Жанр: Журнал
Публицистика
...ии СССР, и теперь мне скучно, так как я
все знаю, а дальше — еще ничего не вышло.
Хорошо бы и тебе заняться историей. Над этим можно вдоволь
поразмыслить и даже сделаться крайне рассеянным.
Напрашивается один очень любопытный вывод, а именно: земля истощила
свои силы, свою ярость, создавая формы природы. Чудовища, потрясавшие
воздух и землю криками похоти и жадности, — погребены на глубокие тысячи
метров. Природа успокоилась, стала добропорядочной, серенькой, увядшей,
как потаскушка, под старость лет устроившаяся при церковной свечной лавке.
В это время появился человек. Он с непостижимой торопливостью
пробежал пространство, отделяющее животный мир от homo sapiens эпохи
авиационных моторов в 1900 H. P. В наши дни он торопливо — не без участия
самовредительства, ликвидирует все те формы, которые остались от
прохождения по историческому кроссу до момента ликвидации частной
собственности на средства производства. Это основное. Дальнейшие
исторические события пройдут очень бурно и очень быстро.
Человечество в некотором смысле начнет обратный путь. Вместо того
чтобы довольствоваться тем, чтобы сеять чахлую пшеничку на чахлых морщинах
земли, оно начнет вскрывать и вызывать к жизни все, все силы, погребенные
в земле; оно пробудит к жизни — своей, человеческой — всю ярость, все
чувственное плодородие, накопленное за миллиарды веков в виде угля, нефти,
соли, фосфоров, азотных соединений, металлов, минералов и прочее и прочее.
Духовные, умственные и чувственные силы будут чудовищно расти. И
какой-нибудь кривоногий скиф, три тысячи лет тому назад без толку
мотавшийся на лошаденке по степи, в грязных штанах, с куском червивой
кобылятины под седлом, или даже богоравный Одиссей, мировой хвастун,
враль, пустившийся со своей каменистой Итаки за мелкой торговлишкой и
вернувшийся домой без штанов, — даже такие герои будут казаться
непригодными для детских сказок.
Люди будут потрясать небо и землю чудовищностью своих вымыслов, идей
и ощущений. Запасов хватит на много, много миллионов столетий...
РЕЧЬ
НА ТОРЖЕСТВЕННОМ ЗАСЕДАНИИ
ПАМЯТИ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
Отмечая 125-летнюю дату со дня рождения Михаила Юрьевича Лермонтова,
мы тем самым отмечаем начало нашего пересмотра великого русского поэта, с
тем чтобы его творчество заняло наконец соответствующее место в нашей
литературе.
В русской критике до революции прочно укоренился взгляд на творчество
Лермонтова как на творчество подражательное, как на некое эхо великих
звучаний западноевропейской литературы. Для персонажей и образов
лермонтовской поэзии и прозы тщательно разыскивали прототипы из английской
и французской словесности. Герои Лермонтова трактовались как бледные копии
с великих западных произведений.
Такое отношение к Лермонтову исходило от общего укоренившегося
пренебрежительного и высокомерного отношения буржуазной критики к
своеобразной культуре русского народа, к той национальной культуре,
которая — к негодованию всех наших врагов и к удивлению всех лакейски
мыслящих — оказалась великолепной плодородной почвой для того, чтобы в два
десятилетия взрастить социалистическое общество и вознести нашу страну на
первое место в мире. А нашей культуре и надлежит быть первой, ведущей,
источником великих идей и новых моральных ценностей, примером героизма,
великодушия и размаха, того творческого размаха, с которым наш народ
совершил революцию.
Только один Белинский из всей русской критики — это было еще при
жизни Лермонтова — угадал его великий талант.
Жизнь Лермонтова в самом начале, в весне его творчества, была
встречена пулей, направленной врагами, из которых злейший был император
Николай I.
Лермонтов начал свою творческую жизнь с непримирения со всей
российской системой рабства и самодержавного удушения человеческой
свободы. В 1833 — 34 годах, тогда еще ученик юнкерской школы, он начал
писать исторический роман
Вадим
. Тема
Вадима
— это бунт, воплощаемый в
образах пугачевского восстания. Герой этого неоконченного юношеского
романа — угрюмый горбун, мститель, бунтарь. Так Лермонтов первый, еще до
Пушкина, поднимает в русской литературе тему крестьянского восстания.
