
Где каменные польские мадонны
С младенцами грудными на руках.
Они глядели в сельские просторы,
Где за сохой крошился тощий пласт, —
Единственные матери, которым
Слезами горе не мутило глаз.
Подтекст этих двух последних строк можно раскрыть в целую поэму,
трагическую и гневную...
Или — из маленького стихотворения
Вступление в Чертков
.
Идут машины по дорогам тесным,
Поблескивают танки в стороне.
Сентябрьский дождь струится по броне,
И даже дождь нам кажется железным.
. . . . . . . . . . . . .цветами
Встречают нас, и радуга над нами
Как арка триумфальная стоит.
Логично, эмоционально развивающийся реальный образ в концовке вдруг
поднимается до социального обобщения. Метод Щипачева и есть наш
социалистический реализм.
Известно его стихотворение
О любви
.
Молодой буденновский боец целовал девчонку в жизни в первый раз. Но
запела труба эскадрона, он умчался в атаку и был убит. Шли года...
...Незнакомый друг мой дорогой...
Ты влюблен, ты обо всем забыл...
А быть может, счастлив ты в любви
Потому, что он не долюбил.
Эта концовка — почти уже пословица. Так может сказать о любви только
советский поэт, для которого закон жизни — это:
Один за всех и все за
одного
.
Стихотворение
По дороге в совхоз
рассказывает, как шли учитель и
незнакомая девушка, налетел дождь, они — под деревом накрылись одним
плащом...
...Идет в район машина.
Водителю смешно:
Стоят накрывшись двое,
А дождь прошел давно.
Это могло бы быть только анекдотом, если бы это не было продиктовано
чувством жизнерадостности, рождающим веселый, добрый смех. Это здоровая
советская лирика.
Величие природы ведет мысль поэта к величию главной советской темы:
Ты молча смотришь на Эльбрус,
Рюкзак на плечи надевая,
До самых звезд вознесена
Вершина снеговая.
И ты, поднявшись на нее
Отвесной каменной тропою,
Увидишь весь, до крайних гор,
Кавказ перед собою...
Стоит — совсем невысока —
В тени знамен трибуна съезда,
Но выше Шат-горы она
И выше Эвереста.
С нее открылся коммунизм,
Как открываются долины,
Увиденные в первый раз
Со снеговой стремнины.
Когда вы, читая маленькую книжечку и думая над ней, полюбите поэта,
он вам вдруг скажет:
Мне кажется порой, что я
Вот так и буду жить и жить на свете!
Как тронет смерть, когда кругом — друзья,
Когда трава, и облака, и ветер —
Все до пылинки — это жизнь моя.
Вы закрываете прочитанную книгу Степана Щипачева. Это свежо, это
умно, это лирично, вам кажется, что вы и сами порой так думали и
чувствовали.
Но у вас и неудовлетворенность. Это все — еще только фрагменты
будущей большой книги. Жизнь с каждым днем раскрывает перед нами все более
грандиозные перспективы, и вам хочется указать на них поэту.
Но у вас нет чувства досады. Степан Щипачев — молод. Вы верите в
него. Вы верите, что ему еще много предстоит рассказать: о нашей родине,
где жизнь полна грозного напряжения, о новых советских людях — воинах
коммунизма, о предстоящей нам борьбе.
Все это мы ждем от прекрасного и талантливого поэта Степана Щипачева.
Я. АСЕЕВ.
МАЯКОВСКИЙ НАЧИНАЕТСЯ
Эта поэма — поэтический труд многих лет. В ней поднята и заново
пережита и перечувствована эпоха своеобразного русского
Sturm und Drang
,
возглавляемого юным Маяковским.
Задача поэмы — воссоздать внутренний мир молодого Маяковского,
входящего шумно, властно и бесцеремонно в литературу, чтобы подняться в
ней во весь рост великого революционного поэта.
Упрек, который некоторые критики бросают Асееву, — это ограниченность
и беспросветность изображаемой им дореволюционной России. Как будто там
только и было:
Солидные плеши,
Тугие утробы,
Алмазные цепи,
Блистанье крестов...
И нищих,
Роящихся раной у Иверской, —
Обрубки и струпья,
И дыры носов.
Упрекают, — почему Асеев не изобразил другое лицо России —
революционной.
Поэма, — и это ее особенное своеобразие, ее редчайшая форма, —
воссоздает молодого Маяковского не как живописный портрет на фоне эпохи,
но — изнутри, как раскрытие внутреннего мира его. Этот мир складывался в
ненависти и борьбе с тем окаянным буржуазным обществом, с которым он, как
в сказке Иван — коровий сын, бился с двенадцатиглавым Чудом-юдом на
Калиновом мосту.
Краткие, сжатые, скупые описательные строки поэмы есть на самом деле
те острые прикосновения внешнего мира, на которые Маяковский отвечал
жестокими ударами.
Асеев ограничивает поэму именно этой, черной стороной русского
общества, потому что именно это и было тогда в поле напряженного зрения
Маяковского, борьба с этим претворялась у него в бунтарские строки,
насыщенные ненавистью, презрением, гневом... Именно эту жизнь он подминал
под свои огромные подошвы.
Асеева упрекают в чрезмерной конспективности некоторых описаний и в
том, что он порой переходит в полемику с тем, что давно умерло и развеяно
прахом, и в том, что там, где бы Маяковский метал ядовитые стрелы
сарказма, — Асеев проклинает.
Ну что ж. Такой темперамент поэта Асеева. Ему свойственно некоторое
чувство окисления от бытия. Это его — печаль, как легкий пепельный налет
на его поэзии. Не будем упрекать поэта в том, что у него не черные волосы,
когда они у него русые.
