Жанр: Журнал
Публицистика
...как наблюдать жизнь.
К своему оправданию должен сказать, что все это я понимал и
предчувствовал, что мне грозит. А грозило мне то, что дальнейшие мои
литературные опыты будут ниже этой первой
находки
.
Так и случилось. После книжки
Заволжье
я заметался, — искал тему,
стиль, стремился наблюдать жизнь, но для плодотворного наблюдения у меня
еще не было ни опыта, ни подходящего орудия.
Результатом был ряд слабых рассказов. С воспоминаниями я покончил
(кроме
Заволжья
— романы
Хромой барин
и
Чудаки
), а современность еще
не чувствовал, изображать ее не умел. Я скатился почти до уровня писателя
из еженедельника. Я отлично сознавал свою беспомощность. Но не знал, с
какого конца начинать, чтобы поправить дело. В то мутное время (1911 —
1912 гг.) зарядок тематических, зарядок идейных, таких, какие получаете
вы, у нас не было.
Мы, молодые писатели, формировались во времена глубочайшей реакции и
интеллигентского разложения.
Настала война. Всколыхнулся человеческий мир. И всех нас разметало,
как щепки по волнам. Молодые писатели, которые толком ничего не знали,
кроме литературных салонов, вдруг очутились среди народных страстей и
народного гнева.
Так началась наша школа и моя в частности. Передо мной раскрылась
жизнь, в которой я был уже не посторонним наблюдателем, глядящим из окошка
на улицу, — я был в самой гуще ее, и передо мной встал грозный вопрос о
том орудии, которым можно превращать глыбы жизни в ее отображения в
искусстве.
В то же время это же орудие должно было служить и для формирования
самого себя, потому что процесс искусства всегда д в о й н о й. Художник
растет вместе со своим искусством. Его искусство растет вместе с тем
народом, который он изображает. Художник растет вместе с героями, над
которыми он работает.
Что же это за орудие? В данном случае это язык, на котором говорит
твой народ.
Тогда я впервые понял, что я русского языка не знаю. Почему я пишу
фразу так, а не эдак? Выбираю те слова, а не эти? В чем законы языка?
Какой здесь критерий? Красиво? Но это еще ничего не говорит, — красиво!
Эстетический критерий — фикция, поскольку он оторван от действительности,
от жизни народа, от его истории.
Я начал изучать народный русский язык по сказкам, песням, по записям
Слова и дела
, — то есть судебным актам XVII века, по сочинениям
Аввакума. Я начал слушать язык в жизни. Я начал понимать, в чем секрет
языка.
Французские символисты говорили, что мысль можно выразить только
одной-единственной фразой, и нужно найти эту фразу.
Этими-то единственными, законченными фразами и должен оперировать
художник. К этим единственным, законченным фразам он должен стремиться — к
алмазному языку.
Как же приблизиться к алмазному языку? Как найти его? Законов этого
языка нет. Грамматики для такого языка нет, и сочинить ее нельзя.
Но такой алмазный язык существует.
Речь человеческая есть завершение сложного духовного и физического
процесса. В мозгу и в теле человека движется непрерывный поток эмоций,
чувств, идей и следуемых за ними физических движений. Человек непрерывно
жестикулирует. Не берите этого в грубом смысле слова. Иногда жест — это
только неосуществленное или сдержанное ж е л а н и е жеста. Но жест
всегда должен быть предугадан (художником) как результат душевного
движения.
За жестом следует слово. Жест определяет фразу. И если вы, писатель,
почувствовали, предугадали жест персонажа, которого вы описываете (при
одном непременном условии, что вы всегда должны видеть этот персонаж),
вслед за угаданным вами жестом последует та единственная фраза, с той
именно расстановкой слов, с тем именно выбором слов, с той именно
ритмикой, которые соответствуют жесту вашего персонажа, то есть его
душевному состоянию в данный момент.
Из этого выходит: во-первых, что вы, писатели, всегда должны
галлюцинировать, то есть научиться видеть то, что вы описываете. Чем
отчетливее вы будете видеть призраки вашей фантазии, тем точнее и вернее
будет язык вашего произведения.
