Жанр: Журнал
Публицистика
...тианские союзы — их никогда нельзя было упрекнуть
в излишней любви к СССР. И для всех нас приятной неожиданностью была та
буря рукоплесканий и поднятых рук со сжатым кулаком, когда на трибуне
впереди стола (где сидели Вандервельде и бородатый кирпично-багровый
Де-Брюкер) появился председатель нашей делегации Шверник.
Эта встреча защитника мира могла лишь сравниться с овацией в честь
делегата Испании. Приветственная демонстрация товарищу Швернику была
вещественным доказательством жажды мира среди широчайших слоев
интеллигенции и пролетариата Западной Европы.
Конгресс принял ряд конкретных предложений, которые должны
способствовать укреплению борьбы за мир. В частности, конгресс решил
обратиться с призывом ко всем физикам и химикам, кончающим высшие учебные
заведения, давать присягу в том, что знания они будут обращать только на
дело мира. Решено подобрать ряд книг западных и советских писателей
антивоенного содержания и издать их для широкой пропаганды мира в Западной
Европе. Кроме того, составить хрестоматию из антивоенных и антифашистских
произведений лучших писателей, которую ввести для обязательного чтения во
всех школах. Писатели Советского Союза должны принять активное участие в
осуществлении этих мероприятий Конгресса защиты мира.
После конгресса я выехал в Англию. В Лондоне я встретился с Уэллсом и
Хексли. Хексли окончил новую книгу. Этот талантливейший английский
писатель чувствует эмоционально глубокие противоречия буржуазного мира. Но
в нем еще нет прямой решимости перейти в лагерь друзей Советского Союза.
На фоне того, что сейчас делается в Европе, фигура Хексли является почти
что символической. Если бы я захотел вывести в каком-нибудь своем
произведении интеллигента Западной Европы наших дней, бьющегося в этих
противоречиях, я бы не нашел более яркой и колоритной фигуры, нежели
Хексли. Нам нужно провести большую работу, чтобы помочь таким людям, как
Хексли, перейти в наш лагерь. Мы, писатели, должны все свое внимание
бросить на широко развернутый показ и пропаганду нашего искусства за
границей и внедрение его в сознание масс трудящейся интеллигенции Западной
Европы.
Уэллс последнее время занят сценарной работой. По его сценариям уже
поставлено несколько фильмов. Я видел в Праге новый фильм Уэллса
Через
сто лет
. Технически он сделан блестяще, грандиозно, ваше воображение
потрясено, подавлено, но в смысле сюжетном картина во второй части, где
показана техника и культура будущего, — слаба. Однако, несмотря на это,
фильм воспринимается зрителем как остро направленный антифашистский
памфлет. Хотел ли этого Уэллс — не знаю. Может быть, его задачей было
показать только бессмыслицу войны, но вышло так, что
Через сто лет
направлен против фашистской идеи возвеличения войны, против идеализации
грубого героизма времен Нибелунгов.
Жизнь в Англии значительно отличается от жизни на континенте.
Чувствуется, что Англия сторонится европейских дел и силится остаться в
позиции наблюдателя, сохраняя внутри страны статус-кво. Но эта политика
есть политика страуса. Кровавые вихри Европы неудержимо перемахивают через
Ла-Манш. И в Англии фашизм уже поднимает свое низколобое рыло. Английский
фашизм начал, как полагается, с попытки погрома в беднейших еврейских
кварталах, но рабочие-евреи организовали крепкую оборону и не допустили до
погрома. После небольшой стычки фашисты удалились, обещаясь в другой раз
по-настоящему пустить пух из еврейских перин.
Кризис оставляет жестокие следы на всей английской жизни. Официально
в Англии два, неофициально — три миллиона безработных. Нищенствовать в
Лондоне запрещается. И вот на центральных улицах — на Стренде в Сити, на
Пиккадилли — часто можно увидеть такую картину. Медленным шагом идет
враскачку группа безработных и распевает старинные мрачные, унылые песни,
мотивы которых напомнили мне русские народные духовные песни. Один из
участников группы собирает в шапку
плату за представление
. Видел я и
следующую картину. На тротуаре одной из улиц аристократического центра
города сидит на корточках человек и быстро мелом и углем рисует на панели
пейзажи. Делает он все это с замечательным мастерством. Любители
заказывают художнику любой пейзаж и за пару медяков имеют возможность в
течение нескольких минут посмотреть на произведение, по которому через
минуту пройдут подошвы прохожих. У нас такому человеку государство дало бы
возможность учиться в Академии художеств. В Лондоне он рисует на асфальте.
