Жанр: Журнал
Публицистика
...иворечий возникает тема войны — короткая, сухая, четкая, похожая на
стальной крючок.
Оговариваемся, человек Седьмой симфонии — это некто типичный,
обобщенный и некто — любимый автором. Национален в симфонии сам
Шостакович, национальна его русская рассвирепевшая совесть, обрушившая
седьмое небо симфонии на головы разрушителей.
Тема войны возникает отдаленно и вначале похожа на какую-то
простенькую и жутковатую пляску, на приплясывание ученых крыс под дудку
крысолова. Как усиливающийся ветер, эта тема начинает колыхать оркестр,
она овладевает им, вырастает, крепнет. Крысолов со своими железными
крысами поднимается из-за холма... Это движется война. Она торжествует в
литаврах и барабанах, воплем боли и отчаяния отвечают скрипки. И вам,
стиснувшему пальцами дубовые перила, кажется: неужели, неужели все уже
смято и растерзано? В оркестре — смятение, хаос.
Нет, человек сильнее стихии. Струнные инструменты начинают бороться.
Гармония скрипок и человеческие голоса фаготов могущественнее грохота
ослиной кожи, натянутой на барабаны. Отчаянным биением сердца вы помогаете
торжеству гармонии. И скрипки гармонизируют хаос войны, заставляют
замолкнуть ее пещерный рев.
Проклятого крысолова больше нет, он унесен в черную пропасть времени.
Смычки опущены, — у скрипачей, у многих, на глазах слезы. Слышен только
раздумчивый и суровый, — после стольких потерь и бедствий, — человеческий
голос фагота. Возврата нет к безбурному счастьицу. Перед умудренным в
страданиях взором человека — пройденный путь, где он ищет оправдания
жизни.
За красоту мира льется кровь. Красота — это не забава, не услада и не
праздничные одежды, — красота — это пересоздание и устроение дикой природы
руками и гением человека. Симфония как будто прикасается легкими
дуновениями к великому наследию человеческого пути, и оно оживает. Средняя
часть симфонии — это ренессанс, возрождение красоты из праха и пепла. Как
будто перед глазами нового Данте силой сурового и лирического раздумья
вызваны тени великого искусства, великого добра.
Заключительная часть симфонии летит в будущее Перед слушателями,
облокотившимися о перила, прислонившимися к высоким белым колоннам,
раскрывается величественный мир идей и страстей. Ради этого стоит жить и
стоит бороться. Не о счастьице, но о счастье теперь рассказывает
могущественная тема человека. Вот — вы подхвачены светом, вы словно в
вихре его... И снова покачиваетесь на лазурных волнах океана будущего. С
возрастающим напряжением вы ожидаете финала, завершения огромного
музыкального переживания. Вас подхватывают скрипки, вам нечем дышать, как
на горных высотах, и вместе с гармонической бурей оркестра, в немыслимом
напряжении вы устремляетесь в прорыв, в будущее, к голубым городам высшего
устроения.
Гитлеру не удалось взять Ленинград и Москву Проклятый крысолов,
кривляясь, напрасно приплясывал со своими крысами по шею в крови, ему не
удалось повернуть русский народ на обглоданные кости пещерного жития.
Красная Армия создала грозную симфонию мировой победы. Шостакович прильнул
ухом к сердцу Родины и сыграл песнь торжества.
Такие чувства и такие мысли владели нами, когда мы слушали в
Куйбышеве, в Большом театре СССР, репетицию Седьмой симфонии.
ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ*
Двадцатипятилетие советской литературы лежит между двумя мировыми
войнами.
_______________
* Трудами Института мировой литературы им. Горького был подготовлен
за время войны XI том истории русской литературы — том советской
литературы. В основу моего доклада положена работа над этим томом.
(Примеч. А. Н. Толстого.)
В нынешней войне, особенной и небывалой, человечество потрясено в
основах бытия, и народные массы призваны к повышенному волевому и
моральному состоянию. Нынешняя война — это война моторов. Это так, но это
не полное определение: моторов и силы преодоления страданий, нравственной
силы.