Восстание декабристов и июльская революция 30-го года во Франции находят в
шестнадцатилетнем Лермонтове гневный отклик, — это происходит до
Капитанской дочки
, до
Дубровского
и до
Собора Парижской богоматери
Виктора Гюго.
Горбун Вадим — это еще скрытый в самом себе, еще только намеченный,
еще детский абрис лермонтовского гения... Когда начинают сравнивать
лермонтовского
Вадима
и пушкинского
Дубровского
и говорят о совпадении
темы и даже деталей, то это обозначает лишь, что оба гения русской
литературы одинаково чувствовали и одинаково творчески переживали
социальную тематику эпохи.
Лермонтов не окончил
Вадима
, — очевидно видя сам юношеские
недостатки этой повести.
В 1836 году он пишет роман
Княгиня Лиговская
из петербургской
жизни, где также первым в русской литературе ставит новую для того времени
тему человеческого достоинства. Герой его — обыкновенный человек,
чиновник, уязвленный и гордый, тот самый оскорбленный человек, кто спустя
несколько лет проскользнет бочком, смешной и странный, по бессмертным
страницам Гоголя, кто впоследствии поднимется во весь рост как основной
герой Достоевского.
Роман этот Лермонтов также не закончил по той, мне кажется, причине,
что сама природа лермонтовского творчества томительно искала иной
обстановки, не петербургской с ее контрастами рабской забитости и блеска
пустого света. Обстановку, где гений его широко расправляет крылья, он
находит на Кавказе, куда его ссылает Николай I за стихотворение
На смерть
Пушкина
.
Вернувшись из первой ссылки с Кавказа, Лермонтов в 1838 — 39 годах
пишет роман
Герой нашего времени
.
Я упоминаю в моем слове Лермонтова-прозаика, не касаясь
Лермонтова-поэта, потому что, отдавая все должное Лермонтову-поэту, его
прозрачному, совершенному стиху, как бы вырезанному на меди, более
холодному, чем стих Пушкина, но не менее совершенному, — считаю все же,
что Лермонтов-прозаик — это чудо, это то, к чему мы сейчас, через сто лет,
должны стремиться, должны изучать лермонтовскую прозу, должны воспринимать
ее как истоки великой русской прозаической литературы.
Лермонтов в
Герое нашего времени
, в пяти повестях:
Бэла
,
Максим
Максимыч
,
Тамань
,
Княжна Мери
и
Фаталист
, связанных единым
внутренним сюжетом — раскрытием образа Печорина, героя времени, продукта
страшной эпохи, опустошенного, жестокого, ненужного человека, со скукой
проходящего среди величественной природы и простых, прекрасных, чистых
сердцем людей, — Лермонтов в пяти этих повестях раскрывает перед нами
совершенство реального, мудрого, высокого по стилю и восхитительно
благоуханного искусства.
Читаешь и чувствуешь: здесь все — не больше и не меньше того, что
нужно и как можно сказать. Это глубоко и человечно. Эту прозу мог создать
только русский язык, вызванный гением к высшему творчеству. Из этой
прозы — и Тургенев, и Гончаров, и Достоевский, и Лев Толстой, и Чехов. Вся
великая река русского романа растекается из этого прозрачного источника,
зачатого на снежных вершинах Кавказа.
В 1841 году, незадолго до своей второй роковой поездки на Кавказ,
Лермонтов прочел друзьям начало задуманной им повести о художнике Лугине.
Это поразительное произведение, известное под названием
Отрывок из
начатой повести
, или
Штосс
. Это рассказ о художнике, теряющем рассудок.
О чем другом, как не о творческом безумии, мог говорить Лермонтов в
Петербурге в те годы. Повесть остается незаконченной. Лермонтов — снова на
родине своей поэзии, на Кавказе. Но здесь его настигает мщение тех, кого
он ненавидел.