Это путь к созданию алмазного языка. Это язык фольклора нашего
народа, это язык зрячих, видящих и полнокровно чувствующих.
И во-вторых. Народный язык, алмазный язык всегда рассказывает о жесте
полнокровного движения, максимального движения, отчетливого движения.
Искусство не терпит приблизительности, неясности, недоговоренности. И это
в особенности приложимо к нашему советскому искусству, социалистическому
реализму.
Язык создается для каждого данного мгновения, в котором типичный
человек в типичной обстановке испытывает максимальное напряжение чувств и
производит жест, движение (пускай только угадываемое), которое выражается
в ритмике той или иной фразы.
Таким образом язык восходит к глубоким социальным основам жизни.
Как услышать этот язык? Его нужно увидеть. Это закон для писателя —
создавать произведения путем внутреннего видения тех предметностей,
которые он описывает.
Стало быть, нужно в себе выработать это видение. Стало быть, нужно
над собой работать в этом отношении.
Как работать? Наблюдать окружающую жизнь, общаться с людьми, думать,
читать и познавать. И самому, с максимальным напряжением, участвовать в
строении жизни. Вообще говоря, хлопот у писателя полон рот. Писать —
нелегкая вещь.
Нужно приучать себя к наблюдению. Полюбить это дело. Наблюдать —
всегда, все время, делать обобщения, угадывать прошлое и настоящее
человека по жесту, по фразе. И т. д. ...
Так у художника, у писателя постепенно накапливаются впечатления, и в
какой-то момент какая-то встреча дает толчок его уверенности, его
дерзости — схватить воображением тип. Если вы спросите, почему же ты
думаешь, что это именно и есть тип нашей эпохи? — он ответит: потому что я
уверен в этом, потому что я испытываю глубокое художественное волнение. И,
ответив так, он будет прав.
Каким образом люди далекой эпохи получились у меня живыми? Я думаю,
если бы я родился в городе, а не в деревне, не знал бы с детства тысячи
вещей, — эту зимнюю вьюгу в степях, в заброшенных деревнях, святки, избы,
гаданья, сказки, лучину, овины, которые особым образом пахнут, я,
наверное, не мог бы так описать старую Москву. Картины старой Москвы
звучали во мне глубокими детскими воспоминаниями. И отсюда появлялось
ощущение эпохи, ее вещественность.
Этих людей, эти типы я потом проверял по историческим документам.
Документы давали мне развитие романа, но вкусовое, зрительное восприятие,
идущее от глубоких детских впечатлений, те тонкие, едва уловимые вещи, о
которых трудно рассказать, — давали вещественность тому, что я описывал.
Национальное искусство — именно в этом, в запахах родной земли, в родном
языке, в котором слова как бы имеют двойной художественный смысл, — и
сегодняшний, и тот, впитанный с детских лет, эмоциональный, — в словах,
которые на вкус, на взгляд и на запах — родные. Они-то и рождают подлинное
искусство.
КОБЗАРЬ
Еще не поступил в продажу
Кобзарь
Шевченко в новых переводах, а в
Гослитиздате имеются уже требования на шестьсот тысяч экземпляров книги.
Так народ отвечает своему поэту на скромную просьбу:
...И меня в семье великой,
В семьей вольной, новой,
Не забудьте, помяните
Добрым, тихим словом.
Творения великого поэта — это мир высоких чувств и возвышенных
мыслей. Прочесть его книгу — значит вместе с ним окинуть взором жизнь для
нового познания. Так Вергилий ведет Данте по кругам ада и рая.
Кобзарь
переводится на все языки. За рубежом вокруг Шевченко
загорается политическая борьба. Над
Кобзарем
склоняются юные и седые
головы, — по всей Великороссии, и на Украине, и в близкой Белоруссии, и на
горах Кавказа, и в кишлаках Средней Азии, и на сторожевых вышках Дальнего
Востока, и в лесах Севера. Всем родна и близка, как своя душа, как душа
народа, книга гневной скорби и призраков мщения, и горьких дум, и любовных
песен о родной земле, книга пламенной любви к человеку.