В этой войне не счастье, не случай и не только талант полководца
принесут победу; победит та сторона, у которой больше моторов и тверже
нравственный дух народа.
Нравственные категории приобретают решающую роль в этой войне. Глагол
уже не только уголь, пылающий в сердце человека, глагол идет в атаку
миллионами штыков, глагол приобретает мощь артиллерийского залпа.
Вот почему особенно уместно в наши дни говорить о литературе, о
каменщиках крепости невидимой, крепости души народной.
Нравственный свет никогда, даже в самые трудные и тяжкие времена, не
угасал в русском народе. То он дивно светил в устном творчестве, в сказках
и песнях, то теплился огоньком копеечной свечи в келье летописца, то жег и
звал на подвиги совести в творениях неистового Аввакума. Все разгораясь,
он осветил мир неугасимым пламенем русской литературы, — от Ломоносова до
наших дней.
По силе идейного огня и нравственной глубины образов, богатству и
пластичности языка наша литература — явление удивительное, единственное в
мировой литературе, вызывающее преклонение всякого, кто мыслит. Мы несем
миру тот образ человеческий, с которым только и могут жить люди и
побеждать во имя движения к совершенному.
Октябрь был рубежом, когда завершился огромный период развития
русской литературы — к р и т и ч е с к о г о р е а л и з м а. Нынешняя
Отечественная война завершила два с половиной десятилетия советской
литературы — п е р и о д п о и с к о в п о з и т и в н о г о
с о ц и а л и с т и ч е с к о г о р е а л и з м а, в основе которого
лежало отражение всех общественных процессов борьбы и строительства
нового, справедливого мира и напряженного строительства обороны перед
надвигающейся мировой войной. В эту войну советская литература начинает
свой новый период — она пошла в окопы и на заводы, и она становится живым
и непосредственным голосом воюющего народа, почти народным творчеством.
С позиций сегодняшнего дня мы окидываем путь, пройденный классической
и советской литературой.
Достоевский говорил о русских писателях, что все мы вышли из
гоголевской
Шинели
. Но так ли это? Наряду с галереей
униженных и
оскорбленных
, наряду со сладкой российской бездеятельной тоской, с
монстрами города Глупова, — проходят образы простых, отважных, честных
русских патриотов, — Гриневы, Тушины, Денисовы, герои
Севастопольских
рассказов
,
Войны и мира
. Эта линия русской литературы протягивается
прямо к Сталинграду, к тем героям Красной Армии, которым изумляется мир.
Слишком много было отдано в истории литературы и в преподавании ее
лишним людям
, чеховским людям, — так много, что немцы широко
использовали для пропаганды против нас этот мотив, стремясь представить
русского человека как лишнего человека.
Правда, сила классической русской литературы XIX века состояла как
раз в том, что, изображая униженного и оскорбленного, она внушала читателю
необходимость революционного выхода, говорила ему:
Человек создан для
счастья, как птица для полета
, и, наконец:
Человек, это звучит гордо!
На гребне классической литературы стоит огромная фигура Льва
Толстого. Он весь — из противоречий, потому что он всей обнаженной
совестью дышит противоречиями своего времени. Он готов сам пожирать самого
себя. Его мощь, как у Антея — земля, народ, неугасаемая нравственная сила
народа. После Льва Толстого литература переваливает через хребет и
клонится к упадку. Лев Толстой пишет Н. Страхову:
После Пушкина,
Лермонтова, Гоголя одна линия нашей литературы пришла совсем в упадок,
другая пошла в народ, ушла под землю и выплывет, бог даст... Счастливы те,
кто будет участвовать в выплывании
.
Лев Толстой ушел под землю, как Вий, опустив сердитые веки. С
ироническим вздохом ушел Чехов. В тоске ожидания грозного возмездия
томился Александр Блок, чтобы спеть
Скифы
и
Двенадцать
и уйти раньше
времени. Классический период критического реализма завершился. Оставалась
одна фигура — Горького, и он шагнул в будущее, чтобы начать собою новый
период советской литературы.