В день дуэли, поднимаясь верхом на Машук, Лермонтов рассказал своему
секунданту Глебову о том, что у него готов план двух исторических романов:
один — из эпохи отечественной войны (то есть то, что впоследствии
осуществил Лев Толстой), другой — из кавказской жизни времен Ермолова, о
завоевании Кавказа, о персидской войне и катастрофе в Тегеране, когда
погиб Грибоедов. До этого в Петербурге Лермонтов рассказывал Белинскому о
задуманной им исторической трилогии, причем первый роман должен быть из
времен Екатерины и французской революции.
Таковы были творческие планы Лермонтова. Они не осуществились, он не
успел рассказать Глебову о своей трилогии. На лысом склоне Машука его ждал
Мартынов, и через несколько минут великий поэт русского народа упал с
пробитым сердцем... Убийцы знали, что наказания им не будет за эту смерть,
что в Петербурге уже аплодируют этому выстрелу.
Лермонтов не выполнил своих задач... Их выполним мы, его ученики,
строители новой жизни и нового человека...
ПОКА ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО
Я хочу, чтобы голос советского писателя был услышан, покуда не пришел
роковой для Европы день, когда разум будет оглушен взревевшими по всему
фронту батареями, помрачен удушающими испарениями войны, ослеплен пожарами
городов. Все это — не вымыслы из фантастического романа, все это с
громадной силой разрастется завтра, но это завтра можно миновать, если все
усилия будут приложены к тому, чтобы этот черный день не состоялся.
Войны не хочет никто, кроме ничтожного меньшинства. Война, как сырой
костер в ноябрьский день, плохо разгорается. В ней самой, — то есть в
миллионах цветущих жизней, оторванных от труда, творчества, семейного
очага, от привязанностей ума и сердца и брошенных в ноябрьские поля, в
траншеи, полные воды и грязи, — нет желания наполнять эти траншеи кровью
своей и тех, кто лишь в военных приказах, продажных статьях продажных
газет да в речах премьеров назван врагом. Врагов нет в этой готовящейся
чудовищной бойне: народы, посланные для умерщвления других народов, не
находят и не могут найти в себе никаких побуждений для убийства.
И все же те люди, для которых война — источник обогащения, упорно
поджигают ее сырой костер. В чем же сила этих людей, этого ничтожного
меньшинства — этих заводчиков, банкиров и спекулянтов, готовящих все ужасы
голода и истощения для миллионов детей, женщин и стариков; готовящих все
ужасы кровавых фронтовых атак под лозунгом:
Демократы, спасайте
демократию!
; парализующих торговлю нейтральных стран; погасивших вечерние
огни великих городов; берущих уже беззастенчиво и декретивно четверть
заработка трудящихся в свой кошелек? Они даже не утруждают своей фантазии,
чтобы придумать сколько-нибудь правдоподобное оправдание для войны, они
просто гонят интеллигенцию, трудящихся и одураченных обывателей на убой,
как стадо.
В армянском эпосе
Давид Сасунский
рассказывается, как на поле
кровавой битвы старик араб останавливает армянского богатыря словами:
Зачем истребляешь нас, мы не враги твоему народу, нас силой оторвали от
наших очагов, иди и бейся на поединке с нашим халифом
. Народные барды
пели это еще тысячу лет тому назад. Но разве французы или англичане еще
более глубоко порабощены, чем арабский погонщик мулов, которому халиф
велел взять меч?.. Почему твердой рукой не схватить за узду коня войны?
Откуда у великих и гордых народов Европы такая покорность? Кто их уверил,
что они на краю бездны и другого пути нет, лишь эта бездна под ногами?
Нет, нет, всему этому поверить нельзя... Это не мирится с нашим,
советским, представлением о человеческой свободе, о безусловном торжестве
разума над стихией, — хотя бы эта стихия называлась властью золота, — и о
том, что — сегодня — только тогда правильно во всех отношениях, если в нем
заключены все предпосылки того, что — завтра — будет лучше во всех
отношениях, а не хуже, и что наше — завтра — зависит от нас самих, от
нашей воли ко всеобщему счастью, как необходимому залогу для личного,
индивидуального счастья.