Любовь к человеку! Буржуазно-фашистский мир гогочет сегодня над этим,
как они выражаются,
слюняво-интеллигентским старомодным понятием
. Еще
бы! Для организации в мировом масштабе грабежа и вырезывания целых
народов, для утверждения новых заповедей, данных буржуазному миру его
повелителем — черным интернационалом крупного капитала:
провоцируй,
предавай, насилуй
, — любовь к человеку никуда не годится.
Мы в Советском Союзе любовь к человеку, к человечеству, к его
величавому пути в необъятно сверкающее, как звездное небо, как миллионы
солнц, разумное будущее поставили в основу нашего рабочего, гордого,
умного ленинско-сталинского строительства коммунизма.
Гуманизм коммунистического общества — та единственная среда, в
которой человечество может совершить свой путь через сотни тысяч веков, —
путь свободы, разума и всеобщего растущего счастья.
Гуманизм, ощутимый как будущая жизненная реальность, был руководящей
идеей — страстью Шевченко. Вот почему
Кобзарь
нам близок в наши дни;
это — инструментованная слезами и горем, гневом, надеждой и горячей верой
книга о революции.
Юбилей великого украинского и мирового поэта совпадает с XVIII
съездом партии большевиков, где ставятся конкретные вопросы перехода к
коммунистическому обществу и обороны его. Юбилей Шевченко совпадает также
с днями величайшего позора капиталистической Европы, где черный
интернационал повелел двум могущественным буржуазным державам предать
испанский народ палачам для избиения, умерщвления, разграбления и рабства.
И по всей нашей стране, как медные трубы, с особенной силой и
свежестью звенят жаркие и певучие стихи Тараса Шевченко о счастливом небе
прекрасной Украины, о родной земле, о любви к человеку, — звенят и зовут
на борьбу.
[М. Е. САЛТЫКОВ ЩЕДРИН]
В кругу мировых литератур девятнадцатого века русская классическая
литература занимает главенствующее место. В свое время было принято
удивляться тому, что именно в стране наиболее отсталой и почти сплошь
неграмотной искусство приняло размеры столь совершенные и глубокие. Это
обстоятельство относили за счет особой будто бы мечтательности русских. И
настолько эта наша особая
мечтательность
вкоренилась в европейские умы,
что на ней, до недавнего времени, некоторые правительства строили
стратегические планы легкого завоевания России.
Истинные причины создания в России великой литературы — в том, что
она гораздо более, чем в Западной Европе, была творением народным. И ныне
стала уже непосредственно народным творением.
В восемнадцатом веке в России попытки создания чисто классовой
феодально-дворцовой литературы, напрочь оторванной от источников народного
творчества, потерпели неудачу. Запоздалых Корнелей и Расинов у нас так и
не появилось. Зато был Ломоносов, самочинно вторгшийся в мужицкой сермяге
в размалеванный елизаветинский Парнас и в пыльно-схоластическую Академию
наук.
Великая русская литература девятнадцатого века возникла от
непосредственной связи изящной словесности, созданной Ломоносовым и
Державиным, с творческим гением русского народа. Пушкин первый установил
эту живую связь... Во Льве Толстом творческая народная стихия прорастает
мощным кряжем.
Язык русской классической литературы, ее реализм, ее живописная
образность, ее совестливость, ее морализующие устремления — все это
объясняется ее кровной связью с народом и глубочайшими противоречиями
между дворянско-буржуазным обществом и порабощенным народом.
Народ — истинный создатель литературы. И не его вина, что, нажимая
снизу, он не мог отвечать за те искажения и искривления, которым
подвергались его прямые творческие устремления наверху, — в
дворянско-буржуазном обществе, где невыразимо страшные противоречия часто
угашались в либеральном благополучии, или отводились в грандиозное и
уродливое русло идеализма, граничащего с мракобесием, или
трансформировались в воинствующую нелепость отрицания всякой борьбы, в
непротивление злу.
Литература и страшилась этой исторической воли народа, и силилась
направить ее по пути мирного развития, минуя решительные движения вроде
пугачевщины (которой в конце концов не испугались только Пушкин и
Лермонтов), и в то же время ни в чем не могла обойтись без кровной связи с
народом.