Горький — на рубеже двух эпох. Он — живой мост между нашим
классическим наследием и нами. Горький пришел в литературу как посланец
революции, пришел, чтобы
не соглашаться со свинцовыми мерзостями жизни
и
победить их. Опираясь на марксизм, на беседы с Лениным, на знание народной
жизни, на свой жизненный опыт, он создал поэзию воинствующего гуманизма. И
этот гуманизм стал знаменем советской литературы.
В классический русский реализм Горький внес те новые
революционно-романтические элементы, которые в советской литературе
развились в целое направление социалистического реализма.
На съезде писателей в 1934 году Горький сказал:
Мы накануне
катастрофы, фашизм готовит новую всемирную бойню...
И далее, как бы
предвидя наши дни:
Мы вступаем в эпоху, полную величайшего трагизма, и мы
должны готовиться, учиться преображать этот трагизм в тех совершенных
формах, как умели изображать его древние трагики... История призвала нас
на беспощадную борьбу со старым миром
.
Горький выпестовал, а затем и повел советскую литературу по пути
раскрытия общечеловеческого смысла тех глубоких общественных и
экономических процессов, которые начинались с бывшей Российской империи —
всерьез и надолго.
Именно это — о б щ е ч е л о в е ч е с к и й н р а в с т в е н н ы й
и и с т о р и ч е с к и й с м ы с л в с е г о с о в е т с к о г о
с т р о и т е л ь с т в а, — как единственного пути развития общества, — и
б ы л о т о й н о в и з н о й и т е м п р е и м у щ е с т в о м,
которые внесла советская литература в сокровищницу мировой литературы. То,
что удалось советским людям завоевать и построить, те человеческие
качества, которые советские люди при этом обнаружили, те идеи, которые их
вдохновляли в упорстве построения нового общества, — все это послужило
советским писателям материалом, сюжетом, идеей их произведений.
Пусть иные из них были слишком прямолинейны, схематичны, иные вместо
пера вооружены дубиной, другие не выдержали критики времени, — во всех них
отражено биение неповторимых эпох: гражданской войны, строительства
пятилеток, борьбы за бесклассовое общество, эпох, которые поучительны для
всего человечества.
Советская литература не только ставит вопросы о судьбах и путях
человека:
что делать?
и
кто виноват?
, как это ставила литература
классическая, но отвечает на эти вопросы, отвечает с тем мужеством, какое
она подслушала в грохоте народного строительства. Она охотно показывает
моменты нравственного перерождения человека при соприкосновении его с
обществом, строящим справедливость.
Типический герой советской литературы — это человек и д е и и
д е й с т в и я, р а с к р ы в а ю щ и й с я ч е р е з
и с т о р и ч е с к о е д е л о с в о е г о н а р о д а. Дело так
велико, что нередко герой повествования скрывается за очертаниями
строительства, и истинным героем становится завод, город, плотина,
рудник...
У героя советской литературы, не в пример классическим героям, мало
рефлексии, самоанализа, — это пионер новой земли, у него засучены рукава,
у него грубый голос, он немногословен, он знает, куда ему идти и что
делать. Его портрет часто написан поверхностно и не углубленно. До
глубокого человеческого портрета советская литература дойдет только в дни
этой войны, пораженная и переволнованная высотой нравственного духа
двадцати восьми гвардейцев, комсомолки Зои и десятков и сотен тысяч
подобных им героев, сынов народа.
Русская литература ч е л о в е ч н а, как никакая другая из
литератур. Но гуманизм классической литературы принципиально отличен от
гуманизма советской. Там — жалость, боль за человека, сострадание к нему.
Тут — реальная действенная борьба за построение условий человеческого
счастья. Там — человечность психологическая. Тут — ч е л о в е ч н о с т ь
и с т о р и ч е с к а я, определяемая самим содержанием народных идеалов и
устремлений. Там — человек — предмет психологической вивисекции, здесь —
исторический человек.