Париж — это взбудораженное море, где все кипит, где все раны
обнажены. И фашизм принял здесь гораздо более острые формы, и пролетариат
здесь дальновиднее, организованнее и решительнее, и промежуточные слои
более напуганы и отчаяннее мечутся между двумя лагерями, нежели в Англии.
Париж производит впечатление города, который не знает, что с ним будет
завтра. Здесь серьезно готовятся к обороне от воздушных налетов.
В центральных районах демонстрируемая в кино хроника событий в
Испании, снятая немцами в лагере франкистов, частью публики встречается
аплодисментами, прерываемыми свистом и возгласами
долой войну
. В рабочих
кварталах эта хроника вызывает бешеное возмущение.
Случайно в одном из кафе Парижа я встретился с Буниным. Он был
взволнован, увидев меня. Я спросил, что он намерен делать. Бунин сказал,
что хочет переехать в Рим, так как ему не хочется еще раз связываться с
революцией. Так он и сделал. Но эта поездка окончилась неудачей. Фашисты
оказали Бунину такой прием, что ему, полуживому, пришлось вернуться в
Париж. На границе его раздели донага, осматривали вплоть до зубов,
продержали голым в течение нескольких часов на каменном полу, на ледяном
сквозняке.
Я прочел три последних книги Бунина — два сборника мелких рассказов и
роман
Жизнь Арсеньева
. Я был удручен глубоким и безнадежным падением
этого мастера. От Бунина осталась только оболочка прежнего мастерства.
Судьба Бунина — наглядный и страшный пример того, как писатель-эмигрант,
оторванный от своей родины, от политической и социальной жизни своей
страны, опустошается настолько, что его творчество становится пустой
оболочкой, где ничего нет, кроме сожалений о прошлом и мизантропии.
Пример морального опустошения, впрочем по другим причинам, являет
собой сейчас немецкая кинематография. В Праге я видел немецкий фильм, где
играл замечательный актер Эмиль Янингс. Это настолько беспомощно и плохо,
что зрители буквально сидят в недоумении, а некоторые уходят, не досмотрев
до конца. Трудно передать содержание тупого, бездарного и скучного
морализирующего фильма. В тине всей этой фальши угас замечательный талант
Янингса.
Проездом мне пришлось один час погулять по Нюрнбергу. Город и толпа
производят мрачное и зловещее впечатление. Я не видел витрин
продовольственных магазинов, но я видел окна книжных лавок с фотографиями
поволжского голода в 1921 году и с брошюрами Гитлера — в общем, пища мало
питательная для прохожих, переваривающих в воскресный день пару вареных
картошек.
За границей большой интерес к советской литературе. Хорошо знают
Шолохова, Ильина. В Англии вышли
Хождение по мукам
и первая часть
Петра I
. Вскоре выходит из печати вторая часть. Переведена также пьеса
Петр I
. В этом сезоне она должна быть поставлена в одном из лондонских
театров. В Чехословакии переведены почти все мои книги. Сейчас там выходит
из печати
Черное золото
. В Брно с успехом прошла
Касатка
. В Праге
предполагается постановка
Золотого ключика
.
Однако, как я уже говорил выше, мы еще очень неудовлетворительно
пропагандируем наши художественные произведения за границей. Не побывав в
Западной Европе, мы не представляем, какое впечатление производит каждое
наше слово о Советском Союзе.
И в особенности — проект нашей новой Конституции. Ее изучают не
меньше, чем в Советском Союзе, но по-иному. Мы вносим в нее дополнения, мы
обсуждаем ее практическое применение, там же наша Конституция вся целиком
есть документ почти немыслимой человеческой свободы, документ новой жизни,
нового мира.