Посреди девятнадцатого века возвышается мало до сих пор изученная,
мало до сих пор понятая суровая фигура великого русского сатирика Михаила
Евграфовича Салтыкова-Щедрина.
Прежде всего он — народный писатель. В нем ничто не искривлялось и не
смягчалось во имя благополучия. Он суров и беспощаден, он не страшится
смело взглянуть в лицо социальным противоречиям. Вот отчего, сколь
оживленно ни хватали его за фалды представители разных либеральных школ и
направлений, он, этот гигант, не влезал ни в одни либеральные ворота. Он
был лютым врагом либерализма. Он был истинным демократом, великим мастером
социальной сатиры, — сатиры беспощадной, глубокой, разящей насмерть. Он
боролся, как титан, во имя того, чтобы народу в страстно любимой им России
было хорошо, но он не знал, что только рабочему классу дано возглавить
долгожданную им народную революцию и довести ее до победы. И мы не
осуждаем его за это незнание.
Его сила в сатире, в проникновенном знании сокровенных глубин жизни,
в его бесподобном владении русским языком. Его очерки, сатирические
рассказы, хроники, статьи, романы и пьесы — одно громадное полотно, в
котором правдиво отражен процесс разложения дворянско-крепостнического
общества и начало русского капитализма. Но мы никак не можем рассматривать
это прошлое России и сатиру Салтыкова-Щедрина как нечто музейное,
отошедшее. Европейский капитализм в наши дни и процесс разложения
буржуазного общества, — вся глубина противоречий, подошедших к грани
мировой войны, где фашизм уже ставит себе целью — истребление рабочего
класса, кровавый всемирный потоп, — эта действительность наших дней
находит отклик в сатире Салтыкова-Щедрина. Его сатира, в основном, как бы
сделала свое дело у нас и обратила свое жало на капиталистический Запад,
где те же социальные процессы, что некогда происходили у нас, но лишь
размер их и напряжение их в миллионы раз больше.
Вот почему к оружию Щедрина так часто прибегал Владимир Ильич Ленин,
цитируя его, вот почему товарищ Сталин, так высоко оценивая социально
заостренную и по-народному реалистическую сатиру Щедрина, так часто
пользуется ею, ибо жало щедринской сатиры не затупилось и, направленное по
назначению, жалит насмерть.
От имени Союза советских писателей, комитета по делам искусств и
Академии наук СССР предлагаю торжественное заседание, посвященное 50-летию
со дня смерти М. Е. Салтыкова-Щедрина, считать открытым.
ЧТО ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?
Он сидел у порога своего жилища в час перед закатом, когда золотые
березы прозрачны, много протянуто паутины между стеблей травы и далеко
слышен скрип телег, нагруженных плодами земли.
Он думал о пройденном пути, и мысли его были покойны, ничто не
причиняло ему ни позднего раскаяния, ни сожаления. Путь жизни был пройден
честно. И так же честно и покойно должна прийти к нему смерть.
Скоро в доме послышатся голоса его старухи и дочери, — соберут ужин,
за стол сядут дети и внуки, и час еды будет часом доброго общения. Он был
счастлив.
Наверно, когда-нибудь жил такой человек, и его называли счастливым.
Но для нас — это лишь добрая сказка.
Вот он звук как бы тугой струны, — возникает за горизонтом, в минуту,
усиливаясь и торопясь, опоясывает небо и стихает по другую сторону
горизонта. Это — самолет, охраняющий небо над моей страной. Вот они —
тяжелые, как дыхание грома, — удары пушек на полигоне. Это орудия,
охраняющие землю моей Родины. Мир не спокоен. Право на мирный труд нужно
охранять от бешенства фашизма.
Фашизм ищет разрушения и таит в своих замыслах неизъяснимые ужасы.
Человеческий язык слишком простодушен, чтобы передать всю едкость
коварства, злобы, алчности и аморальности, которые сеет фашизм.