Сила и власть насилующих — в неорганизованности тех, кого они
насилуют. Фабриканты войны говорят о неизбежности кровавых жертв, о
неизбежности еще более тяжелых испытаний, и это, только это, обещают на
завтра. Они глушат ропот недовольства. Они объявляют вне закона
депутатов-коммунистов, швыряют за тюремную решетку передовых рабочих и
интеллигентов и в
порядке надувательства
предоставляют слово
провокаторам и предателям рабочего класса.
О, как это подло, стыдно, непостижимо унизительно! И нам становится
понятно, почему со страниц ваших романов веет таким отчаянием, такой
безнадежной печалью, — в ней нет даже элегической услады, в ней только
неизбежность могилы...
Мы во всеоружии опыта и реальных достижений говорим в эти дни о
счастье. Мир — имя ему на первоначальном этапе, на первой ступени, куда
нужно шагнуть немедленно и безоговорочно. Всеобщее счастье, или —
конкретнее — создание всех материальных и духовных условий для
осуществления его, — это глубочайшая основа нашего мышления, нашей веры в
судьбу человечества, наша задача, твердо проводимая в жизни.
Путь к человеческому счастью раскрывает только то общественное
устройство, в котором уничтожена самая возможность строить свое счастье на
несчастье другого. Я менее всего хочу здесь проповедовать принципы
коммунизма, — они широко известны. Мы никому нашей системы не навязываем и
не намерены делать это. Мы строим наше социалистическое общество и сурово
оберегаем его мирное развитие, его покой от всяких покушений со стороны. И
если Западная Украина и Западная Белоруссия, которым Красная Армия помогла
освободиться от рабского ига польской военщины, помещиков и крупных
эксплуататоров, сами, всенародным свободным волеизъявлением постановили
войти в систему СССР, то мы только радуемся, что в Западной Украине и
Западной Белоруссии минимум девяносто процентов населения пожелало
совместно с нами идти в сторону счастья.
Но вы скажете: но вы вмешиваетесь в жизнь! Да, мы активно вмешиваемся
в процесс жизни. Мы, то есть все советское общество, ускоряем ее полезные
процессы и тормозим или уничтожаем вредные. Разве плохо было, например,
вмешаться в жизнь ненцев, прежде называемых самоедами? Они существовали в
условиях разложившегося быта плюс водка, которой их снабжали промышленники
царской России, плюс нищета и голод. Маленький народ вымирал. Это было
всего двадцать лет тому назад. Сегодня у них своя письменность, свои
учителя, врачи, писатели, свои депутаты в Верховный Совет...
Или — мы вмешались в
дремлющий Восток
, в давно
отшумевшие
цивилизации древней Бактрии, Согдианы, Хорезма. Оказалось, что дремота
Средней Азии происходила исключительно от глубочайшей нищеты народа,
который не находил иных жизненных перспектив, как родиться, чтобы
впроголодь работать на своего бая и со вздохом прославлять непонятную
мудрость аллаха, создавшего неравенство между людьми.
Мы постарались вмешаться, и народы Средней Азии с восторгом изменили
свою точку зрения на смысл жизни. Они разрушили лессовые стены, отделявшие
человека от человека, по роскошным долинам пустили тракторные плуги и
хлопковые сеялки, отвели арыки на колхозные сады. На пышных альпийских
плоскогорьях начали пастись огромные стада тонкорунных овец, в городах
задымили текстильные фабрики... Средняя Азия за годы советского
государственного строя и советской экономики далеко перегоняет свою былую
славу и блеск
колыбели народов
. Нынешним летом там произошло событие,
возможное только в условиях социалистического общества. Полтораста тысяч
колхозников, мужчин и женщин, по своей инициативе вышли с кирками и
лопатами, с арбами, нагруженными хлебом, мясом и овощами, на заранее для
каждого колхоза намеченные участки и в 45 дней вырыли канал в 270
километров длины. Сотни тысяч гектаров полей и садов получили воду, то
есть жизнь. Драматические артисты, танцовщицы и танцоры, народные певцы и
музыканты развлекали в часы отдыха этих вольных строителей. Перед тем как
пустить воду, на дне канала был постлан ковер и приготовлен богатый
дастархан. Когда первая вода, приняв, как невеста, эти дары, потекла по
каналу, — перед ней шли две народных артистки Узбекистана — одна пела,
другая танцевала. Так был совершен пример истинно коммунистического труда.