Открывающийся на днях VIII Чрезвычайный съезд Советов будет
грандиозным событием не только у нас, но и во всем мире. Не сомневаюсь в
том, что каждое слово с трибуны Всесоюзного съезда Советов будет услышано
на Западе и принято с чрезвычайным удовлетворением и волнением в среде
прогрессивного и передового человечества. В заключение мне хочется еще раз
подчеркнуть, насколько за рубежом заинтересованы нами, насколько
внимательно прислушиваются на Западе к каждому слову, которое идет из
Советского Союза. Это накладывает на всех нас, граждан СССР, и главным
образом на советских писателей, обязательство особенной серьезности и
заставляет с особым вниманием относиться к художественному слову, помня,
что аудитория — весь мир.
РЕЧЬ НА ЧРЕЗВЫЧАЙНОМ VIII
ВСЕСОЮЗНОМ СЪЕЗДЕ СОВЕТОВ
Товарищи! Делегаты съезда, всходя на эту трибуну, иллюстрируют текст
нашей Конституции живыми примерами. Они раздвигают строки ее текста,
сжатого до лаконичности формулы, и сквозь строки сквозит цветущее лицо
нашей замечательной страны.
С каким волнением, ожиданием, завистью, надеждой обращены к нам
миллионы глаз оттуда, из-за рубежа. Я недавно вернулся из заграничной
поездки. Я это видел и слышал.
Наша жизнь, наша страна — в центре внимания всех угнетаемых и
эксплуатируемых. А это — подавляющее число человечества, и это число
увеличивается, как увеличиваются осколки камней, когда рушится здание. Нас
хотят знать, — кто мы, каков наш моральный облик, как мы живем, работаем,
развлекаемся, воспитываем детей, любим наших девушек. Нужно понять, что
мы, люди Советской страны, наполовину не реальны для людей буржуазного
Запада, потому что мы создаем вещи, дела и жизнь такую, какую за рубежами
видят только во сне, да и то часто опасаются иметь даже и во сне вредные
мысли.
Наш народ своими руками, лишениями, своей кровью, творчеством, с
которого были сорваны оковы эксплуатации, создал еще невиданную на земле
жизнь.
Здесь мы подводим итоги трудам и творчеству долгих и трудных лет,
здесь создана и на стальном монолите утверждена последняя ступень к
коммунизму.
Речь товарища Сталина на этом съезде, выступления делегатов,
рапортующих о достижениях и быстро растущем богатстве страны, самый факт
съезда для принятия Конституции, как весенний гром, проносится от края до
края по всему миру.
Нас жадно хотят знать, товарищи. Мы сами хотим знать самих себя,
потому что мы молоды, и, черт с ней, если у кого на голове лысина, — все
равно мы молоды! (Смех, веселое оживление в зале.)
Мы хотим знать себя, и еще больше нас хочет знать весь мир, потому
что в нас хотят видеть пример мужества, воли, ума, одаренности,
полнокровия, оптимизма. Сколько раз за границей я видел на себе
завистливый взгляд, сколько раз я слышал вздох:
Э-хе-хе, счастливые вы,
русские!
Знают ли нас там, за рубежами? Нет!
Скажите, правду рассказывают, что у вас, в России, все женщины ходят
в однообразной форме? Ведь у вас равенство...
Или:
А что, скажите, в России пиво варят?
(Общий смех всего зала.)
Варят пиво
.
Кто же имеет возможность его пить? Наверное, только комиссары?
(Общий смех.)
Нас очень мало знают, товарищи.
Представление о нас приблизительно по роману
Голый год
Пильняка.
Незнание нас увеличивается громогласной ложью фашистских газет и газет,
подкупленных фашистами. На незнании нас фашизм играет, фашизму это на
руку, в темной воде незнания нас фашизм ловит крупных осетров.
Здесь я подхожу к прямым задачам литературы. Так же, как текст
Конституции запечатлел и оформил весь творческий путь революции, так же
точно советская литература должна запечатлеть в архитектонически
законченных образах и художественных композициях романов, пьес и поэм лицо
страны, — новое, сильное, молодое, которое, как я уже упомянул, сквозит
пышной картиной сквозь строки Конституции, которое прет на первый план
мировой жизни, наперекор карканью фашистского воронья.