Вглядываясь в глубь тысячелетий, мы всегда отмечаем стремление
запечатлеть законы справедливости и поставить их на перекрестках дорог
древнего мира. Фашизм цинично опрокидывает эти каменные стелы, взрывает
культуру от ее возникновения до наших дней и рубит головы за одни мысли о
справедливости. Новая чудовищная война опоясывает земной шар. И ни у кого
не может быть надежды, — даже у самой мирной, никому не мешающей страны, —
остаться в стороне от драки.
Старой невозвратной сказкой стала мечта о тихом счастье мирно
пройденного пути...
Не до жиру, быть бы живу
, — говорит пословица, и,
чтобы быть живу, нужно копать себе подземные убежища, — покой небесной
лазури стал страшен, как средневековое виденье ада.
Вы спрашиваете: что такое счастье? Странный, но своевременный вопрос.
Странный потому, что его задает европеец, представитель великой, гордой и
самоуверенной цивилизации. Своевременный потому, что становлением вопроса
о человеческом счастье гуманитарный мир отгораживает себя от фашизма.
В самом деле, не стоило человечеству пробиваться от ледниковых тундр
к городам современности, упражнять свой удивительный феномен мозга
революциями идей — от создания магических рисунков в глубине пещер до
разложения атома, чтобы в мозге его навсегда погасла идея счастья. Это
значило бы задуть свечу, задуть гений человечества.
Цель всех усилий социального и экономического строительства у нас в
СССР — это человек, его счастье. Мы оставляем фашизму его идею —
возвращение человека к питекантропу, вооруженному автоматическим ружьем.
Мы повторяем, — скоро, очень скоро будет перевернута эта позорная страница
горячечного бреда в истории человечества. Мы уверены, что человек,
поставленный в условия отсутствия эксплуатации, когда борьба за хлеб
насущный есть только всеобщая организованная борьба с природой, когда
возможности овладения наукой и наслаждения искусством предоставлены для
всех, когда наука и техника служат всеобщему подъему благосостояния и
превращению физического труда в умственный труд, — мы уверены, что в таких
условиях развитие удивительного феномена — мозга человеческого, всех его
духовных сил — неограниченно и беспредельно.
Неограниченно и беспредельно счастье, которое человек почерпает из
полноты своих растущих душевных сил. Строящийся нами реальный мир, с
которым связан человек, как дерево — корнями, создает благоприятные
условия для его счастья.
Человек рождается, чтобы быть счастливым, — этот постулат мы должны
принять, и большинство проголосует за это. Если счастья не получается —
нужно устранить условия, мешающие ему, и создать условия, в которых
человек должен рождаться для счастья.
Что же такое счастье? Ощущение полноты своих духовных и физических
сил в их общественном применении.
Условимся не смешивать двух понятий — счастья и блаженства.
Блаженство — глубоко индивидуалистическое состояние экстаза, лежащее вне
зависимости от моральных координат. Блаженство может испытывать
сумасшедший, или ослепший от страсти человек, или даже изувер, раздирающий
ногтями свои стигматы. Блаженен влюбленный, которому кажется, что его
возлюбленная похожа на полную луну, взошедшую над туманным озером.
Блаженно то мгновение творчества, когда сознание изумлено хлынувшими, как
сквозь преграду, образами и звуками, стремящимися воплотиться.
Мы говорим о счастье. Оно, прежде всего, покоится в координатах
общественной нравственности. Счастье личности вне общества невозможно, как
невозможна жизнь растения, выдернутого из земли и брошенного на бесплодный
песок. Тот или иной общественный строй или дает, или не дает личности
полноту развития всех сил, стремится или обогатить у каждого эту полноту,
или похищает у него естественные запасы сил.
Я не хотел бы, чтобы меня поняли, будто ощущение полноты своих сил
находится в какой-то зависимости от возраста человека или от возраста
народа. Только в условиях борьбы в одиночку, борьбы всех против всех,
борьбы класса против класса, — существует страх перед старостью и старость
представляется угасанием всех сил.
Это неверно. Старости нет, — так думаем мы в Советском Союзе.