Разве нет всех оснований говорить о реальности счастья?
Мы твердо знаем, что одно из условий достижения счастья — это
возрождение и свободное развитие национальных культур. Мы заключили
договор о взаимопомощи с тремя прибалтийскими странами, мы помогаем им
уберечь от уничтожения их национальные культуры, их суверенность, их
свободу, все возможности их мирного развития. Одни, лицом к лицу с
надвинувшейся европейской войной, эти малочисленные, трудолюбивые
балтийские народы были бы без всякого сомнения сметены и уничтожены.
Мы предложили и подписали пакты взаимопомощи и честно выполним свои
обязательства.
Я не хочу, чтобы в моих словах, словах советского писателя,
прозвучало чувство высокомерия или превосходства. Бедствия, к которым
готовится капиталистическая Европа, так неимоверно ужасны, что нами
руководит одно чувство — помочь вам предотвратить их. При этом мы отдаем
себе отчет, что предотвратить можете только вы сами. В чем же наша помощь?
В том, чтобы разрушить создаваемые вашими и нашими врагами, врагами
человеческого общества, заведомо неправильные представления, будто
капиталистическая система — единственное построение культурного общества,
что других систем нет и быть не может, что капитализм будто бы все еще
прогрессивен и отнюдь не прогнил насквозь и не отравляет трупным ядом
европейскую и другие цивилизации.
Мы доказываем обратное: что наша, социалистическая, система возможна,
жизненна и вполне оправдывает свое существование и, мало того, творческие
силы народов, вскрываемые и освобождаемые ею, настолько велики, так
стремительны в своем росте и так материально и духовно плодотворны, что
формы жизни часто отстают, и их непрерывно приходится видоизменять и
расширять, что, между прочим, и входит в задачи социалистической системы.
Второе: мы утверждаем, что капитализм ни в каких своих проявлениях на
современной стадии не может быть прогрессивен, ибо он требует войны, как
сбыта продукции, войны, как захвата, с уничтожением населения, новых
территорий, войны, как способа порабощения рабочих масс, войны, как
непрерывного передела мира. Капитализм — война — смерть — синонимы.
Народы против войны, несущей безумие разрушения, физическое
уничтожение миллионов человеческих жизней. Народы хотят мира, и надо, пока
еще не поздно, твердой рукой схватить за узду коня войны.
ЧТО ТАКОЕ МАЛЕНЬКИЙ РАССКАЗ
Я говорю только о своем опыте. Предположим, имеется какой-то
накопленный материал — наблюдения жизни, изучения истории и т. п. Имеется
цель: для чего и во имя чего должен быть использован материал. Имеется
творческое желание. И все же этого всего еще недостаточно.
Нужно найти сюжет. Удачно найденный сюжет организует, — иногда
мгновенно, буквально в несколько секунд, будто капля какого-то едкого
реактива, — все хаотическое нагромождение мыслей и наблюдений и знания.
Сюжет — это счастливое открытие, находка. Придумать его, сидя за
столом в табачных облаках, устремясь точками зрачков на чернильницу, —
нельзя. Сюжет всегда приходит из шума жизни, из живой борьбы сегодняшнего
дня. Сюжет — это, не поймите меня вкривь и вкось, — это массовый анекдот,
весь еще сырой и животрепетный. Он может еще и не облечься в словесную
форму и не ходить из уст в уста. Но — сказанный — будет понят массами,
он — ключ к раскрытию какого-то социального противоречия. Такова его
природа. За ним писатель отправляется на охоту, — за этой пестрой птичкой
счастливой удачи.
Сюжет, как всякий анекдот (опять подчеркиваю, — анекдот не как игра
слов, но как предельный по лаконизму рассказ о столкновении фактов), не
может мыслиться только как причина и следствие, действие и результат,
сила, приложенная к данной среде, и вытекающие отсюда последствия и т. д.