Могу ли я так же, как остальные товарищи делегаты, с чувством
удовлетворения, подняв перед этой трибуной плоды земли, плоды труда,
рапортовать о наших достижениях?
Нет, с литературой у нас обстоит несколько хуже, чем, скажем, с
хлопководческими колхозами Узбекистана. (Веселое оживление в зале.)
Литература иногда иноходью, а где и пешечком поспевает за ураганным
ходом нашей страны.
Но вот, вы скажете, затянул волынку... (Смех.) На празднике, да со
святыми упокой... (Смех.) Нет, товарищи, я не намерен тянуть волынку.
Пусть моя речь прозвучит, несмотря ни на что, словами высокого оптимизма и
гордости. Наше искусство, литература слагают песни о новом человеке
социалистического мира, о нашей родине, создавшей великую хартию условий
человеческого счастья. Имена всех вас, товарищи, будут записаны в историю,
имена делегатов, голосовавших за Конституцию СССР. Советская литература
полна решимости и воли сделать нашу литературу великим искусством
трудящегося человечества.
Но почему мы еще отстаем от намеченной цели? Во-первых, потому, что
мы, литераторы и поэты, должны перестроить самую природу нашего искусства.
Наша дореволюционная литература (как и литература Запада) строилась на
классовых противоречиях. По преимуществу это была оппозиционная (против
существовавшего строя) литература. Она доказывала от обратного, она
показывала или отрицательного героя, или человека, замученного социальным
или политическим строем.
Мы строим литературу бесклассового общества близкого будущего. Мы
оформляем тип положительного героя, мы раскапываем давно забытые и
заваленные мусором тысячелетий истоки искусства — народное творчество —
гимн солнцу и жизни.
Все это — дело сложное и ответственное. И часто видишь: вылетел
молодой писатель на первое место с талантливой книжкой, его сразу
произвели в Бальзаки, а опыта писать, как Бальзак, у него нет. Он
мучается, и его мучают. (Смех.) Критики кричат:
Человек-де не хочет
работать, заелся славой
.
Чтобы написать музыкальную симфонию, нужно учиться музыке десять лет.
Чтобы овладеть искусством романа или драмы, нужен для талантливого
человека большой срок. Дайте срок нашим талантам, не торопитесь безнадежно
махать рукой на писателя, замолчавшего на какой-то срок. Пусть его на
здоровье учится. Другой в это время выпускает новую книжку. Качество нашей
литературы не может не быть высоким, — в этом порукой наша Конституция, —
и самым высоким в мире. Хуже всего писателя торопить. Писателя нужно
поставить в условия борьбы за свое художественное существование. Я думаю,
нужно, чтобы наши журналы стали центрами борьбы примыкающих к ним
творческих течений, борьбы за высоты искусства.
Нужно покончить с тем, теперь, к счастью, более редко встречающимся,
явлением, когда писатель написал серенький романец, в котором не к чему
придраться, отнес его в издательство, там увидели, что ничего
предосудительного в романе нет, книжку издали, читатель ничего, кроме
отсутствия в книжке предосудительного, не прочел, а об искусстве все,
кроме читателя, об искусстве-то и забыли.
Писатель должен быть поставлен лицом к лицу с читателем, должен
всецело, всем своим художественным существованием зависеть от нашего
замечательного, умного, требовательного, культурно растущего,
единственного в мире читателя.
Все это я говорю с некоторым опозданием. Все это уже делается. Я лишь
хочу, чтобы нетерпение миллионов наших читателей передалось таким
благополучным учреждениям, как, например, Союз писателей. Обслуживать
бытовую сторону писателей нужно, и это очень хорошо, но еще лучше
немедленно, без раскачивания, заняться строительством творческих условий
для нашей литературы, реконструировать журналы, созывать читательские
конференции, производить регистрацию библиотек, накапливать материалы
читательских отзывов и т. д. Все это делается, мы знаем, но все это надо
начать делать по широкому плану, с шириной и размахом, не отстающими от
ширины и размаха нашей жизни.