Старость — это печальный результат неправильной расстановки сил в
неправильном общественном строе. В родовом быту старость была
полноценна, — о седых бородах слагались поэмы. У нас на Кавказе, где
нередко бывает, что дети оказываются двоюродными дедами своих двоюродных
внуков, старших их на полсотни лет, — говорят:
Он сильный, он же старик
.
Современное капиталистическое общество понижает график старости до сорока
пяти лет и расточает у фабричных станков человеческие силы
бесхозяйственно, цинично и безумно.
В колхозах Советского Союза старики заправляют общественным
хозяйством, старик — это значит: опыт, знание и ум. В нашей заводской
промышленности старики окружены почетом, они — орденоносцы и знатные
люди — учат молодежь. Мы создаем все условия для того, чтобы ощущение
полноты своих сил и сознание своей общественной необходимости
сопутствовали человеку во всем пути его жизни.
Мы считаем, что дети, все без исключения, у нас, в Советском Союзе,
должны быть счастливы. Ничто не должно омрачать роста ребенка, ни
искривлять его. В этом одна из главных забот нашего государства. Сеть
яслей для малышей охватывает города и деревни. Всеобщее среднее обучение,
всеобщие пионерские лагеря и такие лагеря, куда можно попасть только учась
на отлично
, стадионы, спортплощадки, клубы, детские театры и кино. Пусть
юность растет весело, беспечно и счастливо, пусть у нее будет одна забота:
учиться и развивать в себе творческие силы, и одна цель: согласовать
полноценность своей личности с общественной пользой, с поступательным
движением всего общества.
В этом все корни счастья, которое растет и ширится и у каждой
личности, и у общества.
Наши недоброжелатели обычно утверждают, будто бы наш общественный
строй нивелирует личность. Это неверно. Нивелирует личность тот
общественный строй, который выбрасывает подростка на арену экономической
борьбы — одного против всех: драться и грызться за кусок хлеба, изощрять
свой ум в поисках работы и свои способности — на увиливание от голодной
смерти. Нивелирует личность фашизм, силясь механизировать человека, чтобы
превратить его в бездумное, бездушное и не отвечающее на рефлексы орудие
своей человеконенавистнической воли.
Молодежь в Советском Союзе идет дорогой внутренних влечений: в науку,
в технику, в искусство, в педагогику, в военные училища, в воздушный и
морской флот, на общественную работу. Молодежь соревнуется на высшее
звание Героя Советского Союза. Понятие — родина, государство — такое же
вещественное и близкое, как свой дом. Родина, государство — это то, над
чем молодежь неустанно трудится, строя, совершенствуя, изобретая (как,
например, стахановское движение, начатое и подхваченное молодежью),
внедряя культуру и со всем мужеством вставая на защиту своего отечества,
раскинутого от океана до океана. Разве такую жизнь мы не назовем
счастьем, — ширящимся, растущим, безграничным?
Мы знаем, что такое счастье, потому что мы видим, как народы
одиннадцати Советских республик своими руками строят свое счастье и
вооруженной рукой грозно охраняют его. Мы видим, как создаются новые
моральные импульсы нового общественного строя, — в них, в этих импульсах,
непоколебима уверенность в том, что святое святых — это счастье
человечества, путь к которому указан.
ПИСЬМО СЫНУ
Усердно занимаюсь словесностью, т. е. писанием
19-го года
. Кажется,
нашел стиль и форму для этого очень трудного романа. А стиль и форма это
тот самый реактив, в котором давно сгнившие предметы, клочки одежд,
обрывки событий, пыль времени, ржавое железо, мысли, ставшие банальными,
забытые восклицания, улетевшие в небытие крики, фразы, поцелуи, матерщина,
пятна крови и прочее и прочее — вскипают и под некое невнятное, как бы
колдовское, но по существу бессмысленное бормотание самого автора
превращаются в животрепетное создание, обладающее всеми признаками живого,
убеждающего своим присутствием существа, хотя и бесплотного.
Вот этой кухней я теперь и занимаюсь, дымя трубкой. Что из этого
получится — знает аллах, но не скажет мне, так как я не магометанин.
Кончил читать второй том истор
...Закладка в соц.сетях