В сюжете всегда должна быть запятая и
но
. К данной среде прикладывается
сила, но возникает противосила и получается неожиданный (или заранее
обреченный, роковой) результат. Элемент неожиданности, или — в другом
случае — обреченности, и составляет соль анекдота — сюжета. На крайних
полярных точках в искусстве неожиданность порождает комедию положений,
обреченность — трагедию античную (борьбы героя за обреченный гибели класс)
и трагедию предварения революции, обреченной на неудачу в данном этапе.
С этой пойманной пестрой птичкой — сюжетом писатель может
расправиться разными способами, в зависимости от значимости сюжета и от
величины материала, и, наконец, от самих внутренних свойств художника.
Сюжет можно запустить, как организующие дрожжи, в большой материал —
эпопеи, романа, пьесы, повести. Сюжет можно использовать непосредственно в
чистом виде, живописно рассказав его, выявив четко весь его социальный
смысл.
В этом последнем случае получим новеллу — маленький рассказ. Молодые
писатели часто относятся пренебрежительно к такой как будто малой форме.
Действительно, во всемирной литературе девятнадцатый век дал много дурных
примеров ложной новеллы. Это либо натуралистический отрывок, посоленный
гуманитарной идейкой, гражданским негодованием, либо бесформенная лирика
стихотворения в прозе, порождение помещичьей лени (молодые писатели часто
пробуют силы в этой импотентно-мечтательной форме, я сам был грешен), либо
урбанистические, индивидуалистические повестушки, пригодные разве для
изучения гнилостных бактерий буржуазной культуры. Все эти примеры снижают
значение новеллы.
Новелла возникла в средние века. Горожанин, зажатый в узких уличках
бурга между католическим собором и замком феодала, сочинял ядовитые
анекдотики, направленные жалом против церкви и феодала. Это были первые
птички Ренессанса и буржуазных революций. Новеллисты Ренессанса придают
этим анекдотам литературную форму. Семнадцатый век вливает в них горячую
кровь жизни и политики. Они пышно расцветают в драматургию восемнадцатого
века.
Новелла — труднейшая форма искусства. В большой повести можно
заговорить зубы
читателю превосходными описаниями, остроумными
диалогами, — мало ли чем... Здесь же вы весь на ладони. Вы должны быть
умны, вы должны быть значительны, — малая форма не освобождает вас от
большого содержания. Вы должны быть лаконичны, как поэт в сонете, но
лаконичность должна получаться от концентрации материала, от выбора только
самого необходимого. Архитектонически новелла должна быть построена с
запятой и
но
. Должна быть законченным произведением. Новелла — лучшая
школа для писателя.
АКАКИЙ ЦЕРЕТЕЛИ
(К столетию со дня рождения)
Двадцать пять лет назад, в самый разгар империалистической войны, мне
довелось быть свидетелем похорон Акакия Церетели. Я видел, как осиротелый
грузинский народ прощался с любимым поэтом, лежавшим в хрустальном гробу,
как он оплакивал этого удивительного человека, которого любили и знали
даже в самых глухих селениях. Тогда я понял, чем был для своего народа
Акакий Церетели.
Через шесть лет после его смерти рабочие и крестьяне Грузии вслед за
своими русскими собратьями разорвали оковы. Слились воедино мечты лучших
людей нашей многонациональной родины. Наша страна вышла на путь жизни,
силы и творчества. Сбылось пророчество Акакия Церетели, который еще в 1881
году говорил:
Я вижу, словно с вышки башенной,
Родную землю разукрашенной.
Я вижу рай, — кусты жасминные,
Я слышу песни соловьиные.
И шепчут звезды, в небе плавая:
Свободен край, покрытый славою,
Дороги горя ныне пройдены,
Заре открыты двери родины
.
Творческая сила народов нашей родины долгие и долгие века была
прикована, как Прометей к угрюмым скалам. Ее терзала национальная рознь,
разжигаемая искусственно... Сегодня Прометей раскован, чтобы совершить то,
что даже аттической поэзии уже казалось сказкой о невозвратно отошедшем
золотом веке. Творческие силы народов нашей родины осуществляют золотой
век на земле. Прометей несет жизни — идеи коммунизма.
Мы, русские писатели и поэты, и вместе с нами весь русский народ
знаем, как велики духовные и материальные богатс
...Закладка в соц.сетях