Поэма Асеева большое поэтическое произведение большого мастера. Язык
его — коренной, московский, какому нужно учиться и учиться молодым поэтам.
Задача его поэмы выполнена: образ юного Маяковского, толкающего широким
плечом дверь в пролетарскую литературу, будет жить. Образ этот написан
огромной любовью к России, к поэзии и к великому поэту.
[О РОМАНЕ
ТИХИЙ ДОН
]
Как бы ни хорошо было сделано произведение искусства, мы оцениваем
его по тому окончательному впечатлению, которое оставляет оно в нас, по
той внутренней работе, которую оно продолжает совершать в нас.
Большие произведения искусства, охватывающие значительные по размаху
и глубине социальные темы, продолжают эту работу в нас очень долгий
период, иногда в течение всей нашей жизни. Влияние художественных
произведений есть мерило их качества.
Можем ли мы с таким мерилом подойти к нашим современным писателям?
Можем ли мы без длительной проверки определить их подлинную художественную
высоту? Да, можем и должны. Оценка художественного произведения — это тоже
акт творческого дерзания, как и всякое творчество.
Можем ли мы к роману
Тихий Дон
Шолохова приложить мерило такой
оценки?
Книга
Тихий Дон
вызвала и восторги и огорчения среди читателей.
Общеизвестно, что много читателей в письмах своих требуют от Шолохова
продолжения романа. Конец четвертой книги (вернее, вся та часть
повествования, где герой романа Григорий Мелехов, представитель крепкого
казачества, талантливый и страстный человек, уходит в бандиты)
компрометирует у читателя и мятущийся образ Григория Мелехова, и весь
созданный Шолоховым мир образов, — мир, с которым хочется долго жить, —
так он своеобразен, правдив, столько в нем больших человеческих страстей.
Такой конец
Тихого Дона
— замысел или ошибка? Я думаю, что ошибка,
причем ошибка в том только случае, если на этой четвертой книге
Тихий
Дон
кончается... Но нам кажется, что эта ошибка будет исправлена волей
читательских масс, требующих от автора продолжения жизни Григория
Мелехова.
Почему Шолохов так именно окончил четвертую книгу? Иначе окончить это
художественное повествование в тех поставленных автором рамках, в которых
оно протекало через четыре тома, — трудно, может быть, даже и нельзя. У
Григория Мелехова был выход — на иной путь. Но если бы Шолохов повел его
по этому другому пути — через Первую Конную — к перерождению и очищению от
всех скверн, композиция романа, его внутренняя структура развалилась бы...
Роман ограничен узким кругом воззрений, чувствований и переживаний
старозаветно казачьей семьи Мелехова и Аксиньи. Выйти из этого круга
Шолохов как честный художник не мог. Он должен был довести своего героя до
неизбежной гибели этого обреченного мирка, до последней ступени, до
черного дна.
Семья Григория Мелехова погибла, все, чем жил он, рухнуло навсегда...
И читатель законно спрашивает — что же дальше с Григорием?..
Григорий не должен уйти из литературы как бандит. Это неверно по
отношению к народу и к революции. Тысячи читательских писем говорят об
этом... Мы все требуем этого. Но, повторяю, ошибка только в том случае,
если
Тихий Дон
кончается на 4-й книге. Композиция всего романа требует
раскрытия дальнейшей судьбы Григория Мелехова.
Излишне распространяться о художественном качестве романа. Оно на
высоте, до которой вряд ли другая иная книга советской литературы
поднималась за двадцать лет. Язык повествования и язык диалогов живой,
русский, точный, свежий, идущий всегда от острого наблюдения, от знания
предмета. Шолохов пишет только о том, что глубоко чувствует. Читатель
видит его глазами, любит его сердцем.
Можно ли к роману Шолохова
Тихий Дон
приложить мерило высокой
художественной оценки? Да, можно. Роман Шолохова будет в нас жить и будить
в нас глубокие переживания и большие размышления и несогласия с автором, и
споры; мы будем сердиться на автора и любить его... Таково бытие большого
художественного произведения.
ЧТО МЫ ЗАЩИЩАЕМ
Программа национал-социалистов, — наци (фашисты) — не исчерпана в
книжке Гитлера. В ней только то, в чем можно было признаться. Дальнейшее
развитие их программы таит в себе такие горячечные, садистические,
кровавые цели, в которых признаться было бы невыгодно. Но поведение наци в
оккупированных странах приоткрывает эту
тайну
, намеки слишком очевидны:
рабство, голод и одичание ждет всех, кто вовремя не скажет твердо:
Лучше
смерть, чем победа наци
.
Наци истерично самоуверенны. Завоевав Польшу и Францию — в основном
путем подкупа и диверсионного разложения военной мощи противника, —
завоевав другие, более мелкие страны, с честью павшие перед неизмеримо
более сильным врагом, — наци торопливо начали осуществлять дальнейшее
развитие своей программы. Так, в Польше, в концлагерях, где заключены
польские рабочие, польская интеллигенция, смертность еще весной этого года
дошла до семидесяти процентов, теперь она поголовная. Население Польши
истребляется. В Норвегии наци отобрали несколько тысяч граждан, посадили
их на баржи и
без руля и ветрил
пустили в океан. Во Франции, во время
наступления, наци с особенно садистическим вкусом бомбили незащищенные
городки, полные беженцев,
прочесывали
их с бреющего полета, давили
танками все, что можно раздавить; потом приходила пехота, наци вытаскивали
из укрытий полуживых детей, раздавали им шоколад и фотографировались с
ними, чтобы распространять, где нужно, эти документы о немецкой
гуманности
... В Сербии они уже не раздавали шоколада и не
фотографировались с детьми. М
...Закладка в соц.сетях