И недаром в советской литературе так широко развивается исторический
роман, чего нет в литературе классической. Там говорили о мессианстве
русского народа и часто скрашивали эти туманные идеи дебелым
крепостничеством и черносотенством. Тут, в живой действительности,
советский писатель увидел исторически обусловленный, подлинный народный
русский характер, в наши дни развертывающийся в небывалых самоотверженных
подвигах строительства и кровавой борьбы с фашизмом и впервые, как колокол
града Китежа, зазвучали в советской литературе слова: святая Родина.
Весь опыт литературы прошлого века почти не дал нам
х у д о ж е с т в е н н о г о о п ы т а, традиций и стиля для изображения
оптимистической, жизнеутверждающей силы, вошедшей в жизнь, чтобы
преобразовать ее.
Не имея предшествующего опыта, советская литература ищет форм и стиля
жизнеутверждающего реализма. В ней еще много ненайденного и незрелого.
Стиль и формы более благоприятно развиваются в периоды затишья, некоей
стабилизации, в отстое жизни. У нас нет затишья. Наше двадцатипятилетие —
это стремительное движение вперед, в упорной борьбе, в вечном преодолении.
Отсюда — еще незрелый почерк многих наших писателей, их прямолинейность,
часто в ущерб многосторонности и роскоши стиля.
С о ц и а л и с т и ч е с к а я и д е й н о с т ь — первое
принципиальное и главное завоевание нашей литературы. Второе ее
завоевание — н а р о д н о с т ь. Советская литература, как целое, не
сразу овладела этой величайшей для каждого писателя возможностью —
говорить с народом и быть понятным народу. С этой стороны поучительны
некоторые моменты истории литературы истекшего двадцатипятилетия. Ее
развитие, в основном, п р о ш л о д в а э т а п а, соответствующих двум
большим этапам в развитии нашей страны. Первый этап: от Октября до того
года, который был назван Сталиным
годом великого перелома
. Второй — от
начала тридцатых годов до Отечественной войны. В наши дни, как я уже
сказал, начинается новый этап советской литературы.
От Октября до года великого перелома в стране практически еще не был
решен вопрос
кто кого?
, внутри общества шла борьба социалистических и
капиталистических элементов, борьба за направление, за содержание
революционного процесса. Все это отражалось на идеях, темах, сюжетах и
стиле литературы.
С тридцатых годов начинает определяться новое, социалистическое
общество. Страна — в напряжении строительства пятилеток. Литература
стремится отразить эти новые общественные процессы. Борьба кружков и
направлений, характерных для предшествующего периода, кончается, уступая
место идейному сплочению, которое иногда принимает нежелательный характер
общей нивелировки. Выбор тем, манера изложения, отношение к предмету,
человеку, — все, что мы называем стилем, — подчиняется целеустремленности
строительства, происходящего в стране. Литература окрашивается патетикой
времени и стремится к познанию и отражению действительности. Расцветает
очерк, и нередко реализм подходит к опасной грани натурализма.
Внутри п е р в о г о э т а п а или периода можно выделить
некоторые литературные циклы. Это, прежде всего, годы гражданской войны,
затем — нэпа.
Октябрь застал русскую литературу, в лице эпигонов великого века, в
упадке и разложении. За небольшими исключениями, за исключением Горького,
она была далекой от народа и чуждой ему. Были порваны последние нити,
связывающие ее с освободительными традициями XIX века. Война 1914 года
беспощадно продемонстрировала это падение, когда какой-нибудь эстет, поэт
Игорь Северянин, выстреливал в пустоту фразой:
И если в грозный час
таинственный падет последний исполин, тогда ваш нежный, ваш единственный,
я поведу вас на Берлин...
. — Самой низкопробной халтурой, вроде:
С
крестом в груди, с железом в сердце
— Муйжеля и сотен других сочинителей,
наполнены были страницы журналов и газет. Чтобы стать понятной воюющему
народу, литература первой мировой войны спустилась со своей башни и,
торопливо загримировавшись под патриота, загаерничала, засюсюкала,
запричитала на все фальшивые голоса. Народ не принял и злобно оттолкнул от
себя эту шутиху — барскую барыню.