Товарищи, советская литература уже много дала. Мы так быстро шагаем
вперед, что нам некогда вспоминать. Сейчас перед советской литературой
задачи несравненно более трудные и огромные, — вырос наш читатель, и
выросла необходимость в нашем художественном представительстве во всем
мире. Мы, писатели, справимся с этой задачей. Мы не только справимся, но и
шагнем, и скорее, чем это думают, в новые, неизведанные области
творчества. Мы, писатели, — плоть от плоти, кровь от крови нашей великой
страны. Ругать нас неплохо, но еще лучше надеяться на нас.
Не выдадим!
Да здравствует наш народ, великий творец жизни!..
Да здравствует советская литература! (Продолжительные аплодисменты.)
МИР — ПЕРВОЕ УСЛОВИЕ РАЗВИТИЯ КУЛЬТУРЫ
Когда стало известно, что я буду выступать в таком высоком собрании,
перед вами, господа, целый ряд культурных учреждений Москвы снабдил меня
увесистыми меморандумами с планами и колоннами цифр.
Такой горячий отклик на Конгрессе мира и дружбы с СССР вполне
понятен, если хотя бы бегло взглянуть на рост нашей культуры и на
потребности в ней широких народных масс.
К сожалению, до сих пор еще слишком мало делается для ознакомления с
нашей культурной жизнью. Такое знакомство еще резче подчеркнуло бы нашу
волю ко всеобщему миру.
Мир — первое условие развития культуры. Ее семена не произрастают на
почве, взрываемой военными снарядами, и путь человечества к расцвету и
счастью не лежит по ту сторону колючей проволоки и волчьих ям.
Советская Россия — союз равноправных шестидесяти народов. Есть народы
численностью в три тысячи человек обоего пола. Но эти народы говорят на
своем языке, теперь они получили свой алфавит и письменность, их молодежь
едет учиться в институты Москвы и Ленинграда с тем, чтобы по окончании
курса вернуться к родным пенатам. Иногда эти родные пенаты не что иное,
как хижина изо льда, снега и оленьих кож.
В таком жилище у огня очага ненец, получивший звание доцента, читает
Пушкина на своем языке. Он собирает древние предания своего народа и
записывает на валик песни, давность которых уходит к каменному веку.
О чем может мечтать такой народ: о войне и порабощении или о культуре
и мире?
Наши народы слишком долго жили на
краю ночи
. Даже необычайная эпоха
Петра Великого не могла приобщить к культуре огромную страну. Страна была
слишком велика по человеку, слишком бескрайна. Крепостное право охотилось
за человеком, чтобы приковать его к ярму и отучить от воли, заставить
работать. Страна внушала чувство дикой воли и презрения ко всему прочному,
вещественному — символу закабаления.
Нужна была революция, чтобы народ познал страну как свою
собственность и назвал бы ее родиной. Нужны были аэропланы, автомобили и
мощные паровозы типа
Иосиф Сталин
, чтобы советский человек охватил
бескрайность своей страны и она перестала быть для него слишком
просторной. Когда советский человек начал на своей земле делать вещи для
самого себя, тогда только вещь стала формой для культуры.
Молодое поколение нашей страны со всей жаждой неизрасходованных сил
идет на штурм мировой культуры.
Не нужно забывать, что иные многолюдные республики в нашей стране с
территорией, равной Центральной Европе, не знали промежуточных ступеней
материальной культуры: от натурального хозяйства, от кочевья, от
средневековых форм жизни они переходили непосредственно к
социалистическому хозяйству.
Вода в арыках Средней Азии, вода столь драгоценная, что отец давал в
приданое за дочерью право открывать ежедневно на полчаса маленький шлюз в
своем арыке, — вода стала общим достоянием. Канавы и валы из лёсса,
огораживающие участки хлопковых полей, были перепаханы и увеличили площадь
общественной земли. Вместо ручной мотыги начали пахать трактором, девушки
сняли чадру, и теперь вы можете увидеть темноглазых красавиц с волосами,
заплетенными в две дюжины кос, на лекциях в университетах, в лабораториях
институтов. Ради спорта они прыгают с парашютами или проходят по шести
тысяч километров на лыжах.
Такая девушка мечтает об ученой степени Кембриджского университета и
больше не боится, что отец продаст ее вместе с мутным ручейком воды в
вечное рабство.