Сравните ее с литературой второй мировой войны, наших дней, когда все
устремления советской литературы — подняться до уровня моральной высоты и
героических дел русского воюющего народа. Литература наших дней — подлинно
народное и нужное всему народу высокое гуманитарное искусство. Она круто
идет на подъем. Это стихи Твардовского, Симонова, Исаковского,
Сельвинского, Суркова, последние стихи Анны Ахматовой, сатиры Маршака,
ленинградские рассказы Николая Тихонова, произведения Эренбурга и
Корнейчука, рассказы Соболева, Паустовского, очерки Бориса Горбатова,
повести и очерки Василия Гроссмана, покойного Полякова, военные рассказы
непрофессиональных писателей, подписанные майорами или полковниками,
Радуга
Ванды Василевской и многое другое.
Перед огненным лицом Октября растерялись значительные слои
интеллигенции, не в силах понять, что же именно новое несет в жизнь
рабочий класс, и отшатнулись от революции. Однако все лучшее, что было в
нашей интеллигенции, — в литературе в частности, — пошло с революцией.
Хорошо тогда (в январе 1918 года) сказал Александр Блок:
Дело художника,
обязанность художника видеть то, что задумано, слушать ту музыку, которой
гремит разорванный ветром воздух
.
А было задумано:
Переделать все. Устроить так, чтобы все стало новым, чтобы лживая,
грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой,
веселой и прекрасной жизнью
.
Это настроение всеочищающей революционной метели, ворвавшейся в
лживую и угрюмую жизнь, и вложил Блок в поэму
Двенадцать
. В ней, однако,
больше — от поэтического устремления, чем от исторического понимания.
Вместе с Октябрем ворвался в литературу образ народа. Он пришел, как
нечто слитное, массово целое, в котором неразличимы личности. Личность
тогда казалась неотделимой от буржуазного индивидуализма и отрицалась
вместе с ним. Таков этот человек-масса в
150 000 000
Маяковского, в
повести
Падение Даира
Малышкина и отчасти в
Железном потоке
Серафимовича.
Момент отрицания всего прошлого литературного наследия, заклеймения
его дворянским и буржуазным индивидуализмом и классово-враждебной
литературой принимал в те ранние годы уродливые формы. В литературу
Октября пришли люди из буржуазной среды, и разночинная интеллигенция, и
молодежь прямо с полей гражданской войны, с фабрик и заводов, селькоры,
сельские учителя и другие. Была и значительная группа людей, которые
противоречиво совмещали с публицистической революционной страстностью
враждебные революции настроения.
Это отрицание литературного наследия сильнее всего выявилось в
Пролеткульте, а затем в РАППе. Проявилось стремление противопоставлять
пролетарскую культуру всей культуре человечества, и отсюда — тенденция
вбивать осиновые колы и жечь музеи. Это была цеховщина и махаевщина,
немало наделавшая бед в нашей литературе, немало искривившая писательских
биографий.
Все премудрости пролеткультовских и рапповских
теоретиков
не шли
дальше сортировки произведений и самих писателей на черных и белых, на
буржуазных, которых надо изничтожать всеми способами, и на пролетарских,
которых нужно прославлять. Многое тут было от невежества, от старого
русского нигилизма, но была тут и прямая работа фашистских агентов,
пролезших в литературу. Они подменяли пафос революционной переделки мира
крикливой и угрожающей демагогией.
Но сила литературного движения революции была в том, что оно жило
одним биением сердца с народными массами, и в том, что в своих основных
линиях оно направлялось партией и лично Лениным и Сталиным. Советская
литература в своем художественном развитии от человека-массы пришла через
четверть века к индивидуальному человеку, представителю воюющего народа,
от пафоса космополитизма, а порою и псевдоинтернационализма — пришла к
Родине, как к одной из самых глубоких и поэтических своих тем.
В центре литературной жизни д в а д ц а т ы х годов стоит
Маяковский. Он вошел в литературу после 1912 года на гребне подъема
рабочего движения в России и отразил в своем творчестве именно это
нарастание революции. Вначале его революционный протест ограничивался
рамками эстетической борьбы кружка футуристов. Октябрь дал подлинный
размах его творчеству. Именно в борьбе за социализм он вырос в народного
поэта-трибуна, которому
улицы — наши кисти, площади — наши палитры
. То,
чего не дано было сказать рванувшемуся к революции Блоку — сказал
Маяковский: мощными ударами переделать, перестроить лживый, обезображенный
мир. Никто, как Маяковский, так не выразил душу революции.
Байрон наполнил начало XIX века образами мятежного протеста:
богоборца, одинокого свергателя злых демонов мира. В начале XX века с
иной, но не меньшей силой зазвучал голос поэта пролетарской революции.
Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм
.
Маяковский создал новый грандиозный стиль революционной поэзии, — огромные
полотна, написанные размашистой и разгневанной кистью. Это была поэзия
восстания, где звучал шаг наступающего пролетариата:
Левой, левой,
левой...
Это была поэзия вытянутой вперед, указывающей руки, как ответа
на вопрос — что делать человеку сегодня, сейчас, немедленно, если он — с
пролетарской революцией. Вот откуда то огромное впечатление, которое
произвел он на революционную и передовую поэзию во всем мире, и глубокое
влияние его на поэтов всех литератур в Советском Союзе. Вот почему Сталин
назвал Маяковского
лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи
.
О Маяковском можно сказать то же, что Герцен сказал о Белинском:
Это
был человек экстремы
, человек крайностей, именно, по-русски: самых
левых, самых крайних крайностей. Советская культура строится на известном
сочетании новаторского и преемственного, на критическом пересмотре истории
с тем, чтобы новое росло на здоровых глубоких корнях. В максимализме
Маяковского трубит фанфарой чисто русская тема становления превыше всего
общенародного размаха в будущее, без сожаления о прошлом: Славлю
отечество, которое есть, но трижды, которое будет
.
Маяковский неотвратимо заполняет наше воображение, когда он в
творческом порыве стремится переделать все
, и он меньше говорит нашему
раненому сердцу, когда оно в дни войны б о л е е т б о л ь ю о
Р о с с и и и в этой боли находит гнев, и самоотвержение, и богатырскую
силу.
Советская художественная проза и в значительной мере драматургия
вышли из темы гражданской войны. Первое поколение советских писателей,
например Серапионовы братья
, пришло в литературу, в непосредственную
школу Максима Горького прямо с фронта. Они принесли с собой, как
простреленные шинели на плечах, романтику гражданской войны, героику
народа, с отчаянной отвагой разметавшего белые армии.
Лучшие произведения того первого этапа советской литературы напоены
поэзией героики пролетарской войны: Чапаев
Фурманова, Железный поток
Серафимовича, Виринея
Сейфуллиной, обаятельная поэма Багрицкого Дума
про Опанаса
, Партизанские повести
и Бронепоезд
Всеволода Иванова,
Города и годы
Федина, Любовь Яровая
Тренева, Разгром
Фадеева,
Первая конная
Вишневского, Улалаевщина
Сельвинского и многое другое.
Педагогическую поэму
Макаренко — поэму о героическом перевоспитании
человека — тоже можно отнести к романтике этих лет.
Существенно отметить, что позже, в тридцатых годах, героическая тема
гражданской войны послужила многим советским писателям, чтобы выразить, но
уже в новом идейном повороте, тот патриотический подъем, который нарастал
в нашей стране в связи с построением обороны, в предвидении второй мировой
войны. Таковы, например, роман Над Кубанью
Первенцева, Пархоменко
Вс.
Иванова, Одиночество
Вирты, Я сын трудового народа
Катаева, пьесы
Погодина Человек с ружьем
и Кремлевские куранты
.
Другое замечательное явление нашей литературы — Михаил Шолохов. Он
целиком рожден Октябрем и создан советской эпохой. Он пришел в литерату...
Закладка в соц.сетях