В колхозах Средней Азии, где хлопок приносит огромные доходы, где
возродились древние пышные празднества, где поют песни молодых
национальных поэтов и читают европейскую литературу на таджикском,
туркменском, узбекском языках, — я уверяю вас, — предпочитают такой мир
грохоту пушек.
Все это нужно отнести и к республикам, идущим во главе культуры, —
России, Украине, Белоруссии, Грузии. Народы слишком много страдали,
слишком много видали невзгод. Они знают цену миру и счастию и слишком
хорошо отличают вкус кристальных вод Кастальского источника от вкуса
крови.
Итак, я хотел бы характеризовать некоторые отличительные качества
нашей художественной культуры, качества не случайные и не преходящие, но
все более интенсивно окрашивающие наши культурные завоевания.
Кто потребители искусства в СССР? Широкие народные массы. Я заимствую
несколько цифр из обширных меморандумов, которыми меня снабдили.
За прошлый год одним Государственным издательством художественной
литературы издано русских и иностранных классиков, современных писателей —
на русском языке и на языках народов, еще не имеющих своих издательств, —
24 млн. экземпляров книг.
На 1937 год этот план увеличен до 29 млн. экз. книг.
Издательство детской литературы выпустило на одном только русском
языке в 1936 году 36 млн. экз. книг и на 1937 год выпускает 70 млн. экз.
книг отечественной и переводной литературы.
Из этого количества не найдется ни одной книжки, которая не была бы
пропитана стремлением к миру. Если бы такая книга проскочила на рынок, в
издательство полетели бы миллионы возмущенных и ругательных писем от
читателей.
Сколько же у нас в республиках читателей, проглатывающих эти горные
хребты из книг — поэтов, романистов и драматургов, — начиная от Гомера до
Герберта Уэллса, Бернарда Шоу и Хексли.
По данным 100 000 библиотек, число читателей художественной
литературы что-то около 50 млн., не считая детей. 50 млн. мужчин и женщин,
старых и молодых, — это все люди, предпочитающие звон рифм звону шпор, и
познание — уничтожению.
Вы ответите мне, что не все же эти 50 млн. читателей смогут оценить
терцины
Божественной Комедии
. Это, скажем, так. Но знаменателен тот
факт, что в нашей молодой стране складывается прочное общественное мнение
о необходимости знать терцины
Божественной Комедии
, и это общественное
мнение начинает ставить знак равенства между познанием и моралью.
Судите нас по нашим реальным устремлениям, судите нас в размерах
отрезка времени в двадцать лет, когда народ стал строить государство для
себя.
И тот, кто после визита в нашу страну не находит иного итога нашей
жизни, кроме презрительного утверждения, что у нас слишком мало бумаги для
домашних потребностей, такой посторонний наблюдатель, уверяю вас, наблюдал
нас не свежими и не честными глазами.
От имени 50 млн. читателей я заявляю — мы хотим штурмовать небо. Мы
против штурма крепостей. Все наше искусство полно оптимизма и надежд.
Пойдите в зрительный зал театра, взгляните, как насторожились
зрители, когда герой, которому уже сочувствуют и любят, готов упасть духом
или сделать моральную ошибку. Наш зрительный зал не хочет разочарования,
он не переносит уныния и безнадежности. Зато какими радостными улыбками,
криками:
здорово
,
правильно
он награждает моральную, — я подчеркиваю
это, — моральную победу своего героя.
Оптимизм и победа всего доброго над всем злым есть та атмосфера, в
которой вырастает наше искусство. Наш читатель, наш зритель, строящий
города, заводы и каналы, перепахивающий шестую часть света, выращивающий
абиссинскую пшеницу и скороспелый картофель за Полярным кругом, — прежде
всего верит в победу, в правоту доброго дела, в безусловность счастия на
нашей прекрасной земле, уносящейся среди звезд к своему великому и еще
небывалому расцвету.
В нашей стране искусство есть общение с человеческим гением. Я бы
затруднился провести грань, где в сознании советского человека кончается
наука и начинается искусство. И то и другое для него есть познание мира
для его преобразования. Наше искусство неразрывно связано с глубокими
потребностями масс.
Наше искусство всенародно. Значит ли это, что оно должно во имя
доступ
...Закладка в соц.сетях
